Текст книги "Кремлевский гамбит (СИ)"

Автор книги: Владимир Неровитов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Из-за полного отсутствия окон, специфической системы звукоизоляции и низкого потолка собеседники чувствовали себя неуютно. Арсению Дмитриевичу даже слегка закладывало уши, а во рту собиралась слюна. Он судорожно сглотнул.

– Надеюсь, Костя, твой маневр с Парижем, – нарушил молчание Кацолапов, аккуратно протирая стекла очков шелковым платком, – не вернется к нам бумерангом и не накроет с головой… Ведомство Брандта в панике, французы ничего не понимают, немецкие промышленники бьют в колокола, американцы пойдут на все, чтобы финальный аккорд остался за ними. Киссинджер не отступит от гуманитарного блока.

– Киссинджер не отступит, – подтвердил советник, – но мы на это и не рассчитывали. Наша задача – сделать так, чтобы решение по первым двум «корзинам» не ставилось в зависимость от третьей. Нужно убедить ключевых участников Совещания, что действовать имеет смысл строго по повестке дня – сверху вниз – а не наоборот. В конце концов СССР выступил с инициативой общеевропейской конференции ради фиксации послевоенных границ.

Посол Истомин опустил ладонь на стол, согласно кивнув:

– Если Вашингтон не сможет сорвать Совещание, а мы это видим, – уже не сможет. Немцы пойдут на попятную, французы – себе на уме, слабое звено – это Британия, но поздно перестраиваться. Слишком мало времени осталось до открытия. Значит, они будут давить в процессе.

– Ну да, логика простая, – заметил резидент Кузнецов, – раз уж в вопросах нерушимости послевоенных границ – в «первой корзине» – им придется зафиксировать статус-кво и признать установившуюся территориальную реальность в Европе, они потребуют компенсацию. Права человека, свобода передвижения и информации – идеальный политический размен. Симпатии избирателей в кармане.

Стрелец наблюдал за коллегами. Как дипломаты высочайшего класса, они безупречно видели карту текущего момента холодной войны. Но они видели ее с позиции своего семьдесят третьего года, а он – из первой четверти XXI века. Для них «права человека» были новым идеологическим лозунгом Запада, а для него – ценностью поколения, к которому принадлежал сам изначально по праву рождения. Но сейчас, в душной коробке «Аквариума», личные убеждения приходилось подчинить жесткой логике выживания государства.

– Наша позиция должна быть следующей, – негромко произнес Стрелец, дождавшись паузы. – Нам не стоит соглашаться с «третьей корзиной» без жестких оговорок о суверенитете, иначе любой наш шаг внутри страны – от паспортного режима до закрытия какой-нибудь провинциальной газетенки – автоматически превратится в нарушение подписанного нами же итогового соглашения, каким бы оно в финале не оказалось. Для этого нам и потребуется прежде всего помощь Германии и Франции.

Кузнецов, до этого молча куривший в дальнем углу стола, хмыкнул, стряхивая пепел:

– Леонид Ильич увлечен идеей фиксации итогов Великой Отечественной войны. Для него признание нерушимости границ, признание ГДР и линии Одер – Нейсе – это личный триумф, ради которого он готов пойти на уступки в «гуманитарных пустяках».

– Тем временем это открывает ворота для прямого вмешательства во внутренние дела, – задумчиво произнес Кацолапов.

– Арсений Дмитриевич, – задал вопрос Стрелец, – вы знаете способ, как выкинуть из повестки дня «третью корзину»?

– Есть один, – немного подумав, ответил замминистра.

– И какой же?

– Отказаться от конференции.

В «Аквариуме» повисла густая, еще более осязаемая тишина. Истомин замер, перестав греметь ложечкой в стакане с чаем, Кузнецов медленно выпустил струю дыма, не сводя глаз с Кацолапова. Предложение замминистра прозвучало как гром среди ясного неба: поставить под удар многолетние усилия советской дипломатии и личную мечту Генсека ради того, чтобы не пустить американцев за «железный занавес».

– Вы же понимаете, что это невозможно? – посол Истомин посмотрел на коллег.

Каждый из присутствовавших в «Аквариуме» знал: машина разрядки международной напряженности запущена вовсю. Между СССР и США подписаны договоры о сокращении стратегических вооружений и недопущении ядерной войны. На бумаге все было гладко, но страх, посеянный в душах людей десятилетиями холодной войны, по-прежнему требовал осязаемых гарантий. Сторонам все еще было крайне трудно пересесть с ракет за стол переговоров. Они либо выдвигали нереальные требования, либо делали все, чтобы похоронить договоренности под ворохом бюрократических процедур.

– Почему невозможно, – заметил Стрелец, – еще как возможно. Вот нашлись же смельчаки, отправили угонщика Гордеева на Западный Берлин…

– Константин Иванович, – ответил Истомин. – Это – крайности!

– Не согласен, – парировал советник.

– Поддержу Костю, – заявил Кузнецов. – Если Брежнев объявит на Политбюро о необходимости заморозки «Программы мира», многие будут рады. Думаю, большинство.

– Ну, вам, конечно, виднее, – буркнул Кацолапов, намекая на тотальность контроля в обществе со стороны КГБ.

Игорь Прокопьевич пропустил реплику замминистра мимо ушей.

– Вот только с Леонидом Ильичом нам придется распрощаться, – добавил он. – Власть в стране перейдет к ястребам, а там и до новой войны рукой подать.

– И что вы предлагаете? – замминистра пристально посмотрел на Кузнецова.

– Да ничего особенного! Играть теми картами, которые сданы, – усмехнулся резидент. – Костя, организовав статью в Le Monde, загнал немцев в ловушку, но и мы недалеко ушли. Нас, как это ни печально, загнала туда…

– … разрядка, – рассмеялся Стрелец.

– Именно, – кивнул Кузнецов.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Посольство СССР

Когда тяжелая, обитая звукоизоляционным слоем дверь «Аквариума» со специфическим хлопком наконец распахнулась, Стрелец поспешил сделать глубокий вдох. За пределами секретной комнаты воздух, по крайней мере, циркулировал, избавляя от давящего ощущения абсолютно замкнутого пространства.

Кацолапов вышел следом, на ходу пряча шелковый платок в карман пиджака и слегка потряхивая головой, как после бассейна, – заложенность в ушах после герметичной комнаты проходила неохотно.

В конце длинного, устланного ковровой дорожкой коридора их уже ждал человек Кузнецова. Парень стоял у окна, держа в руке листок бумаги, и по его излишне вытянутой, напряженной осанке Стрелец мгновенно понял: что-то пошло не так. Посольские сотрудники, тем более те, кто относился к резидентуре, умели сохранять маску бесстрастия, но сейчас офицер едва сдерживал волнение. Сделав шаг навстречу полковнику, он начал негромко докладывать.

По мере того как он говорил, лицо Игоря Прокопьевича каменело.

– Сообщите всем! – приказал Игорь Прокопьевич.

Молодой офицер посмотрел на дипломатов и, понизив голос до регламентированного полушепота, произнес:

– Арсений Дмитриевич, Константин Иванович, из комендантской группы просили передать. Срочно. Десять минут назад на коммутатор поступил звонок от Альбины Арсеньевны.

Кацолапов замер на полуслове, так и не договорив какую-то бытовую фразу, обращенную к послу Истомину. Его брови сошлись у переносицы.

– Из дома? – резко спросил замминистра.

– Нет, Арсений Дмитриевич. Из города. Они с Мирославой Семеновной и вашей внучкой находятся в вестибюле отеля Rheinhotel Dreesen. На Штернштрассе женщины обнаружили демонстративную слежку. Преследователь вел себя нагло, шел шаг в шаг. Альбина Арсеньевна приняла решение спрятаться в отеле. Городское такси брать побоялись. Просили прислать нашу дежурную машину с ребятами из охраны.

Стрелец почувствовал, как внутри все замерло.

– Где они сейчас? – требовательно спросил он. – С ними все в порядке?

– Константин Иванович, все в порядке, через пару минут ваша семья будет в посольстве. Наша машина уже на месте, – для пущего спокойствия добавил офицер.

Советник посмотрел на тестя. Первая реакция Кацолапова оказалась неожиданной. Замминистра не стал кричать. Он медленно снял очки, словно они внезапно стали ему мешать, и аккуратно, с какой-то механической точностью сложил дужки. Лицо Арсения Дмитриевича превратилось в гипсовую маску. Кожа вокруг губ побелела. В глазах человека, пережившего войну, сталинские чистки и десятилетия дипломатических баталий, запульсировала ярость.

– На глазах у ребенка, значит… – негромко, почти ласково произнес Кацолапов. Его голос прозвучал так свирепо, что офицер невольно отступил на полшага. – На глазах у семилетней внучки заместителя министра иностранных дел Советского Союза. В Бонне. В столице суверенного государства, которое только что стало нашим стратегическим партнером в Западной Европе.

Он повернулся к Кузнецову. Тот держал в руке сигарету, но прикуривать не торопился, внимательно оценивая состояние Кацолапова.

– Игорь Прокопьевич, – Арсений Дмитриевич посмотрел на резидента в упор, и в его тоне не осталось ни капли привычной вальяжности. – Твои люди доставят мою жену, дочь и внучку в посольство в целости и сохранности. Это не обсуждается. Но я хочу знать, кто… Кто устроил… сафари на мою семью?

– Вероятно, новый начальник резидентуры ЦРУ перепутал Бад-Годесберг с джунглями Лаоса, – ответил резидент. – Он, похоже, думает, что здесь ему позволено не меньше чем в Индокитае!

– Костя, твоя французская утечка с трубами больше не политическая утка. Ты хотел подтолкнуть немцев навстречу Москве? Теперь ты обязан запереть их в этой ловушке наглухо. Если американцы решили поднять ставки до уровня личных угроз – мы ответим.

Глава 15

ГЛАВА 15

ТЕСТЬ И ЗЯТЬ

Июнь 1973 года. Бонн. Советское посольство. Кабинет резидента

Слежка за советскими дипломатами и членами их семей во время холодной войны не считалась чем-то из ряда вон выходящим. За ними следили в странах пребывания точно так же, как советские спецслужбы контролировали каждый шаг иностранцев в Москве. Как и предписывали негласные правила, все было симметрично. Но то, что произошло сегодня с Альбиной и Мирославой Семеновной, являлось демонстративным актом устрашения. С этим требовалось разобраться.

Кузнецов тем временем уже расспрашивал посольского водителя. Шофер негромко докладывал резиденту детали, но ничего нового по сравнению с тем, что сообщила Альбина, добавить не смог. К тому моменту, когда комендантская группа подъехала к Rheinhotel Dreesen, никого похожего на персонажа, описанного женой советника Басова, уже не было. Выражение лица Игоря Прокопьевича транслировало высшую степень озабоченности. Он затушил сигарету о чугунную урну у входа и вернулся в здание дипмиссии.

Успокоив семью, Стрелец вернулся в резидентуру. Полковник Кузнецов, сидя в собственном кабинете в облаке густого сигаретного смога, размышлял, как ему лучше разрешить сложившуюся ситуацию. Официальные протесты или ноты не имели особого смысла, доказательств, что преследователь имел отношение к немецкой контрразведке, не было никаких. Соответственно, и говорить было не о чем. Начать скандал без улик – значит выставить себя параноиками и дать повод для ответных претензий в Москве.

Стрелец бесшумно закрыл за собой дверь и присел на свободный стул напротив резидента.

– Дома, – негромко сообщил он. – Танечка, слава Богу, ничего толком не поняла и с восторгом рассказывает деду, в каком красивом доме они побывали. Альбина отпаивает Мирославу Семеновну чаем. Арсений Дмитриевич настаивает на том, чтобы девочки вернулись в Москву вместе с ними.

Кузнецов медленно стряхнул пепел в переполненную хрустальную пепельницу. Даже через дымовую завесу советник видел, как напряжен товарищ.

– Дерьмово, – только и произнес полковник. – И что Альбина, согласилась?

– Нет, конечно, – задумчиво ответил Стрелец. – Хотя я и сам подумываю: возможно, Арсений Дмитриевич прав, и будет лучше, если они и вправду проведут каникулы на родине.

– Чтобы правильно ответить на этот вопрос, Костя, надо понять, против кого была направлена эта акция: против тебя или против Кацолапова.

– Или против посольства в целом… – добавил советник.

– Нет, – резидент отрицательно покрутил головой, – это личное послание.

– Тогда к гадалке не ходи, Игорь. Это мне ответочка за Le Monde. И уши растут от американцев. Интересантов больше нет.

– С языка снял, Константин Иванович. Пока ты отвозил родных домой, я пришел к аналогичному выводу. Перед нами теперь два вопроса: как им предъявить и действовали ли они собственными силами либо пользовались услугами немецкой контрразведки.

– Пустой номер, Игорь! Американцы откажутся сразу, сославшись на запрет вести оперативную деятельность на территории Федеративной Республики, – уверенно заявил Стрелец. – Дескать, их резидентура в Бад-Годесберге занимается исключительно аналитикой и связью с Бундесвером, а на улицах Бонна у них нет ни одного агента просто потому, что их там не может быть. Поймать Лэнгли за руку на немецкой земле будет очень и очень сложно.

– Формально к твоим словам не подкопаешься, – согласился Кузнецов, туша сигарету. – Козла этого мы не нашли, хотя мои парни тщательно прошерстили окрестности…

– А слова Альбины против профессионального лжеца Худа ничего не стоят, – закончил Стрелец.

– Вот именно. У нас на руках ничего нет, – резидент рассуждал вслух. – Но и оставить без реакции этот акт устрашения мы не можем. Официальный Бонн должен понять: если американская резидентура продолжит устраивать здесь дикое поле, СССР пересмотрит не только условия газовой сделки.

Стрелец усмехнулся, и в его глазах появилось нечто, напоминающее озарение. Он выбирал, за какую струну западногерманской политики стоит дернуть, чтобы Ведомство канцлера Брандта само без официальных нот протеста устроило американцам образцово-показательную головомойку.

В то, что Советский Союз будет вносить изменения в экономические соглашения, он не верил. Другое дело – класть яйца в разные корзины и допустить до проекта газификации Европы сибирским топливом конкурентов. Это выглядело куда реальнее, хотя тоже маловероятно. Советская бюрократическая машина, когда все было согласовано, работала как часы, но запрягала долго. Поэтому при любом раскладе у Федеративной Республики была фора. Но проверять терпение СССР немцы не решатся – слишком большие деньги вложены. Стрелец был уверен на что процентов.

– Послушай, Игорь, – на ходу формулируя ускользающую мысль, заговорил советник, – а если нам перевести этот инцидент в рамки, не связанные со спецслужбами…

– С этого момента поподробнее, – встрепенулся Кузнецов.

– Например, Мирослава Семеновна или Альбина напишет заявление в полицию, о том, что их преследовал, не знаю… грабитель, извращенец, маньяк, в конце концов… У нас есть четкие приметы: вертлявый, худой, рыжеватый, песочный пиджак, панама, наглое поведение средь бела дня в самом центре столицы.

– Ну знаешь, специалист наружки на то и специалист наружки, чтобы утром выглядеть как гаер, а вечером… как дама. И наоборот.

– Неважно, дело совсем не в этом.

Кузнецов замер с зажигалкой в руке, и его глаза озарила вспышка понимания. Через секунду на лице полковника проступила хищная улыбка профессионала.

– Черт возьми, Костя, – а ведь это гениально, – резидент наконец прикурил очередную сигарету и глубоко затянулся. – Никакой политики, но защитить советских граждан от местного криминала они обязаны. От официального заявления о попытке нападения на жену и дочь заместителя министра иностранных дел СССР полиция Бонна отмахнуться не сможет при всем желании. Начнется официальное расследование.

– Именно. Полиция опросит свидетелей: учителей, школьников, персонал отеля и так далее… Из-за статуса заявителей работать они будут тщательно, – продолжал Стрелец.

– И в конце концов выйдут либо на самих себя либо на американцев, – расхохотался полковник.

– Сделаем аккуратный слив в прессу. Без фамилий, самую суть, – продолжал советник. – Немецкие газетчики зубами уцепятся за новость. Только представь себе заголовки: «В самом безопасном квартале столицы злодей преследует жен высокопоставленных советских дипломатов». А мы в нужный момент аккуратненько подкинем им Худа.

– А тесть твой согласится? – Кузнецов пристально посмотрел на друга. – По-моему, он закусил удила.

– Арсений Дмитриевич, конечно, сейчас вовсю машет шашкой, – с улыбкой ответил советник. – Но он слишком опытный аппаратчик, чтобы не оценить ситуацию и не воспользоваться ей. Уверен, поворчит, побурчит, но добро даст.

Кузнецов весело рассмеялся, хлопнув ладонью по столу:

– Представляю рожу этого идиота Худа! Знаешь, их прежний резидент, хотя и попил мне крови, но действовал более или менее в рамках правил. А этот – непонятно откуда вылез – понятий ноль. Вот еще что, Костя, звонок Истомина Бару будет совсем нелишним. Пусть поставит его в известность, что советское посольство очень хочет знать, кто охотится за нашими женщинами на немецких улицах.

* * *

Июнь 1973 года. Бонн. Квартира политического советника Басова

Дома Стрелец застал напряженную атмосферу. Страхи, вызванные преследованием, как будто улеглись, но в воздухе по-прежнему пахло грозой. Кацолапов в категорической форме настаивал на том, чтобы дочь и внучка вернулись в Москву, пока все не уляжется.

– Арсений Дмитриевич, не нагнетайте, – спокойно произнес Стрелец. – Кузнецов выставил усиленную охрану вокруг нашего дома. Кроме того, всего, чего хотели, организаторы провокации уже добились. Больше никакая опасность девочкам не угрожает.

Кацолапов медленно повернул голову. В его бульдожьем взгляде читалось простое и ясное намерение уничтожить врага.

– Это полумеры, Костя, – четко артикулируя каждый слог, заявил тесть. – И ты, и твой полковник Кузнецов слишком увлеклись своими шпионскими шахматами. Доигрались до прямых угроз моей семье.

– Но это и моя семья, Арсений Дмитриевич, – разозлился советник. – Не стоит забывать!

– Вы все здесь – моя семья! – в привычной безапелляционной манере продолжал замминистра. – И я не собираюсь ждать, пока «песочные пиджаки» перейдут от демонстративных запугиваний к прямым действиям.

Арсений Дмитриевич подался вперед, опершись ладонями о колени. В каждом его движении сквозила непоколебимая уверенность в собственной правоте:

– Завтра же Альбинка и Танечка улетят в Москву. Пока ты не выяснишь, кто стоит за этой провокацией, моя семья будет находиться там, где этим подонкам, кто бы они ни были, до нее не дотянуться. Это не обсуждается.

Стрелец внутренне подобрался. Он прекрасно понимал мотивы тестя, но как человек из XXI века, привыкший к совершенно иным границам в семейных отношениях, не мог проглотить этот приказной тон. Да и для разработанного им плана поспешное бегство семьи из Бонна выглядело бы как явное признание поражения перед противником. Возможно, если бы он был уверен, что опасность по-прежнему существует, он бы иначе отреагировал на слова Кацолапова, но советник не сомневался: перед хвостом стояла только одна задача – передать послание ему. Именно ему. И он ее выполнил.

– Арсений Дмитриевич, при всем уважении, – Стрелец выдержал тяжелый взгляд замминистра. – Решение о том, уезжать или оставаться, вольна принимать только Альбина. Она моя жена. Она взрослый человек, в конце концов. И выбор это – ее право, а не приказ из министерства.

Кацолапов нахмурился, его лицо потемнело от гнева.

– Константин, ты забываешься! Ты рассуждаешь как безответственный мальчишка, а не как советский дипломат. Речь идет о безопасности моих близких…

– Наших близких, – автоматически поправил его Стрелец.

– О безопасности нашей семьи, – совершенно неожиданно раздался спокойный голос Альбины.

Мужчины подскочили одновременно. Альбина стояла на пороге гостиной. Она уже успела переодеться в домашнее платье, волосы были гладко зачесаны назад. На ее бледном лице не было ни капли страха – только то самое фамильное кацолаповское упорство, которое Стрелец ценил в ней не меньше красоты.

– Я никуда не собираюсь, папа, – молодая женщина прошла вглубь комнаты и села на подлокотник дивана рядом с мужем, положив ладонь ему на плечо. – Спешный отъезд жены политического советника и семьи заместителя министра иностранных дел СССР накануне первого этапа Общеевропейской конференции – это слишком щедрый подарок для наших врагов. Непременно найдутся желающие написать, что советская сторона эвакуирует семьи перед каким-то кризисом. Я остаюсь с мужем.

– Альбина, это безумие! – Кацолапов резко поднялся с кресла. – Твоя мать права, вы не понимаете, с кем имеете дело! Между тем я навел справки: этот новый американский резидент – обезьяна с гранатой! У него полностью отсутствуют тормоза!

Стрелец перехватил пальцы жены, чувствуя, как они слегка подрагивают, несмотря на ее воинственный вид. Ситуация заходила в тупик, и нужно было срочно искать компромисс, который устроит разгневанного тестя и позволит погасить скандал без излишней паники и ущерба для дела.

– Арсений Дмитриевич, Альбина, послушайте меня, – Стрелец поднял руку, призывая к тишине. – Есть промежуточный вариант. Давайте все-таки отправим в Москву на каникулы Танечку. Ребенок проведет лето с любимыми бабушкой и дедушкой, будет наслаждаться природой Подмосковья, познакомится с соседскими ребятами на дачах. А Альбина останется здесь, со мной.

Замминистра замер посреди комнаты, обдумывая предложение. Мысль о том, что маленькая Танечка будет под присмотром на подмосковной даче, явно пришлась ему по душе. Напряженная складка между его бровями чуть разгладилась. Он выжидательно посмотрел на дочь.

Альбина опустила глаза, всматриваясь в замысловатый узор на ковре. Расставание с девочкой давалось ей тяжело, но логика мужа была понятна.

– Мне надо подумать, Костя, – тихо произнесла она, не поднимая глаз. – Надо уложить все в голове. Дай мне пару часов.

– Разумеется, милая, – кивнул Стрелец. – Только ты можешь принять это решение. А пока ты будешь думать, нам с Арсением Дмитриевичем нужно обсудить еще один… специфический вопрос.

Тесть удивленно вскинул брови.

– Неужели мы еще не все обсудили?

– Арсений Дмитриевич, – продолжил Стрелец, закрывая за женой дверь. – Нам нужно подать заявление…

– Заявление? Какое к черту заявление? Кому? В МИД ФРГ? Мы же сошлись на том, что ноты без улик – это пустой звук. Или вы со своим Кузнецовым решили еще и посольство выставить на посмешище⁈

– В МИД, Арсений Дмитриевич, мы писать не будем, – Стрелец коварно усмехнулся. – Мы заявим в криминальную полицию Бонна. Напишем банальное заявление от пострадавших гражданок. Только придадим ему соответствующий оттенок.

Кацолапов на секунду лишился дара речи, глядя на зятя так, словно тот предложил слетать на Луну.

– В полицию? Костя, ты бредишь? Мы – дипломаты великой державы. Какая, к черту, криминальная полиция?

– Самая обыкновенная, – Стрелец закинул ногу за ногу. – Мирослава Семеновна и Альбина официально заявят, что на Штернштрассе их преследовал неизвестный мужчина. Поведение наглое, шел шаг в шаг, пытался настичь женщин с ребенком в пустом переулке. Укажем приметы извращенца. Маньяка, если хотите.

– Маньяка? – зарычал Кацолапов. – Ты совсем с ума сошел? Хочешь выставить наружку ЦРУ сексуальными домогателями?

– Арсений Дмитриевич, – советник наклонился вперед, – теряете хватку. – Мы никого никем не собираемся выставлять. Наша задача – найти способ при отсутствии улик все-таки указать Ведомству канцлера на беспредел, творящийся под самым носом федеральных властей.

– На бес… что? – Кацолапов пристально посмотрел на зятя.

– … на беспредел, – Стрелец понял, что допустил оплошность, использовав словечко из будущего. Требовалось срочно исправлять ситуацию. – Детектив один немецкий смотрел и там услышал новое выражение, никак не мог перевести, а потом сложилось.

– Надо будет запомнить, – одобрительно кивнул головой тесть. – Емкое определение!

– Так вот, возвращаясь к нашим баранам, – советник упорно гнул свою линию, – начнется официальное расследование. Возбудятся журналисты. Пойдут первые результаты. Мы тихонько направим гнев газетчиков по нужному адресу, и в результате Ведомство канцлера будет вынуждено реагировать, ведь потерпевшие – хоть и домохозяйки, но совсем не обычные.

Стрельцу понравился собственный каламбур. Кацолапов напряженно молчал. Впутывать семью ему категорически не хотелось, но и делать вид, что ничего не произошло, он не мог.

– Пожалуй, ты прав, Костя, – с некоторой неохотой вынужден был признать Арсений Дмитриевич, его лицо наконец расслабилось. – От заявления о нападении на семью советского замминистра полиция Бонна отмахнуться не посмеет. Никто, конечно, не схватит этого любителя песочных пиджаков – для этого он действительно должен быть или маньяком, или грабителем, а никак не шпионом. Но сама ситуация, особенно если придать ей нужный оттенок в СМИ, поставит правительство Брандта в неудобную позицию перед СССР. Накануне непростых дебатов в Хельсинки – это отличный таран. Браво, зятек!

Стрельца передернуло от этого чертова «зятька», но вслух говорить он ничего не стал. Советник смотрел на тестя и думал о том, что для достижения цели ему уже удалось задействовать такой элемент, как страх – немецкие промышленники до смерти испугались упустить миллиарды из-за перспективы французского маневра.

Теперь, пользуясь недальновидностью и самонадеянностью американского резидента, он добавит в коктейль стыд и неловкость, заставив Ведомство канцлера оправдываться за инцидент на Штернштрассе. Но этого недостаточно. В наборе инструментов непременно должно было найтись нечто позитивное, нечто, что будет восприниматься как награда. В политических играх, как и в жизни, нельзя постоянно бить хлыстом; партнеру, которого ты изящно подталкиваешь к нужному решению, необходимо вовремя показать сочный и спелый плод.

– Костя, кончай витать в облаках! – прогремел Кацолапов, заставив Стрельца мгновенно вернуться к реальности.

– Простите, задумался…

– Я не хочу, чтобы наши женщины ходили по полицейским участкам. Это не рассматривается, – тесть жестко посмотрел на советника, отсекая любые возражения. – И оформи это обращение в полицию как политическую комбинацию посольства.

Спорить Стрелец не собирался. Опытнейший Кацолапов, даже оценив изящество задумки, оставался верен номенклатурному инстинкту: советские дипломатические семьи высшего ранга не должны светиться в учреждениях типа уголовной полиции. Это было бы нарушением негласно установленного порядка вещей.

– Им и не придется. Кузнецов выделит человека, который не только отнесет заявление, но и будет осуществлять все коммуникации от имени, так сказать, потерпевших. Я о другом думаю, – заметил советник.

– И о чем же?

– Нам нужна плюшка.

– Что нам нужно?

– Плюшка, – усмехнулся Стрелец. – На конце должен быть приз за правильную линию поведения.

– Зятек, – от всей души хохотнул замминистра, – кажется, тебя уже пора начинать бояться.

– Учителя хорошие, – советник посмотрел в глаза тестю. – Арсений Дмитриевич, бояться не стоит, а вот «зятьком» постарайтесь, пожалуйста, больше не называть.

Кацолапов не спеша прикурил, демонстративно обдумывая просьбу зятя. Он и сам уже не раз ловил себя на мысли, что стоило бы избавиться от этого дурацкого обращения, но никак не выходило. Во-первых, ему нравилось, как Басов реагирует, а во-вторых, для Арсения Дмитриевича это был самый простой способ напомнить окружающим об иерархии в семье. «Но, очевидно, то время прошло», – подумал он.

Перед Арсением Дмитриевичем сидел не молодой карьерист, удачно женившийся на министерской дочке, а самостоятельный, опасный и расчетливый игрок, который уже и сам научился не только формулировать правила, но и устанавливать их.

– Что же, принято. Я простараюсь, – замминистра медленно выпустил струю дыма и совершенно серьезно добавил. – Но и ты не обижайся, если где-нигде проскочит. В моем возрасте новые привычки приживаются медленно.

– Договорились, – Стрелец вздохнул с облегчением. – Предлагаю вернуться к последнему вопросу. Что по поводу приза?

– Ну ты… брат, устроил «Спортлото»! – Арсений Дмитриевич нашел в себе силы переключиться.

Стрелец удовлетворенно улыбнулся.

– Мы должны подкинуть им встречную любезность. Без вас, без одобрения с самого верха я это сделать не могу.

– Костя, мы и так им уже напихали «плюшек», как ты говоришь, выше всякой возможности. Даже согласились включить в повестку дня эту чертову «гуманитарную корзину», боюсь, что нам нечего больше предложить. Лимит уступок исчерпан.

– Почему бы не пообещать им доступ к общему рынку СЭВ? В перспективе! Потребительских товаров у нас и так и так не хватает. Начнут с импорта, поставят сервис, обучат наших специалистов, построят свои фабрики в СССР. Почему нет?

– Костя, ну ты же понимаешь, что ни я, ни Андрей Андреевич, ни даже Леонид Ильич революцию за три дня не сделаем. Для того чтобы запустить разрядку, Брежнев съезд провел, целую «Программу мира» принял, а ты хочешь за так и сразу.

– Арсений Дмитриевич, если мы выложим готовое щедрое предложение, во-первых, нам никто не поверит, а во-вторых, посчитают, что мы в слабой позиции, – советник сделал небольшую паузу. – Приманка должна быть насколько масштабная, настолько и перспективная, требующая значительных усилий во времени…

– Ах ты, черт, скоро «хитрого Генри» переплюнешь! – от чистого сердца рассмеялся Кацолапов. – Ладно, будет тебе морковка!