Текст книги "Чужак (СИ)"

Автор книги: Владимир Лещенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

– Да что вы все взъелись на меня⁈ – спросил Сергей и голос его самому ему показался неестественным.

(Однако – дамочка оказалась более чуткой, чем представлялось ему… Вообще нужно быть осторожнее с женщинами – те могут почуять больше чем ему бы хотелось!)

Елена брезгливо повела плечами.

– Никто на тебя не взъелся, а ты сам лезешь ко всем с глупостями…

– Я уверен, что твоя прическа беспокоит тебя гораздо больше, чем твой брат и мать со всей своей жизнью, – продолжал Сергей, чувствуя, что внутри у него закипает. Вроде чужие по сути люди, но вот нервирует как в это время говорят. Или остатки личности Сурова в деле?

– Ты опять, кажется, начинаешь?

По губам Елены проскользнула едва заметная насмешливая улыбка.

– Да, да! – с ожесточением повторил Сергей. – Мать наша оказалась в руках холодного расчетливого развратника – но тебе все равно…

– Не говори вздора… – высокомерно изрекла Елена. Ты сам держишь себя неприлично. Ты вообще очень много о себе думаешь.

– Чем я виноват? Мне не надо думать и попробовать переучиться на дурака? -слова будто ниоткуда выпрыгивали на язык.

– Ты всегда умничаешь и все хочешь показать что-то из себя… -поморщилась сестричка.

– Так это я виноват и в том, что отца выгнали, а в дом привели… похабного павиана⁈ – словно сам собой лился поток злых фраз. Как будто и в самом деле память сгинувшего хозяина тела взяла верх над умом пришельца из будущего.

– Это не наше дело… – ответила Елена. И вовсе его не выгоняли. Ты не должен говорить об этом. Сейчас в конце концов не старые времена и мы не дикие купцы -раскольники что порют жен вожжами приревновав к любому бревну! И не деревенские мужланы!

– Наш дед тоже был, как ты сказала, «мужлан» и в молодости землю пахал! – вспомнил он кое-что из прошлого семьи. А отец не претендует вот на деньги матери… На которые она содержит своего альфонса.

– Ты очень мило выражаешься! -вспыхнула сестра. Это все твои выдумки. Ты ничего не знаешь. Отец и прежде пил. Нельзя жить с человеком, который бывает пьян и… и так ведет себя. Оставим этот разговор – и не мешай мне, пожалуйста, заниматься. И она с решительным видом уткнулась в тетрадь.

Там уже выстроилась цепочка математических уравнений.

«Показать ей что ли как решать через интеграл – пусть удивится?»

И снова картинка перед внутренним взором – обнаженная Лена перед ним на коленях, играющая с его органом а потом открывающая свои соблазнительные губки…

– Да, ты очень благопристойная и холодная как рыба! -бросил он чтобы отогнать такие мысли. Сколько раз я пробовал заговорить с тобой по-дружески, но тебя, видно, ничем не проймешь. Ну, и не нужно! И наплевать! Уж лучше бы ты ругалась, чем это олимпийское спокойствию. Да каждый из наших гимназистов… хоть самого оголтелого возьми —больше похож на человека, чем ты! Если б ты была чем-нибудь расстроена и пришла ко мне, я бы бросил к черту все эти иксы и игреки… А ты… Тьфу!

Елена сидела, делая вид что не слышит и скрипела старательно перышком.

А Сергей вдруг подумал что он и в самом деле занимается черте чем. Ему бы пойти к себе, попробовать подумать о будущем, наметить план действий -да хоть латынь подучить в самом деле… А он вместо этого втянулся в здешние семейные разборки и дрязги да еще пытается учить уму-разуму по сути чужих людей!

Но тут внезапно обстановка переменилась – в комнату вошли Якина и Ступкина, приходившие всегда вместе. Почти вслед за ними явилась -помяни черта! – Белякова с изящным молодым человеком с маленькой бородкой. Степан Проклович Алдонин – семейный учитель, звезда самарской молодой интеллигенции и приятель какого то матушкиного родственника.

Алдонин был своим человеком у Суровых. Прежде он занимался с Еленой математикой, а теперь готовил Катю в гимназию. Он заканчивал («кончал» -как тут говорили -без подтекста) университет и славился как отличный математик -при этом служил на железной дороге в каком-то инженерном бюро. С Беляковой он познакомился у Суровых и сразу завоевал ее симпатию своим неизменно веселым настроением и редкой способностью никогда и никого не стеснять. Сергей любил его за эти качества, попаданцу он был безразличен. Он мог бы почувствовал к нему глухую вражду и зависть что Валентина уделяет тому внимание, а его игнорирует. Но отчего то не ощущал… Хоть Валентина и завидная добыча -если подумать…

Белякова сухо поздоровалась с Сергеем а потом сделала вид что его тут нет.

Алдонин принес с собой подборку фотоснимков, и гимназистки бросились рассматривать их -как выяснилось то были их групповые фото…

Гм… Якина с зонтиком и -о фривольность нового времени! – в полосатом купальнике -этаком декольтированном платье выше колен под которым – штанишки до колен – и с коротким рукавом! («Что бы сказали они на бикини?»)

А вот мадемуазель Белякова со шпицем. Не знал что у нее собачка… Мда —дама с собачкой!

Сергей силился принять вид равнодушного наблюдателя.

«Какая у него самодовольная физиономия», – думал он, мрачно рассматривая спокойное, добродушно-насмешливое лицо Алдонина.

Гимназистки принялись вырывать друг у друга снимок Беляковой.

– Прелесть, прелесть! Ты прелесть Валечка! -выкрикнула Ступкина, поцеловала карточку и густо покраснела от избытка чувств, как мак.

«Или как свекла!» -промелькнуло у попаданца. И он вспомнил где-то прочитанное – как в этом времени свеклой наводили румянец деревенские девчата… и дешевые проститутки.

– Что это вы затеяли за… он чуть не ляпнул – «фотосессию»– выставку? – спросил Сергей, решив попытаться наладить контакт.

– Много будете знать, скоро состаритесь, – отчеканила Якина словно дворянка – слуге. Правда, Кисюсь? – обратилась она к подружке.

– Пра-авда, Мисюсь! – кивнула Ступкина

– Вот и наказаны за любопытство! – поддразнила его Белякова.

«Интересно – а голой он ее будет фотографировать?» – странная мысль пришла в голову… Он неважно знал историю этого времени -но из «Дзена-яндекса» почерпнул разные моменты как художники девятнадцатого века века совращали глупых курсисток и горничных сперва выступить натурщицами, а потом и укладывали в постель…

Заметив его взгляд, Белякова сурово отвернулась. Ну да – женским чутьем она начинала догадываться, что этот нескладный почти мальчик смотрит на нее как мужчина…

– Можно и мне карточку? – спросил вдруг Сергей совершенно неожиданно для себя самого.

Якина фыркнула, Ступкина покраснела.

– Твой брат, Элен, кажется, начинает бредить, – произнесла вполголоса Белякова надменным тоном. Он точно оправился от того припадка?

Алдонин встал и, взяв торжественно карточку Беляковой, поднес ее с комическим видом к губам Сергея. Раздался хохот, Сергей стоял, растерянный, не зная, смеяться ему или сердиться.

– Ты загородил нам свет, – сказала с досадой Елена. – Не понимаю, зачем ты тут торчишь? Только мешаешь.

– Пожалуйста, не священнодействуй, – огрызнулся Сергей.

– Мы к вам, мальчишкам, не лезем, – не лезь и ты к нам. Ступай к своим гимназистам. Или уроки поучи – двоешник!

– Барышни – барышни! – вдруг неподдельно рассердился он. У вас в голове права, учеба и прогресс! Но пройдет год– два или три – и вы выйдете замуж по воле папеньки и маменьки – и муж в первую брачную ночь разденет вас и покроет как бык корову! И будут вас еженощно иметь как бурлак имеет проститутку или как последний деревенский Ерёма свою Акульку! Сказал и удивился – была ли это мысль его -то есть попаданца – или прошлого Сурова?

Повисло молчание…

– Молодой человек! – воскликнул Алдонин. Это же… -он запнулся – ребячество какое-то! Так потешаться над женственностью, выставлять в карикатуре «женский вопрос»…

Девушки же обратили на попаданца злые лица с надутыми губками.

И Сергей ощутил что невольно краснеет.

Мда…

«Только репутации пошляка и хамоватого шута мне не хватает!» -промелькнуло в душе. Хотя… может как раз и не хватает: лучше пусть считают пошляком -резонёром как тут говорят – чем заподозрят что он тронутый…

– Впрочем -с улыбкой продолжил между тем Алдонин – бывает что какой-нибудь подросток отпускает в компании грубые шутки, требует больше вина и говорит искусственным басом – чтобы показаться взрослым мужем -хотя он всего лишь цыпленок!

Гимназистки звонко засмеялись.

– Эх хорошо бы теперь моментальный снимочек сделать, – пошутил Алдонин. – Жаль, что я аппарата не захватил.

Сергей ощутив что попал в дурацкое положение, плюхнулся на диван и закурил папиросу.

«Курить надо бросать! – промелькнуло у него. В той жизни он не курил. Тело конечно привыкло к никотину – но это можно перебороть. Нужно переборот!» Он вспомнил как умер его московский начальник – редактор «Прайм-Таблоида» Катков – полтинник разменял и умер от рака лёгких. Курил по три пачки в день -и вот результат. Там вообще был ужас: сгнили лёгкие, трахея, загнила нижняя челюсть, гной чуть не литрами выливался через рот… Такие боли мучали несчастного, что колдуны из фэнтези отдыхают! А ему нужно жить долго – чем дольше тем лучше -много дел намечается…

– Ты еще накуришь тут, – проворчала Елена. – Вечно всем надоедает!

Минуты, в продолжение которых он курил свою папиросу, были для него истинным мучением. Он решительно не знал, что делать, что сказать. Он докурил уже до фильтра, когда на пороге появилась няня, с трудом взобравшаяся на лестницу.

– Сергей Павлович! – таинственно позвала она.

– Что такое?

– Пожалуйте на минутку.

* * *

*Подлинные порядки в русской деревне не раз описанные в прессе того времени

Глава 13
Новая встреча

Сергей с достоинством поднялся и, выйдя из комнаты, вздохнул с облегчением.

– Слава Богу! – услышал он за собой голос Елены.

– Папаша вас там ждет, – по прежнему таинственно сообщила Лукерья Никодимовна, проводя Сергея в залу. – Он нынче хорош.

Сергей однако выйдя нашел отца впрочем почти трезвым, добродушным и смиренным.

На нем было поношенное, но довольно приличное пальто: в руках – знакомая Сергею трость со знакомым чересчур пикантным набалдашником – римский бог Приап —копия античной статуэтки.

– Здравствуй, Серж! – произнес он, протягивая руку. – Зашел покалякать. Хотел Катеринушку повидать, а она вот в гостях снова.

Сергей, подумав решил что будет отыгрывать хорошего сына…

– Вы, батюшка, простите меня за давешнее… – начал он.

– Э, чего там! – перебил Петр Петрович. – Я не такой человёк, чтобы всякое лыко в строку… Я сам слаб, и потому не осуждаю. Надевай-ка лучше ампутацию… ээ амуницию, да пойдем погуляем. Погода – объеденье! -причмокнул он.

– С удовольствием! – оживился Сергей. – Это вы важно придумали… батюшка! Куда мы пойдем?.

– Ты никуда не пойдешь с этим господином! – непреклонно изрекла появившаяся в дверях Лидия Северьяновна запальчиво фыркнув.

Она стояла в дверях, нахмурясь и плотно сжав свои тонкие губы. В лице ее и в тоне было что-то злобное и дикое

Сергей опешил.

– Зачем вы пришли сюда милостивый государь? Чего вам нужно! Или вы забыли наш уговор? – говорила Лидия Северьяновна, с неприкрытым отвращением глядя на мужа.

– Пришел повидаться с сыном, – смиренно ответил Павел Петрович, разводя руками.

– Какое вам дело до сына? Кажется, вы никогда не были чадолюбивым отцом, а теперь вдруг на вас напала родительская нежность! Оставьте моего сына в покое!

– Что же, я укушу его? -как-то по особому жалобно и виновато пробормотал Павел Петрович

– Вам не с кем пить водку, так вы хотите спаивать сына? – повысила голос maman. Я знаю, вы поведете его в трактир, в кабак: больше ведь вам некуда идти! -в ее тоне зазвучали визгливые нотки.

– Мы просто погуляем… матушка, – тихо высказался Сергей, прикидывая -как бы поступил Суров-младший. Тот вроде бы отца любил…

– Ты вооружаешь против меня сына – это грешно, ох как грешно! – заметил кротко Павел Петрович.

Эти кроткие слова вдруг вывели из себя мадам Сурову.

– Молчите, не корчите из себя сироту! – закричала она звенящим злобой голосом. – Вы испортили мне жизнь, теперь хотите испортить моих детей? У вас внутри нет ни одного чистого уголка, даже простой порядочности нет! И вы хотите, чтоб я доверила вам сына? Уйдите отсюда!

– Не понимаю, за что ты так набросилась на меня, —возразил с прежней кротостью и нарочитым смирением Павел Петрович. – Это в тебе болезнь` говорит, Лидочка. У попаданца же промелькнуло что он видит наглядную иллюстрацию к статьям из своего времени про психологию алкоголизма – на начальной стадии у алкашей бывают приступы доброты и самоуничижения.

– А кто сделал меня больной? – взвилась Лидия Северьяновна. Кто погубил мое здоровье, отнял все силы?.. Кто своей похотью довел меня до невроза и психоза? – от возгласа звякнуло стекло в окне. Вы, вы, вы!.. Избавьте меня от вашего присутствия!

– Что делать, Серж: наше дело не вытанцевалось, – смиренно сказал Павел Петрович, вставая со вздохом. – Прощай, друже, и помни: самый злющий мужчина великодушней самой чувствительной женщины. Уйду: не буду раздражать ее.

– Это что значит? – воскликнул Скворцов, входя в комнату. – Вы, очевидно, не хотите оставить нас в покое?

Глаза Павла Петровича загорелись ненавистью.

– Людмила таки нашла своего Руслана⁈ – сказал он с недобрым смехом. – А я, как презренный Фарлаф, должен со срамом удалиться… Ха-ха-ха!.. Удаляюсь, удаляюсь!.. Передайте мой поклон Еленушке. Что она, все еще под стеклянным колпачком сидит да шерстку свою вылизывает? Скажите этой принцессе, что я ей скоро герцога Холстинского посватаю. А может графа Банного и князя Драного! Прощенья просим!

Он вдруг сделался серьезен и грустен.

– Прощай, мой сын единородный, – сказал он с горькой усмешкой. – Не поминай лихом, а добром – нечем.

Он быстро вышел, оставив Сергея в состоянии полной растерянности. Попаданец видел в окно, как он, сгорбившись, выходил с черного входа, провожаемый любопытным взглядом Аксиньи.

– Идите с ним если желаете – сын мой! -вдруг всплакнула Лидия Северьяновна. В конце концов – и в самом деле грех вооружать отца на сына!

И через полминуты Сергей уже сбегал с крыльца.

– Батюшка, батюшка! – выкрикнул он, нагоняя отца за воротами. – Я пойду с вами.

Павел Петрович обернулся, и буквально просиял.

– А, урвался! Молодец, Серега! Благословен грядый… А я уж направлялся в ресторацию, чтобы хватить с горя; у меня ведь одна дорога торная. Ну, а теперь не пойду, ибо сын мой единородный в объятиях моих: Спасибо, не изменил отцу!. Обидела меня твоя мать, уязвила так, как только могут уязвлять женщины: сына моего единственного, кровь мою против меня восстановляет, лучшие воздыхания сердца моего попирает ногами! Я стар, немощен, одинок…

(«Ему и шестидесяти нет! – воскликнул про себя Сергей. Да он… Он же чуть старше меня!»)

– Врази же мои живут: они укрепились паче мене, и умножились, и оболгали меня, -нараспев продолжил Павел Петрович. Увы, дружище, есть на свете жестокие женщины, которые ничего не прощают: умирать будут, – но и на смертном одре не смягчатся. По моему глупому разумению, как бы гадок ни был человек, но если он хоть на полчаса умилился духом, пришел к тебе с открытой душой, надо поддержать это. в нем, а не бросать в него камнем… -должно быть в этом увядшем и усталом человеке ожил сын священника. Я пришел нынче к ней кроток и смирен сердцем, сокрушаясь о гресех своих; а она не захотела ни на минуту увидеть во мне человека, который, так сказать, внутренно истекает кровью. А почему не захотела? Потому, что у нее вместо сердца – греческая аптечная губка… Когда человек пьян и скотоподобен, тогда и обращайся с ним как с животным; а когда кается и хочет наипаче омыться от беззакония своего, – не отвращай от него лица. Так-то, друг сердечный!

Сергей слушал отца и странно смягчился. Ему безотчетно понравилось грубоватое добродушие отца, товарищеский тон, и даже церковный язык.

– Куда же, однако, мы плетемся? – спросил Павел Петрович. – Кстати: ты не обедал?

– Нет.

– Надо бы пожрать где-нибудь. В трактир тебе ходить не полагается. Куда ж бы это?.. Ба, вот мысль! Пойдем на вокзал: люблю я вокзалы.

– Отлично!

По дороге Павел Петрович сначала долго говорил на тему о «жестоковыйности нежного пола», потом задумался и замолчал. Встретился им нищий -обычный мужик в рогоже и заплатках и каких-то диких опорках на ногах откуда торчали грязные пальцы -и пованивающий как бомж его времени… Павел Петрович сунул ему гривенник

– Прими на хлеб Христа ради!

– Благодарствую барин – от голодной смертушки прямо спасли!

Отойдя на десяток шагов, обращаясь к сыну, Суров-старший заметил:

– Пропьет ведь, подлец!

– Пропьет! – согласился попаданец.

Проходя мимо церквушки в переулке, Павел Петрович набожно перекрестился, но тут же рассказал несколько кощунственных анекдотов.

– На Страстной неделе -важно начал он – иерей оговорился и сказал, что Иуда продал Христа не за тридцать сребреников, а за сорок… Стоящий в народе купец наклонился к своему приятелю и тихонько так говорит: «Это, стало быть, по нынешнему курсу…»

…Некий христианин шёл по пустыне и вдруг заметил, что навстречу ему идёт лев. Предчувствуя неминуемую гибель, тот взмолился:

– Господи, сделай так, чтобы лев этот уверовал в Тебя!

И чудо свершилось – лев встал на задние лапы, передние воздел к небу и человеческим голосом произнёс

– Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животно благоволения…

И сам расхохотался. Улыбнулся и Сергей.

– А вот еще… В гимназии заболел учитель физики. Что делать? Директор и попросили законоучителя провести урок. Батюшка, конечно, согласился, ну куды деваться? Даже в партикулярное переоделся.

Заходит в класс:

– Здравствуйте, отроки, – говорит, – сегодня я буду у вас вести урок физики. И тут понял что из физики то и не знает почти ничего! Но придумал.

– Ответствуйте мне, что самое тяжёлое на свете?

Все молчат, только один с первой парты руку тянет.

– Отвечай, отрок.

– Х…й, батюшка…

– Обоснуй, -даже растерялся благочинный.

– Да нет же -у вас штаны расстегнулись и х…й видно.

Тот посмотрел себе ниже пояса…

– Кхм… Богохульно, но верно!

И Павел Петрович снова густо рассмеялся.

Попаданца слегка покоробило.

– Папа, – сказал он, сообразуясь с нравами времени – ведь вы – религиозный человек… как будто. И сами упрекали в прошлом меня за то, что я лениво хожу в церковь; вы креститесь, молитесь, а сами рассказываете такие вещи… Отчего это так? Простительно ли это?

– Един Бог без греха, – ответил, вздыхая, Павел Петрович. – Отвечу я на Страшном Ссуде за праздные слова. Слаб я, ох как слаб! Я немощен, подл и ничтожен! А ты веди свою линию: строго, честно, преподобно. Я тебе не пример. Верь в своего помощника и покровителя, хвали его во трубех и органах, – а на прочее наплюй. А дела церковные… Я ведь ты знаешь рукополагаться не стал… Но не потому что в университет стремился… Просто – попу надо жениться чтоб приход получить ну или в монахи постричься. А невеста моя – дочь благочинного нашего -померла от горячки…

Вот – оттого в оконцовке я на твоей матушке женился…

Между делом болтая они пришли на вокзал.

Самарский вокзал Сергея изумил. Почему то в памяти доставшейся от Сурова он не сохранился почти, а теперь он узрел его воочию – и подумал что такой бы и столицу украсил.

Воткнутый неподалеку от центра города, он оказался между Всехсвятским городским кладбищем, и кладбищем староверческим – тут этого народа было много. Перед взором попаданца представало богатое строение в классическом стиле с двумя залами первого и второго класса, порталом с тремя арочными входами и двумя боковыми четырехэтажными выступающими корпусами и полукруглым фронтоном по центру с гербом, увенчанным массивной царской короной.

Напротив вокзала -небольшая аккуратная часовня.

Павел Петрович перекрестился небрежно…

– В честь иконы Божией Матери «Владимирская» – в память об избавлении жителей от неурожаев… Тогда как раз голодные годы были – тебе три годика было а я помню как померших детишек целыми санями в навал зимой на кладбище везли… Построили вот – нет чтоб святым отцам тогда на те деньги хлебушка беднякам прикупить! – проворчал, вздохнув Павел Петрович и они вошли в одну из дверей.

Стены и потолок украшала пышная лепнина а в просторных залах с блестящими хрустальными люстрами на потолке («Ну, просто дворец!») толклись местные и приезжие -кто то встречал кто то провожал кто то ругался с носильщиками. Вокзальный ресторан – вновь воспоминание – был популярным местом встреч у самарской публики. Изысканная кухня – оркестр для светских раутов и саксонский фарфор…

Но они направились не в ресторан а в буфет. Ну да -на вокзальные буфеты и ресторации запреты министерства просвещения не распространяются – гимназистам ведь в дороге тоже есть-пить надо!*

Правда буфет оказался подстать бару -и не последнего разбора – в его времени. Солидные дубовые диваны и такие же основательные стулья с вырезанными на спинках вензелями, громадный самовар со множеством медалей за стойкой -за которой торчал важный буфетчик ну и швейцар в ливрее и с бородой у дверей. Народу было немного – тихо звенела посуда и висел в воздухе табачный дым – сто с большим хвостиком лет до борьбы с курением.

– Чего изволите-с господа? -осведомился официант – парень с лицом юного развратника, в белой куртке и черной шапочке.

И нахально как показалось подмигнул отцу, странно переводя глаза то на попаданца то на Павла Петровича.

«Гей, что ли? За своих -тьфу! -принял?» – про себя зло фыркнул житель двадцать первого века.

– Рюмку водки -любезный… -презрительно сообщил Павел Петрович.

– А…– жест в сторону Сергея.

– Ему —лимонаду!

Выпив pap a осведомился.

– А отобедать у вас можно?

– Никак нет, только закуски. Севрюга, балык, селедка залом, горячее… жюльены, блины, икорка паюсная…

– Тогда две порции севрюжины с хренком и… пару пива.

– Сей момент, все исполним.

Сели за стол, и оба закурили. Сергей обнаружил что машинально курил, пряча папиросу в рукав…

– Инспектор идет! – добродушно шуганул его Павел Петрович.

Он пришел в самое благодушное настроение, вспоминал семинарскую жизнь, снова сыпал анекдотами.

…На экзаменах поп хочет семинариста завалить да и спрашивает – а может ли быть душа при жизни отделена от тела? А вопрос сей в догматическом богословии пресложный -одни говорят так другие этак

А семинарист и отвечает -да мол может

– Не верю, отрок, ты меня не убедил!

Семинарист и говорит:

– К вашей я келье отче как-то я подошел – хотел спросить насчет переэкзаменовки…

И вдруг слышу ваш голос:

«Давай —одевайся душенька моя – да и ступай отселева!»

Тут преподобный запнулся, а потом и говорит…

Глаза его искрились лукавым юмором, лицо украшали время от времени ехидные гримасы. Сергей тоже невольно развеселился.

– Не люблю я разных крючков и закорючек и всех этих ехидных улыбочек! – воскликнул Павел Петрович. – Ты взгляни на свою бонтонную маман, на свою принцессу Аленушку, на этого иезуита Скворцова: как они смеются? От их улыбочек молоко скисает! По-моему, коли смеяться, так во весь рот… Давай, давай сюда севрюжку!

Лакей поставил перед ними блюдо; лицо Павла Петровича приняло плотоядное выражение.

– Чревоугодник я: погубила меня маммона! – сказал он со вздохом. – А севрюжка не дурна. Ешь, Сережа!

Он хранил молчание до тех пор, пока не очистил тарелки.

За пивом опять разговорился.

– Дивлюсь, как она не зачахнет от тоски с своим инквизитором, – говорил Павел Петрович,

Сергей не сразу понял что тот разумеет Скворцова.

– Разве это жизнь? Да я, когда валяюсь под забором, и то живу лучше их, – ей-ей! Тянут и тянут какую-то мерзкую канитель. Ты думаешь, они любят друг друга? Никого они не любят и неспособны любить. Разве это живые люди? Это манекены, которые разоденутся и выставят себя напоказ. Мать жалуется, что она через меня здоровье потеряла. Вздор! Может быть, я и нелепый человек, да я хочу жить по-своему, а не для показу. Она больна оттого, что не захотела жить попросту, как надо жить всякому живому человеку, имеющему плоть и кровь.

Она не захотела больше детей и пила отвары для запирания чрева…

Она даже выписала книжку из Петербурга – «Как избежать беременности» -этого немецкого профессора Румпферта, -он брезгливо поморщился. Ее изуродовало дурацкое воспитание, а этот идиот Скворцов сугубо заморозил в ней все живое. Вот и пошли все пакости: малокровие, истерики, нервы. Гнусно!

Он допил залпом кружку, стукнул ею о стол и и изрек:

– Может быть, ты сам когда-нибудь испытаешь, Сергей, что значит иметь рядом с собой хрустального человека.

– То есть?

– Разве ты не заметил, что твоя мать – вся из хрусталя?

Сергей с недоумением смотрел на отца, и в нем шевельнулся страх: уж не помешался ли отец на почве пьянства и тоски?

– Чего ты так вытаращился? Видишь ли, я скажу про себя откровенно: я – человек безалаберный и даже кой в чем нечистоплотный, но я все-таки живой человек, а твоя мать – неживая -хрустальный человек. Ты понимаешь, что значит жить со таким человеком? Это значит: поминутно оглядываться, бояться пошевелиться, словечка в простоте не сказать, лишней рюмочки не выпить, лишнего шага не сделать, не пошутить, не острить, чтобы как-нибудь не задеть ее стеклянного самолюбия, ее женского достоинства и всей этой женской чепухи и не разбить хрусталь. А главное: что скажут о нас такие же хрустальные люди? Нет, я всегда предпочту любого завалящего человечка, если он живой, самой лучшей хрустальной посуде. Вот тетка твоя —шалая, а все-таки она – живой человек, только егозлива маленько…

– Это как?

– Ты уж извини -дело прошлое – переспал я с ней когда матушка твоя Катюшку носила… И не раз…

Сергей нахмурился.

– Оттого и не гневаюсь сейчас на матушку твою и этого адвоката… Сам грешник!

– Язык мой – враг мой, – произнес Павел Петрович, – не могу не провраться! Анафемски распустил себя!..

Он вдруг погрустнел.

– Мне в последнее время все такие нелепости лезут в башку, что делается тошно, – сказал он уныло. – То вдруг воображу, что у меня десять миллионов, – почему непременно двенадцать? – то представляю себе, что во мне три с половиной аршина росту и что я – силач необыкновенный. Просто впадаю в детство. Мозги, что ли, перерождаются?..

(«Пить меньше надо!» – зло проворчал попаданец, но смолчал)

– Ты куда потом стремишься? (Не иначе в гости зазывает? Ну нет -что-то не охота сегодня! -промелькнуло у Сергея)

– Наверное домой, батюшка, – выдавил он. Мама и в самом деле волнуется… Ну и уроки надо учить и еще к литературному вечеру нужно готовится – сообразил он.

– Это что за вечер? -невольно заинтересовался отец.

– Ну в следующую субботу. Наш, гимназический…

– Где? В гимназии?

– Нет… Разве начальство позволит?

– Где же?

– У товарища, Осинина… Мой одноклассник. Он живет с матерью. У него большая квартира. Собираемся, читаем, разыгрываем сценки из Гоголя, из Островского…

– Смотри, как бы вам не влетело за это! -озабоченно буркнул отставной титулярный советник

– За что же?

– За то, что без разрешения… – сообщил Павел Петрович. Нас в семинарии за подобное секли… Да – в бурсе, представь, секли отца твоего – вздохнул он с грустью – как каторжанина в Сибири и как крепостного на конюшне…

…Пошли уже – поели вроде… -и кинул на столик рублевку.

– Тебе направо? -бросил когда вокзальные двери за ними затворились.

– Эээ -напряг Сергей память – да.

– А мне налево. Ну, до свидания!.. Кстати: как тебе нравится мой галстук? Хе-хе-хе… Покедова!

* * *

* В «Правилах для учеников гимназий и прогимназий ведомства министерства народного просвещения», от 1874 года в пункте 36 говорилось: «Ученикам гимназий и прогимназий безусловно и строжайше воспрещается посещать маскарады, клубы, трактиры, кофейни, кондитерские, биллиардные и другие подобные заведения».(Проскочить в такое место считалось у гимназистов своеобразным видом спорта). Формально вокзальные буфеты упомянуты не были