Текст книги "Кремлевский гамбит (СИ)"

Автор книги: Владимир Неровитов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Кремлевский гамбит 1

Глава 1

ГЛАВА 1

ИНТЕРЕСЫ

Генсек Брежнев не любил летать. Однако добраться до Вашингтона другим способом человеку его статуса и положения едва ли было возможно. Если только морем, но этот вариант не рассматривался в принципе. Для подобного предубеждения у Леонида Ильича имелись веские основания. Еще будучи Председателем Президиума Верховного Совета СССР, Брежнев чуть не погиб в небе: во время официального визита в Африку его самолет над Алжиром атаковал французский истребитель.

Инцидент произошел в ста тридцати километрах от города Алжира на высоте свыше восьми тысяч метров и оставил самые неприятные воспоминания. Француз несколько раз обстрелял советский гражданский борт, и только мастерство пилота Бориса Бугаева спасло жизнь Леонида Ильича. Тогда разгорелся довольно серьезный международный скандал, но последовавшие за этим масштабные события отвлекли внимание общественности. Публика быстро забыла об акте воздушного бандитизма, чего нельзя сказать о самих участниках перелета. Более или менее приемлемого объяснения случившемуся французская сторона так и не дала.

Погода за окном стояла отвратительная. Прогноз по всему маршруту был еще хуже. Даже встал вопрос об отмене рейса. Мнения в окружении советского лидера разделились. Брежнев, несмотря на свою нелюбовь к авиации, не хотел начинать высокий государственный визит со срыва программы. Слишком дорого ему дался этот прорыв на международной арене. Холодная война изменила восприятие СССР на Западе: из союзника и победителя фашизма страна превратилась в главного геополитического антагониста. Теперь влияние Москвы безоговорочно признавали лишь в соцлагере, а также в ряде развивающихся стран Африки, Азии и Латинской Америки.

Советский Генсек видел положение дел иначе. Он стремился любой ценой превратить непримиримое соперничество во взаимовыгодное сотрудничество. Показывать идеологическому противнику, что он испугался грозы, в планы Леонида Ильича точно не входило.

Не все члены Политбюро, приехавшие во Внуково провожать Генсека за океан, разделяли его оптимизм. Некоторые и вовсе рассчитывали на несчастный случай над Атлантикой. Отправляясь с официальным визитом в Вашингтон, Брежнев шел по тонкому льду: перспектива оставалась туманной, а за спиной зрело недовольство.

Уверенности придавали два обстоятельства. Во-первых, предназначенные для подписания документы были заранее проработаны до последней запятой. Во-вторых, за организацию перелета отвечал все тот же Борис Бугаев – теперь уже министр гражданской авиации СССР. Он лично сопровождал Леонида Ильича.

Аэродром Внуково-2 встретил правительственный кортеж проливным дождем. Потоки воды заливали взлетно-посадочную полосу, размывая силуэт новенького бело-синего Ил-62М. На перроне, прячась под однообразными черными зонтами, советского лидера ждала вся верхушка Политбюро: Суслов, Подгорный, Косыгин, Андропов… По советскому протоколу проводы за рубеж первого лица были праздничным ритуалом, но сегодня под маской церемониальной торжественности скрывалась тревога.

Брежнев вышел из лимузина, на ходу поправляя плащ. Дождь барабанил по зонтам, заглушая дежурные слова напутствий. Леонид Ильич медленно двигался вдоль шеренги своих соратников, пожимая руки и обмениваясь братскими поцелуями. Кто-то желал ему мягкой посадки искренне, понимая, какой груз ответственности ложится на плечи Генсека. Другие – те, кто втайне мечтал о дипломатическом провале, – улыбались натянуто.

– Смотри, Леонид Ильич, аккуратнее там с Никсоном, – негромко, наклонившись к самому уху Брежнева, произнес Председатель Президиума Верховного Совета Николай Викторович Подгорный, – как бы американцы нас вокруг пальца не обвели со своими обещаниями. Может, сошлешься на непогоду и перенесешь полет?

– С каких это пор, Николай, Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза стал бояться осадков? – Брежнев пристально посмотрел коллеге в глаза.

Подгорный взгляд прятать не стал, но и теплоты в нем не появилось.

«Ишь ты, перенести визит он захотел, – мрачно подумал Брежнев. – Перенести – значит отменить. Отменить все, что сделано за последние годы. Не дождешься, Николай Викторович!»

Эстафету подхватил председатель правительства. Алексей Николаевич Косыгин выглядел так, словно страдал от приступа зубной боли. В отличие от Подгорного, он возлагал на этот саммит большие надежды. Глава Совмина пожал руку Брежневу крепко, по-деловому:

– Лететь надо, Леонид Ильич. Экономика нуждается в этих соглашениях как никогда. Если подпишем договор по торговле, это развяжет нам руки на годы вперед. Удачного полета!

– Спасибо, Алексей Николаевич. Все, что наметили, постараюсь привезти, – кивнул Брежнев.

Верный Андропов, как обычно, сохранял маску непроницаемости. Приблизившись к председателю КГБ так плотно, чтобы никто посторонний не услышал, Брежнев прошептал:

– Всех к ногтю… Всех, до последнего гада!.. Невзирая на былые заслуги…

– Леонид Ильич, ни один не выскользнет! Обещаю! – так же шепотом ответил Андропов.

Суслов холодно кивал, ему претили затеянные Генсеком игры в разрядку. Михаил Андреевич был убежден: американцам верить нельзя.

У самого трапа Брежнев задержался и оглянулся на серую, затянутую тучами Москву. По старой русской примете сильный дождь в дорогу сулил удачу, но на сердце все равно было неспокойно. Он бросил короткий взгляд на Бориса Бугаева, который уверенно следовал за ним. Министр едва заметно кивнул – все под контролем.

На верхней платформе Леонид Ильич повернулся к провожающим. Как ни в чем не бывало улыбнулся своей фирменной жизнелюбивой улыбкой, высоко поднял руку в прощальном жесте и скрылся в проеме правительственного авиалайнера.

Тяжелая герметичная дверь главного борта страны захлопнулась с глухим щелчком. Шум дождя и гул аэродромной техники остались во вне. Тишину в салоне нарушал только негромкий, ровный звук вентиляции.

Генсек опустился в кресло и устало потер переносицу. Широкая улыбка, которую он секунду назад демонстрировал членам Политбюро, мгновенно исчезла с его лица. Брежнев выглядел измотанным. Он потянулся к карману за пачкой сигарет, но наткнулся на строгий взгляд Бугаева: все были в курсе, что врачи категорически запретили Леониду Ильичу курить. Чертыхнувшись про себя, он отдернул руку и повернулся к иллюминатору. По стеклу косыми струями стекала вода, а внизу черные зонты соратников уже устремились к поджидавшим их государственным автомобилям.

«Да что же это такое, – снова и снова задавал себе вопрос Брежнев, – лидер одной из двух самых могущественных на планете держав летит к другому и не может себе позволить выкурить сигарету?»

Министр гражданской авиации подошел ближе. Он слишком хорошо знал характер своего основного пассажира, чтобы не заметить глухого раздражения.

– Леонид Ильич, вы не на врачей злитесь, а на погоду, – негромко, с едва заметной улыбкой произнес Бугаев, аккуратно переводя разговор на безопасную тему. – Не стоит беспокоиться. Экипаж у нас опытный, лучший, можно сказать. Да, потрясет немного над Атлантикой, шторм обходить придется, но до Вашингтона доставим в лучшем виде. Точно по расписанию.

Брежнев перевел взгляд с залитого дождем иллюминатора на Бугаева. Раздражение уступило место благодарности. Уж кому кому, а Борису Генсек мог сейчас доверять.

– Да знаю я, Боря, знаю, – вздохнул Леонид Ильич, махнув рукой. – Дело не в циклоне. Просто… провожали меня сейчас так, словно я в один конец улетаю. Подгорный этот со своими советами под руку… Суслов как сыч смотрит…

– Как сыч – это пока ничего не подписано, Леонид Ильич, – уверенно ответил Бугаев. – А как привезете документы, первыми станут петь дифирамбы. Вы главное – там, у американцев, помните: на вас надеется весь советский народ, все прогрессивное человечество. А за полет не переживайте. Авиация не подведет.

Разговор прервал нарастающий шум двигателей. По правому борту мигнуло табло: «Пристегнуть ремни. Не курить». Борис Бугаев крепко пожал Генсеку руку и вышел из брежневского салона, направляясь в кабину пилота – во время взлета министр предпочитал находиться рядом с экипажем. Симпатичная стюардесса начала инструктаж.

Леонид Ильич поплотнее затянул ремень безопасности и откинулся на спинку кожаного кресла. Самолет медленно, словно нехотя, развернулся и замер в самом начале взлетно-посадочной полосы. За иллюминатором не прекращался ливень, тяжелые свинцовые тучи словно прижимались к самой земле. На мгновение Брежневу показалось, что лайнер ни за что не сможет оторваться от асфальта.

* * *

– Леонид Ильич, позволите, – в проходе показался министр иностранных дел.

– Присаживайся, Андрей, в ногах правды нет, – миролюбиво ответил Брежнев.

Правительственный борт набрал необходимую высоту. За облаками пелена дождя совершенно неожиданно сменилась слепящим солнцем – Генсеку даже захотелось прикрыть иллюминатор шторкой. Леонид Ильич внимательно посмотрел на министра и заметил, что, обычно невозмутимый, Громыко заметно волнуется.

– И тебе не по себе, Андрей Андреевич? – поинтересовался Генсек.

– Да вот как-то…

– Помнится, по дороге в Бонн ты был веселее.

– Не знаю насчет веселее, но увереннее точно был, – ответил Громыко.

– Тогда в чем дело?

– Немцев нам было чем прижать, а в Вашингтоне – ситуация совсем другая.

– Что ты хочешь сказать?

– Я сомневаюсь, что мы получим торговые преференции, – признался Громыко.

– А мы их и не получим… – после небольшой паузы ответил Брежнев.

Громыко отпустило. Идти навстречу американцам по гуманитарным вопросам, а именно они являлись условием для развития торгово-экономического сотрудничества, было для «Мистера Нет» настоящим самоубийством. Товарищи по партии подобного либерализма им обоим точно бы не простили.

Брежнев смотрел на министра иностранных дел и размышлял о том, как много последнему известно о заговоре. В этот раз Леонид Ильич с тяжелым сердцем покидал Москву. И дело было совсем не в штормовой погоде и не в строгом запрете на курение. Пока Андропов не выявил всех, кто стоял за недавним угоном советского истребителя с советского военного аэродрома Гроссенхайн, успокаиваться было рано.

Офицеры КГБ рыли землю, но ниточки заговора вели на самый верх – туда, где сидели люди, готовые пойти на любую провокацию, лишь бы сорвать его визит в Соединенные Штаты. Да что там визит в США! Их истинной целью было поставить жирный крест на политике разрядки и стремлении Генсека к мирному сосуществованию двух противоборствующих систем.

Брежнев пока напрямую не упрекал Андропова в том, что его передовой и самый многочисленный зарубежный отряд в Карлсхорсте у себя под носом проморгал заговор, но себе пометочку сделал. Больше всего Леонида Ильича беспокоило другое: если бы не боннская резидентура, то угон истребителя так и остался бы единичным происшествием не совсем адекватного авиационного техника. Именно аналитики из советского посольства в ФРГ первыми поняли, что побег – лишь часть куда более масштабного и опасного плана.

– Цели у нас, Андрей, в мае и сейчас – разные, – твердо произнес Леонид Ильич.

– Что вы имеете в виду? – осторожно поинтересовался министр.

– Для Брандта экономические контракты с СССР были вопросом будущего его страны, – уточнил Генсек. – Для американцев это не имеет стратегического значения. В Вашингтоне просто боятся нашего сближения с Федеративной Республикой. Наша дружба с немцами – вот что их по-настоящему беспокоит. Ну, и конечно, стратегический паритет. Мы ж не просто так наращивали производство ядерного оружия.

Громыко задумался, уставившись на гладкую полированную поверхность стола. Его знаменитая беспристрастность на секунду дрогнула, уступив место искреннему профессиональному азарту. Андрей Андреевич оценил глубину брежневского замысла. Американцы действительно очень настороженно относились к новой восточной политике Вилли Брандта, усматривая в ней угрозу раскола НАТО и потери тотального контроля над Западной Европой.

– Косыгин расстроится, – зачем-то произнес он.

– Ну, знаешь, настроение Косыгина – не критерий, – впервые за это хмурое утро Брежнев рассмеялся. – Привезем ему из Америки подарок поскромнее.

– Значит, Леонид Ильич, вы хотите сыграть на интересах? – Громыко поднял взгляд на Брежнева. – Красиво.

– Америка не спасет нашу экономику, что бы там Алексей Николаевич себе ни придумывал, – но Америка признает нас как супердержаву, – заметил Брежнев. – После этого визита мы вдвоем будем решать вопросы войны и мира на планете.

* * *

Настроение в Овальном кабинете Белого дома тоже было не особенно радостным. Кондиционеры работали на полную мощность, создавая ровный, едва слышный фон, но воздух все равно казался спертым. Президент Ричард Никсон стоял у высокого окна, выходящего на Южную лужайку, рассеянно наблюдая за тем, как сумерки постепенно поглощают окрестности, и нервно постукивая пальцами левой руки по подоконнику.

На его рабочем столе валялись свежие выпуски The Washington Post и The New York Times – заголовки на первых полосах по-прежнему кричали об Уотергейтском скандале. Имена Джона Дина, Боба Холдемана и Джона Эрлихмана склонялись едва ли не на каждой странице. Петля вокруг Белого дома затягивалась: сенатская комиссия копала все глубже, и Никсон физически ощущал, как ускользает власть, к которой он стремился всю свою политическую жизнь.

– Генри, ты понимаешь, что этот саммит должен перекрыть все, – хрипло произнес президент. Он резко обернулся в сторону своего советника. – Завтра пресса обязана заткнуться! Забыть про чертовы пленки, проникновения и прослушку. Если мы подпишем с Брежневым договор о предотвращении ядерной войны, я стану президентом-миротворцем. Спасителем человечества, черт меня дери! Против такого парня ни один демократ в Конгрессе не посмеет начать процедуру импичмента. Они просто подавятся собственной желчью.

Советник по национальной безопасности и без пяти минут госсекретарь Генри Киссинджер, расположившийся в глубоком гобеленовом кресле, аккуратно поправил свои знаменитые роговые очки и снисходительно улыбнулся. Он выдержал паузу, давая президенту возможность немного остыть. Прирожденный теоретик реальной политики и блестящий дипломатический манипулятор, Киссинджер относился к внутренним вашингтонским дрязгам с вежливым пренебрежением. Для него Уотергейт был лишь досадной помехой на фоне великой геополитической схватки, где уже вступили в движение фигуры целых империй.

– Дипломатический триумф – это действительно превосходное лекарство от Уотергейта, Дик, – спокойно, с характерным немецким акцентом ответил Киссинджер. Он медленно перелистнул страницу пухлой папки с грифом «Совершенно секретно. Только для Президента». – Но давай на мгновение отложим в сторону внутреннюю повестку и вспомним, зачем мы на самом деле затеяли эту сложную партию с русскими.

– Что ты хочешь сказать?

– Нам жизненно необходима передышка. И хотя Парижские соглашения по Вьетнаму подписаны, раны слишком свежи, а наши парни все еще возвращаются домой в гробах или с искалеченной психикой. Экономику лихорадит, инфляция ползет вверх, а Конгресс с каждым месяцем все яростнее требует урезать военный бюджет. Разрядка для нас – это не просто жест доброй воли.

– Да ладно, а что это, если не жест доброй воли? – Никсон был в ярости.

– Не забывай, что Советы за короткий период времени достигли количественного паритета по ядерным боеголовкам. А это уже аргумент. Разрядка является способом зафиксировать правила игры. Мы свяжем Брежнева договорами, опутаем его обещаниями торговых преференций, которых он так жаждет, заставим Кремль вести себя предсказуемо и играть по нашим правилам.

Никсон отошел от окна и стремительными, короткими шагами приблизился к столу. Он тяжело оперся ладонями о полированное дерево, наклонившись к Киссинджеру.

– Предсказуемо? По нашим правилам? Генри, ты идеалист. Посмотри на Капитолийский холм! Сенат упирается как стадо мулов. Генри Джексон со своей поправкой по еврейской эмиграции полностью связывает мне руки. Если этот закон примут, мы поставим торговлю в зависимость от их внутренних дел. А русские – не те люди, которых можно пороть на глазах у всего мира. Брежнев – самолюбивый человек. ЦРУ утверждает, что он импульсивен и крайне чувствителен к вопросам личного престижа. Да я и сам это видел, когда был в России! Если он почувствует, что мы пытаемся его унизить или читать ему лекции о правах человека, он просто хлопнет дверью и улетит обратно в Москву. И тогда моему президентству конец. Конец, Генри!

Киссинджер снисходительно улыбнулся. Он ценил интеллект Никсона, но его раздражала склонность президента впадать в панику под давлением обстоятельств.

– Дик, тебе не нужно так сильно переживать из-за Джексона, – мягко произнес советник. – Шум в Сенате – это даже хорошо. Это наш специальный рычаг. Завтра, когда ты сядешь за стол переговоров с Брежневым, ты сможешь честно посмотреть ему в глаза и сказать: «Леонид, я всем сердцем хочу дать СССР статус наибольшего благоприятствования в торговле, я хочу поставлять в вашу страну наше зерно и открыть вам доступ к технологиям. Но этот упрямый Конгресс… Помоги мне, Леонид. Сделай шаг навстречу, выпусти пару сотен человек, дай мне аргументы против Джексона».

– А он достанет ключ из кармана и отопрет ворота… В тот же самый день! – саркастично рассмеялся Никсон. – Как бы не так!

– Поверь, Брежнев поймет тебя правильно, – спокойно продолжал советник. – Он сам руководит огромным и неповоротливым аппаратом и прекрасно знает, что такое внутренняя оппозиция. Это заставит его быть сговорчивее в тех вопросах, которые для нас действительно важны, – например, в ограничении наступательных ядерных вооружений, где они уже начинают нас обгонять.

Никсон опустился в свое рабочее кресло, откинулся на спинку и устало закрыл глаза. Его пальцы продолжали нервно барабанить по подлокотникам.

– Торговля… Нет, Генри, Брежневым движет другое. Я изучал расшифровки его бесед с Брандтом. Просто торговать – это не его уровень. Он хочет, чтобы мы признали их равными. Чтобы мир перестал видеть в них варваров с водородной бомбой.

– И мы дадим ему это признание, – Киссинджер закрыл папку и многозначительно постучал по ней пальцем. – Мы устроим для него шоу, которое он никогда не забудет. Будет все, что так тешит самолюбие: почетный караул, морская пехота в парадной форме, пушечный салют, роскошный обед в Белом доме и уединенные переговоры в Кэмп-Дэвиде. Мы подарим ему новый роскошный Lincoln Continental, ЦРУ докладывает, что он без ума от дорогих машин и быстрой езды. Мы окутаем его такой атмосферой уважения, что он подпишет договор о предотвращении ядерной войны без лишних условий. Взамен мы получим главное.

– Что именно? – Никсон открыл глаза и пристально посмотрел на советника.

– Мы зафиксируем статус-кво, – глаза Киссинджера за стеклами очков сузились. – Пока русские будут наслаждаться своим официальным положением второй супердержавы, они не полезут на рожон на Ближнем Востоке. А самое главное – этот визит заставит нервничать Мао Цзэдуна. Китайцы увидят, что мы ведем за их спиной большую игру с Москвой. Они испугаются, что мы выберем Кремль, и сами побегут к нам, предлагая новые уступки. Мы будем держать в руках оба конца этой веревки, Дик. Оба! И Москва, и Пекин будут соревноваться за благосклонность Вашингтона. Вот это и есть настоящая дипломатия.

Никсон долго молчал, переваривая слова советника. План Киссинджера был циничен и элегантен, но внутреннее чутье старого политического волка подсказывало президенту, что советский лидер может оказаться гораздо сложнее, чем думают аналитики из Лэнгли и его собеседник.

Президент навалился грудью на столешницу, взял со специальной подставки любимую перьевую ручку Parker, которой собирался подписывать исторические документы, и задумчиво повертел ее. Ворох скандальных газет, лежавших перед ним, словно отодвинулся на второй план, уступая место контурам грандиозного геополитического сражения.

– Равная сверхдержава… Посмотрим, Генри, посмотрим. Главное, чтобы этот русский медведь не переиграл нас на нашей же территории. Он ведь тоже летит сюда не просто за комплиментами. Ладно, иди отдыхать. Завтра его Ил приземляется на авиабазе Эндрюс. Тогда-то и начнется игра по-крупному.

* * *

В кабинете председателя КГБ на Лубянке царил полумрак. Тяжелые шторы были плотно задернуты. Юрий Владимирович Андропов сидел за столом, на котором не было ничего лишнего – лишь аппараты правительственной связи, чистый блокнот и одна-единственная папка из плотного картона без каких-либо опознавательных знаков.

Андропов в который уже раз перечитывал рапорт, полученный от руководителя советской резидентуры в Бонне. Он думал о том, что только счастливая случайность – вернее, победившее в угонщике желание жить – отделила мир от катастрофы. И теперь председателю КГБ предстояло вычистить эти авгиевы конюшни до того, как заговорщики осмелятся на следующий шаг.

Руководитель главной советской спецслужбы посматривал на часы. До приземления брежневского борта на авиабазе Эндрюс оставалось чуть меньше двух часов. Андропов рассчитывал на то, что подписание исторического Соглашения о предотвращении ядерной войны свяжет заговорщикам руки и даст ему необходимое время, чтобы окончательно разобраться с мятежниками.