Текст книги "Кремлевский гамбит (СИ)"

Автор книги: Владимир Неровитов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Однако признаться полковнику в том, что он знает историю негодяя, советник не мог. Ситуация сложилась патовая. Нужно было хитро подвести резидента к раскрытию этой тайны, выдав свое знание будущего за… за что? Советник задумался.

Он медленно опустил фотографию на стол, нахмурился, делая вид, что мучительно что-то вспоминает, и негромко произнес:

– Послушай, Игорь, помнится Вольф остался тебе должен. Не попробовать ли проверить мерзавца через него?

– Это займет время, – ответил Кузнецов.

– По официальным каналам действительно займет, – заметил советник, – а ты попробуй напрямую. Все-таки история с Ледниковыми не должна пройти для него бесплатно.

– Не так уж и бесплатно, если быть честными до конца, – ответил Кузнецов. – Но как и что там было, знают только на Лубянке.

– Уверен, ты имеешь право на личную просьбу, тем более, если это для дела.

Стрелец все-таки вспомнил: у Зински была любовница. И она была из ГДР.

* * *

Июнь 1973 года. Берлин. Министерство государственной безопасности ГДР

Глава восточногерманской разведки Маркус Вольф вертел в руках фото Джека Зински, пересланное ему советским резидентом из Бонна. На лице Вольфа застыло выражение хищника, готового к прыжку за своей главной добычей. Миша, как его звали коллеги по работе, недолюбливал Кузнецова, считал его слишком несговорчивым и слишком себе на уме. Но сегодня этот русский сделал Вольфу воистину царский подарок.

Директор Штази имел к Зински личные счеты. Это он стал причиной провала и палачом его лучшего агента в Сайгоне – Барб Шнайдер.

Отчаянная Барбара. Абсолютно не склонный к сентиментальности Вольф тем не менее не мог забыть, как впервые увидел девчонку, как назвал ее полным именем, а она с непередаваемой яростью, исподлобья глядя ему в глаза, ответила: «Я не знаю, кто такая Барбара! Зовите меня Барб! Повторить?»

Маркус вспомнил, как тогда расхохотался, он давно не встречал столь искреннего и страстного негодования и такой отчаянной отваги. Вольф уже успел привыкнуть ко всеобщей лжи, недоговоркам и желанию любой ценой похоронить всякий намек на реальное положение дел. Он жил в мире обмана и интересов. Девчонка бредила идеями и ценностями. На первый взгляд она казалась слишком колючей для тонкой агентурной работы. Но он знал, что со временем из нее получится суперагент.

Вольф не хотел отправлять ее во Вьетнам, как чувствовал, что добром это не закончится. Считал, что она еще не готова для самостоятельной полевой работы. Да и в принципе хотел поберечь. Но она сумела его переубедить. Так в Сайгоне появилась невероятно милая молоденькая медсестра из Красного Креста.

«Мне двадцать лет, товарищ генерал-полковник, – звенел в ушах Вольфа ее чистый, уверенный голос. – Кому, как не мне? Американские солдаты охотно делятся секретами с девочками, которые перевязывают им раны. Вы сами учили меня использовать уязвимости противника».

И он сдался. Уступил напору этой чертовой девчонки, чего до сих пор не мог себе простить. В Сайгоне, охваченном пожаром гражданской войны, Барб Шнайдер действительно стала идеальным разведчиком. Она элегантно вытаскивала информацию прямо у раненых офицеров секретных подразделений, которых пачками привозили в госпитали, и передавала ее в Берлин. Барб совершила невозможное. Благодаря ей Вольф знал о тайных операциях американского спецназа MACV-SOG все. Она месяцами слала в Берлин совершенно уникальные сведения.

До тех пор, пока ее дорогу не пересек Джек Зински.

Маркус Вольф не находил в себе сил отвлечься от мыслей о прошлом. За короткое время он полюбил Барб как собственную дочь. А сберечь не смог. И теперь благодаря Кузнецову у него появился редкий шанс закрыть этот счет.

Генерал закурил. Обычно сигарета доставляла ему удовольствие и ускоряла мыслительный процесс, но сегодня она раздражала. Вольф нажал на кнопку селектора и попросил адъютанта принести ему кофе. Он не хотел принимать поспешное решение, хотя каждая клетка его тела требовала немедленно броситься по следу этого подонка.

Найти человека, тем более такого специфического профиля, как у Зински, для человека уровня Миши было несложно, а для него самого – и вовсе пара пустяков. Ни одна разведка мира не имела такого количества тайных агентов в Западной Германии, сколько их было у Вольфа. Его «топ-шпионы» сидели в министерствах, судах, политических партиях и даже в самом Ведомстве федерального канцлера. Весь Бонн для Штази был как на ладони, прозрачный и цинично размеченный на квадраты.

Бесшумно вошел адъютант и поставил на край стола чашку крепчайшего черного кофе. Вольф даже не кивнул, продолжая смотреть в окно на серые берлинские крыши.

– Вот что, Зигфрид, – он наконец принял решение. – Соедините меня с Кузнецовым.

– Разрешите выполнять, товарищ генерал-полковник?

Вольф поморщился: солдафонские замашки помощника сегодня действовали ему на нервы, но он терпел Зигфрида за то, что тот был исполнительным, работоспособным и патологически верным. Последнее качество становилось все более редким.

Адъютант щелкнул каблуками и так же бесшумно, как и появился, исчез за тяжелой дверью. Буквально через пару минут на столе генерала негромко зажужжал аппарат секретной связи с Бонном. Вольф снял трубку, сделал глубокий вдох, загоняя ярость внутрь, и заговорил в своей привычной манере: на первый взгляд любезно, но не оставляя собеседнику шанса на возражение.

– Здравствуй, Игорь! Это Миша, – произнес Вольф на хорошем русском. – Уверен, ты ждал моего звонка. Поздравляю, твои мальчики сотворили чудо. Выпиши им премию.

Игорь Прокопьевич не ожидал, что Вольф отреагирует так быстро. Резидент подумал о том, что советник Басов в очередной раз оказался прав.

– Ты узнал его? – задал вопрос Кузнецов.

– Узнал.

– Кто это?

– Я скажу тебе, Игорь, но сначала хочу уточнить пару вопросов, – отметил генерал.

– Ладно, – Кузнецов не стал упираться. – Что ты хочешь знать?

Отношения с Вольфом у советского резидента были так себе, особенно после вербовки Ледниковых. Игорь Прокопьевич даже был вынужден лично передать немцу ультиматум от Андропова. Но уверенности в том, что Вольф отказался от самостоятельной игры, у него не было. Переделать этого хитреца Лубянке при всем желании было не под силу – слишком большую пользу приносил тот общему делу.

– Это он преследовал семью Кацолапова?

– Откуда ты знаешь?

– Игорь, прошу тебя, ты забыл, с кем разговариваешь⁈

– Прости, был не прав, – усмехнулся полковник.

– Должен сказать, этот твой финт с заявлением в криминальную полицию – та еще штучка. Посоветовал своим взять на заметку.

– Это все Басов, – Кузнецов не стал приписывать себе чужие заслуги.

– Что Басов?

– Басов придумал комбинацию.

– Этот советник, похоже, не в той структуре работает, – довольно рассмеялся Вольф.

– Я ему уже об этом говорил, – ответил Кузнецов.

– Выходит, что этот мерзавец в Бонне? – генерал перескочил на главную тему.

– В Бонне.

– Где?

– Неужели твои аналитики по листьям деревьев не смогли определить, где? – не сдержавшись, поддел руководителя Штази Кузнецов.

– А я никому не показывал.

«Ах вон оно как! – подумал Игорь Прокопьевич. – Значит, у тебя к этому американцу имеются личные счеты». Но вслух говорить не стал.

– Маркус, мне нужно только имя и приписка.

– Понимаю. А мне – место.

– Прячется в американском посольстве.

– Джек Зински – ЦРУ. Теперь тебе есть чем надавить на Бара, – рассмеялся Вольф. – А с этим козлом я сам разберусь.

Глава 18

ГЛАВА 18

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ТОРГ

Июнь 1973 года. Бонн. Дворец Шаумбург. Ведомство федерального канцлера

Шестого июня семьдесят третьего года президент ФРГ Густав Хайнеман подписал Закон о ратификации Основополагающего договора, проигнорировав отчаянные попытки Баварии оспорить его конституционность. А две недели спустя, двадцать первого июня, этот исторический документ официально вступил в силу. Две Германии наконец признали суверенитет и границы друг друга, открыв себе прямую дорогу в ООН. При этом Основополагающий договор не означал признания ГДР с точки зрения международного права.

Однако оппозиция в лице ХДС/ХСС восприняла это событие в штыки. По мнению консерваторов, этот документ абсолютно ничего не давал немцам. ГДР лишь пообещала в протоколах к Договору определенные улучшения в обмене письмами. В то время как важнейшие принципиальные вопросы – такие, как право на самоопределение, закон о гражданстве и единство нации – либо вообще не были включены в текст, либо были сформулированы двусмысленно. Кроме того, федеральное правительство, по мнению критиков, не смогло должным образом зафиксировать в договоре статус Западного Берлина.

Канцлер Брандт, как обычно с сигаретой в руке, носился по кабинету своего министра по особым поручениям Эгона Бара. Сизый табачный смог плотным облаком следовал за ним, но Вилли словно не замечал этого. Он был взвинчен, уязвлен до глубины души той яростной, почти площадной критикой, которую обрушили на него лидеры ХДС/ХСС после двадцать первого июня.

– Скажи мне, Эгон, неужели они не понимают, что это как раз и есть шаг к объединению страны? – Брандт резко остановился посреди кабинета, нервно стряхнув пепел прямо на паркет. – Мы дали разделенному народу шанс дышать, общаться, отправлять эти чертовы письма без страха! Неужели этого мало?

– Отчего же не понимают, – спокойно ответил Бар. – Отлично понимают. Но как ты думаешь, Вилли, когда еще появится такой выдающийся повод покрасоваться перед избирателем ради набора политических очков?

Эгон Бар устало потер переносицу. Он, в отличие от эмоционального канцлера, всегда оставался прагматиком. Кому, как не ему, архитектору новой восточной политики, было знать, на какое количество компромиссов пришлось пойти, чтобы Москва и Восточный Берлин вообще сели за стол переговоров. Консерваторы из ХДС/ХСС сейчас били по самым больным местам: по отсутствию четкого пункта о едином немецком гражданстве, по двусмысленности права на самоопределение и, главное, по уязвимому статусу Западного Берлина. Оппозиция вполне ожидаемо разыгрывала патриотическую карту.

Бар подумал о том, что иск баварского правительства, несмотря на кажущуюся антиправительственную направленность, на самом деле может иметь огромное значение для будущего Германии. Конституционный суд способен однозначно разъяснить компромиссные пункты Основополагающего договора, придав им необходимый смысл и превратив в руководство к действию. Но говорить об этом вслух не стал. Иногда Бар был суеверен.

– Консерваторы будут топтать этот договор до самых выборов, Вилли, – тихо заметил Бар, открывая папку с бумагами. – Ты ведь понимаешь, это борьба за власть. Сетовать по поводу беспринципности оппонентов – занятие для школьников и пенсионеров. Сейчас самое главное – чтобы Закон о ратификации устоял в Конституционном суде.

– Эгон, если ХДС/ХСС продолжит раскачивать лодку и кричать, что мы предали национальные интересы, судейские могут дрогнуть. Им нужна стабильность, а не предчувствие гражданской войны.

– Не могут. Ты горячишься, недооцениваешь наших лучших юристов. А в этом случае они прежде всего являются немцами и гражданами, – уверенно ответил Бар. – При всем накале страстей иск баварцев ведь никто не поддержал прямым действием. Да, воздух в Бундестаге погоняли, и все… По сути им нечего сказать. Одни только эмоции. Для домохозяйки фрау Мюллер это, может, и сойдет, но для суда… Посмотришь, мы выйдем из этого процесса сильнее! Намного сильнее!

Брандт подошел к окну, всматриваясь в залитый солнцем парк, и тяжело вздохнул:

– Конституция обязывает все органы власти стремиться к единству Германии! Баварцы настаивают, что, признав суверенитет ГДР, мы нарушили эту конституционную заповедь.

– Конституция обязывает нас стремиться к единству, но она не предписывает делать это исключительно путем изоляции Восточного Берлина, – Бар коварно усмехнулся. – Штраус требует невозможного – сохранять статус-кво времен холодной войны и делать вид, что ГДР не существует. Это ушедшая реальность. Мы признаем новую действительность ради блага конкретных немецких семей. И пусть граждане разделенной Германии в будущем сами решают, как им жить дальше. На руках у них будет документ, от которого можно оттолкнуться. Прости, но ты, Вилли, сам до конца не понимаешь, что тебе удалось сделать.

Канцлер обернулся. На его лице появилось выражение, которого так ждал Бар, – выражение непреклонной уверенности и воли к победе.

– Вот и отлично, – довольным голосом произнес министр. – У нас есть еще один срочный вопрос. Сегодня вечером я встречаюсь с послом Истоминым.

– Вот как, – настроение канцлера снова начало портиться. – Все-таки не удалось спустить на тормозах…

– Ты же понимаешь, пройти мимо такого подарка, какой американцы – я уж не знаю по какой причине – преподнесли русским, невозможно. А после того, как советник Басов обратился в криминальную полицию, сделать вид, что ничего не было, у нас не получится.

– Ну да, разумеется, – глава кабинета пристально посмотрел на Бара. – Разговор в конце концов пойдет о «третьей корзине», насколько я понимаю?

– В остальном у нас все гладко, – ответил министр. – Если не считать инцидента с семьей Кацолапова.

– И как мы станем выкручиваться из этой ситуации? – Брандт с силой потушил сигарету. – Американцы нас задушат. Да и избиратели чувствительно относятся к правам человека.

– А мы не станем, – загадочно произнес Бар.

– То есть? – Брандт замер посреди кабинета.

– Мы предложим им компромисс.

– Какой именно?

– Процедурный, – хитро усмехнулся архитектор новой восточной политики и с удовольствием откинулся на спинку стула.

– И ты полагаешь, их это устроит?

– Если и французы пойдут по такому пути, то – да. Несомненно. Кроме того, других вариантов просто нет. И в Кремле, я уверен, это отлично понимают.

Брандт автоматически вытащил из пачки новую сигарету, но прикуривать не стал, лишь вертел ее в пальцах, обдумывая слова министра. Идея процедурного маневра в рамках Хельсинкского процесса, где «третья корзина» о гуманитарном сотрудничестве и правах человека оставалась главным камнем преткновения между Востоком и Западом, была изящной. Американцы давили на Бонн, требуя жесткой позиции, но если разбить обсуждение на технические этапы в порядке строгой очередности и заручиться поддержкой Парижа, Вашингтону придется умыться и вести себя так, как будто ничего не произошло.

– Французы… Помпиду сейчас сам ищет противовес американскому диктату в Европе, – задумчиво произнес канцлер, и морщины на лбу разгладились. – Если Париж согласится на формальный принцип, Никсону действительно будет трудно обвинить нас в сепаратных сделках с Москвой. Но что конкретно ты скажешь Истомину? Русские не любят уловок, когда речь заходит об их внутренних делах.

– Я скажу ему, что мы против того, чтобы ставить в зависимость от «третьей корзины» судьбу Общеевропейской конференции. Что мы готовы зафиксировать гуманитарные принципы в формулировках, которые не будут выглядеть как прямое вмешательство в суверенитет СССР, – Бар заговорщически усмехнулся.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Советское посольство. Кабинет резидента Кузнецова

Полковник Кузнецов праздновал удачу. Благодаря подсказке советника Басова и помощи генерала Вольфа ему удалось в кратчайшие сроки идентифицировать личность преследователя семьи замминистра Кацолапова. Им оказался агент ЦРУ Джек Зински. На столе у резидента лежала папочка с вожделенным досье, которое ему любезно предоставил директор Штази. Круг замкнулся.

– Ну что, Костя, твой выход! – довольный Кацолапов похлопал друга по плечу. – Хотел бы я видеть лицо Норманна, когда ты предъявишь ему эти бумаженции!

– Да ладно, тебе, Игорь… Думаешь, они сами еще не в курсе, кто пугал мою жену и тещу? Олин ведь говорил, что контрразведка тоже пасла посольство США, – резонно заметил советник.

– Ну, знаешь, пасти они его пасли. А вот то, что смогли раскопать досье на мерзавца, совсем не факт, – уверенно заявил Кузнецов.

– Почему ты так думаешь?

– Американцы им ничего не дадут, к гадалке не ходи, слишком кровавый след тянется за этим мастером заплечных дел. Кстати, как думаешь, Зински это его настоящая фамилия?

Стрелец не имел однозначного ответа на этот вопрос. Как человек из будущего, он был совершенно уверен, что в историю, этот цээрушник войдет под именем Джек Зински. А как его назвали при рождении, скорее всего, общественность так и не узнает. Он помнил, что никаких сведений о семье американца в будущем ему не попадалось.

– Если честно, не знаю, может, и настоящая, а может – полевой псевдоним, – Стрелец рассматривал фотографии Барб Шнайдер.

Молодая красивая девушка с первого взгляда производила впечатление. Тонкие черты лица, огромные бескомпромиссные глаза, темно-русые волосы, забранные в конский хвост. Она была невероятно красива, притягательна, и перед ней была вся жизнь. «А вот то, что от нее осталось», – советник не мог без боли видеть снимок измученного зверскими пытками тела.

– Игорь, откуда у Вольфа этот кадр?

– Не знаю, – просто ответил резидент. – А спрашивать нет смысла. Больше, чем считает нужным, генерал все равно не скажет. Но могу тебя заверить, у Миши к подонку личный счет.

– Он сам тебе об этом сказал?

– Нет, он обменял эту папку на то, что мы не станем настаивать на выдаче Зински немецким властям. Вольф оставил за собой право самостоятельно разделаться с мерзавцем.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Французский ресторан в дипломатическом пригороде

Картины изувеченной Барб Шнайдер все еще стояли перед глазами Стрельца. К счастью, солнечный полдень несколько скрасил его состояние. Советник сидел за угловым столиком модного в Бад-Годесберге французского ресторана и лениво помешивал ложечкой остывающий после изысканного ланча черный кофе.

Напротив него расположился Олаф Норманн, доверенное лицо и правая рука Эгона Бара. Норманн, безупречно одетый молодой человек с цепким взглядом успешного правительственного чиновника новой волны, выглядел измученным. Борьба за ратификацию Основополагающего договора выжала из аппарата министра по особым поручениям все соки. Олаф отодвинул опустошенную тарелку и устало потер виски.

– Рад был пообедать с вами, советник, – чиновник сделал глоток минеральной воды. – Но, признаться, ваш звонок застал меня врасплох. У министра сегодня вечером тяжелейший чай с господином Истоминым. Нам сейчас, как вы понимаете, нелегко.

– Олаф, я уверен, вы справитесь, – ответил Стрелец.

Он, в отличие от окружающих, знал наверняка: Закон о ратификации Основополагающего договора не только будет одобрен Конституционным судом, но и обогатится целым рядом совершенно однозначных толкований, которые впоследствии сыграют ключевую роль в объединении Германии. В своем единогласно принятом решении суд охарактеризует Договор как особое соглашение: международно-правовое по форме, но фактически регулирующее исключительно внутригерманские отношения.

Суд обяжет все конституционные органы власти Федеративной Республики содействовать восстановлению немецкого единства, укажет, что признание ГДР с точки зрения международного права для Федеративной Республики исключено. Внутригерманская граница является лишь государственно-правовой границей – аналогично границам между землями внутри самой ФРГ. Кроме того, граждане ГДР смогут и впредь претендовать на гражданство Федеративной Республики.

Вердикт полностью устроит и кабинет Брандта, и оппозицию, несмотря на то, что последней не удастся добиться удовлетворения иска. Спустя совсем немного времени Йозеф Штраус заявит, что данное решение стало «переломным моментом в немецкой послевоенной истории и в политике воссоединения Германии». Но прямо сказать об этом собеседнику Стрелец не мог. Впрочем, до вынесения решения оставалось совсем немного.

– Я знаю, Олаф, что кабинет канцлера сейчас переживает горячие деньки. Именно поэтому мы и встретились за ланчем. Не хотел бы усложнять вашу и без того непростую повестку дня, но дело есть дело, – Стрелец подвинул к собеседнику плотный рыжий конверт без опознавательных знаков. – Хочу сэкономить время вашему шефу перед вечерним разговором с послом Истоминым. Чтобы их беседа сразу вошла в конструктивное русло.

Чиновник нахмурился, шестое чувство подсказывало ему, что в конверте находится проблема. Он не спешил прикасаться к нему:

– И что там? Новые требования Москвы по Западному Берлину?

– Там подарок, Олаф. Подарок, который Лэнгли преподнес и нам, и вам, – Стрелец подтолкнул конверт еще ближе к немецкому коллеге. – Не бойтесь, там нет ни сибирской язвы, ни чумы.

Норманн посмотрел на советника с недоумением, он не сразу сообразил, что тот шутит.

– Вы ведь в курсе по поводу неприятного инцидента у ворот американского посольства? – Стрелец не стал ждать, пока немец ответит. – Насколько нам известно, немецкая контрразведка заинтересована в установлении личности провокатора. А ваши американские друзья не торопятся делиться этой информацией. Мы в посольстве посовещались и решили восполнить этот пробел.

– Нам докладывали о каком-то дебоше у дипмиссии США, – Норманн осторожно взял конверт, распечатал его прямо на обеденном столе и достал снимки, сделанные лейтенантом Черновым. – Но при чем здесь американцы? Мало ли сумасшедших бегает по Бонну в тридцатиградусную жару?

– Этот сумасшедший имеет имя, – советник заговорил тише, при этом четко артикулируя каждое слово. – Его зовут Зински. Джек Зински. Официально он уволен из Госдепартамента США еще три года назад. На самом деле – действующий агент ЦРУ, костолом со специфическим профилем.

Норманн растерянно хлопал длинными ресницами. Он не знал, как правильно реагировать на слова русского.

– В списках дипломатов посольства в Бонне его, разумеется, нет, – продолжал Стрелец. – И дипломатического иммунитета на территории ФРГ, Олаф, у него тоже нет.

Помощник министра по особым поручениям всматривался в снимок, на котором Зински с перекошенным лицом орал, указывая пальцем на серый «Опель».

– Я полагаю, у Bfh тоже имеются фотографии мерзавца, который преследовал мою семью.

– Константин, я передам эти материалы в соответствующие службы, – неуверенно ответил немец.

– Ну, это я и сам могу сделать, коллега, – Стрелец наклонился навстречу собеседнику. – Взгляните на остальные документы!

Олаф Норманн вытащил досье, собранное парнями Вольфа. Когда помощник министра дошел до фотографии, на которой было запечатлено растерзанное тело Барб, ему стало плохо. Лицо Норманна в один миг посерело, а на висках выступили капли холодного пота. Советник не стал успокаивать своего визави. Вместо этого он произнес:

– Эту девочку звали Барбара, простите, Барб Шнайдер. Она была немкой. Ей было двадцать лет. То, что вы видите на снимке, сделал с ней Джек Зински. Теперь вы понимаете, что немецким властям, так же как и советскому посольству, есть о чем беспокоиться…

– Откуда у вас это?

– От друга. Он тоже, кстати, немец, – невозмутимо ответил Стрелец.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Конспиративная квартира Эгона Бара

Эгон Бар был вне себя. Не оттого, что через Олафа Норманна ему передал советник Басов. Он был в бешенстве оттого, что на своей собственной земле вынужден ехать на конспиративную квартиру на окраине Бонна, чтобы встретиться с советским послом Истоминым. Не приведи Господь, чтобы у кого-то вдруг появился повод заподозрить Германию в сепаратных переговорах с русскими!

Бар делал все, что было в его силах, для того чтобы восстановить суверенитет своей страны, но до этого еще было очень и очень далеко. С Алексеем Истоминым с самого начала его командировки в Бонн министра по особым поручениям связывали теплые отношения. Они вместе работали и над Московским договором, и над четырехсторонним соглашением, и над Основополагающим. За эти годы мужчины научились понимать друг друга с полуслова. Сегодня их ждал непростой разговор.

Истомин опаздывал.

Бар раздраженно расхаживал по скромно обставленной гостиной чужой квартиры, то и дело поглядывая на старинные напольные часы. Знойный боннский вечер проникал сквозь приоткрытые жалюзи, принося неприятные запахи раскаленного за день асфальта и пыли. Конверт с материалами на Джека Зински, переданный Басовым через Олафа Норманна, лежал на кофейном столике.

Министр остановился у стола, налил себе минеральной воды и залпом выпил. В этот момент за дверью в прихожей раздался условный стук, а вслед за ним появился гость. Истомин выглядел собранным и деловым.

– Прости за опоздание, Эгон, – Алексей Федорович устало посмотрел на немецкого коллегу и протянул руку для приветствия. – Боннские пробки – это полбеды. Пришлось задержаться на узле связи.

– Главное, что ты здесь, Алексей, – Бар пожал руку другу. – Присаживайся. Большой привет тебе от Вилли. Он… Мы все очень сожалеем…

Истомин бросил легкий летний пиджак на стул и с удовольствием опустился в глубокое кресло.

– Спасибо, что подошли к решению неприятного вопроса… элегантно, – добавил Бар.

– Инцидент с семьей заместителя министра случился на немецкой земле, – произнес Истомин. – Вам и решать, что делать с этим «призраком». Мы со своей стороны выяснили личность американского агента и передали твоему помощнику досье. Делайте, что хотите, но выцарапать его из посольства будет очень непросто. Да мы и не уверены, что он еще там.

– Мы тебе благодарны, Алексей, – продолжал Бар. – На фоне процесса, затеянного Штраусом, публичный скандал с американскими шпионами, угрожающими мирным гражданам на территории Федеративной Республики, мог стать последней каплей. До вердикта Конституционного суда оппозиция находится на низком старте.

– Есть человек, который имеет к Зински личные счеты за девочку Шнайдер, – чуть помедлив произнес советский дипломат. – Нас это устраивает.

– Долг платежом красен, – с облегчением усмехнулся Бар. – Мы поддержим вас в Хельсинки процедурно.

– Я правильно понимаю? Сверху в низ по повестке дня?

– И с оговорками о суверенитете, – кивнул Бар. – Против этого у американцев не найдется аргументов. Было бы хорошо, если бы нас поддержали французы, – закончил Бар.

– Уже, – усмехнулся Истомин.