Текст книги "Чужак (СИ)"

Автор книги: Владимир Лещенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Еще вспоминалось – мальчишкой разговаривал с другой бабкой – двоюродной -старшая сестра бабушки Сони —ей тогда было уже девяносто лет. К сожалению не так много запомнил из её рассказов. Мальчишка – ветер в голове -сейчас бы сильно пригодилось!

Осталось в памяти как испугалась она, первый раз увидев паровоз… И еще – как в избе местного кулака она увидела свою ровесницу.

– Она, Серёженька, ела белый хлеб и запивала молоком! Мне тогда брат сказал видишь какие богатые люди! Белый хлеб едят! Вот какая у нас то жисть была… И даже спела народную песню к случаю.

Кулаки-мудаки хлебушек не сеют

На народной на крови как клопы жиреют… *

Слово «мудак» уже тоже было значит – хотя в памяти Сурова оно не сохранилось.

…Бабушка Ира была маленькой, седой и казалась ему очень-очень старой хотя была моложе бабы Фаи.

– Мне шестьдесят два! – как-то сообщила она ему -семилетнему. Если бы он знал выражение – столько не живут! – то, конечно, тут же выпалил бы. Но Сергей его не знал, а жалость к любимой бабушке настолько переполнила первоклассника что он зарыдал:

– Бабуля, не умирай!

И никакие обещания еще пожить долго не могли его успокоить. Если бабушка Фая была простой русской крестьянкой -хоть из деревни уехала в детстве, то бабушка Ира любила театр, скрипичную музыку и стихи Игоря Северянина и Блока. Вскоре он их тоже знал. И даже спросил – как это королева «отдавалась пажу»? Ведь пажи маленькие, а королевы взрослые и если ему отдать королеву – он ее уронит… Ответом был тихий добрый смех.

Бабушка Ира училась в гимназии хоть и родилась после революции. Потому что жила в Риге. Она знала пять языков, свободно читала на французском и немецком и переводила… Учила детей языкам и музыке и даже была неоднократным лауреатом разных конкурсов – и вела хоровую студию в Принском ДК.

– Я не люблю Сталина! -как-то сказала она в середине перестройки. Во первых -он и в самом деле оккупировал Латвию. А во вторых – после войны не приказал перестрелять всех немецких прислужников, а их потомство с коровами -женами не загнал в Оймякон!

…Умерла она в середине лета 1991 – ее хватил сердечный приступ когда она узнала что в когда-то родной Риге пьяная латышская свинья из возродившийся айзсаргов* разбила в автобусе голову бутылкой ее концертмейстеру – старенькому пианисту Гицелю как раз собиравшемуся уехать в Тель-Авив к семье и в последний раз решившему навестить родной город…

Незадолго до того умерла двоюродная прабабушка -не дожив полтора года до столетия. Тихо угасла уже в незалежной Виннице бабушка Соня. Умерла и бабушка Маня – Мария Александровна Ленская -как он узнал уже заказывая плиту на могилу…

Умерла от рака мама – успев подержать на руках внучку.

Отец погиб попав под машину спустя два года после кончины жены – как на последний парад выходя на работу на электростанцию угасающего Принска, оставаясь на сверхурочные среди разбегающегося спивающегося коллектива и однажды, усталый донельзя, перешел дорогу на красный свет…

А меньше чем два месяца назад выходило что умер и он – Сергей Игоревич Самохин. От всей семьи осталась только Лариса – потому что Лилька с мужем оказались убежденными «чайдфри»

Печальная история. Предки его сейчас разбросаны по городам и весям и не найти их; те фамилии что он помнил – простецкие – таких несчетно…

Да и что он им может сказать? «Я – почитай что последний из вас?»

Интересно – снова подумал он о будущем. Наташа жалеет о нем? Или хотя бы что не вышла замуж и не осталась вдовой с квартиркой? Хотя наверное вообще не знает о его судьбе – с глаз долой – из сердца вон не зря сказано…

…Пришли гостьи: дамы – приятельницы maman.

И не просто чай пить пришли – а заниматься как тут говорят «общественной службой». Лидия Севрьяновна состояла кроме всего прочего не где-нибудь, а в губернском тюремном комитете, опекая постоялиц женского отделения местного острога… Еще она с приятельницами заседала в городском «Обществе помощи девицам-сиротам», – у них была школа где учили готовке и рукоделиям. Еще девицам помогали найти приличных женихов, а также «оберегали от соблазнов». Впрочем, как еще до расставания ругался папенька – все равно половина ее воспитанниц в итоге идут заниматься «отхожим промыслом».

– Лидочка – что я слышала! – донеслось до ушей попаданца. О тебе даже знают в Петербурге – твое письмо в Главную Тюремную Инспекцию привлекло внимание самого Галкина-Враского! * Того и гляди ты возьмешь женский корпус нашей тюрьмы в свои руки!

– Мы возьмем, милочка! – ответила хозяйка, -и попаданец поразился мельком -куда исчезли слабость и апатия? Кому-то же надо замазывать трещины в нашем обществе… («Однако! Далеко смотрит!»). А Михаила Николаевича я знаю еще по Саратовской губернии – это великий ум много сделавший! Нам бы такого в нашу Самару…

Дамы щебетали часа два и покинули дом Суровых. Будут какие-то свои дела делать – может устраивать благотворительный базар для девушек -сирот, на который потратят как бы не больше чем соберут или заказывать душеспасительные брошюрки для зэчек.

– Сережа, – позвала тетушка. Обедать!

Как всегда, овальный стол застелен крахмальной скатертью, приборы – «куверты» как сейчас выражаются – выстроены идеально. Кратко пробормотали молитву и перекрестились – Катюша была уморительно серьезна. Все заняли свои места, включая друга семьи. А вот новость – к нему был пододвинут графинчик с имбирной настойкой и изящная серебряная рюмочка. («Обживается, прохвост!» – промелькнуло у Сергея – и снова не понять – чья досада – Сурова или лично его?).

И тот словно почуял.

– Сергей, – с прононсом изрек присяжный поверенный. Ты несколько небрежно одет! Впредь прошу этого не допускать.

– Прошу прощения! -выдавил Сергей из себя преодолев молнией промелькнувшую мысль – обложить чертова Скворцова матом. Я увлекся уроками и упустил из виду…

Скворец важно кивнул – мол так и быть, прощаю.

Марта подала крупяной суп, яичницу с гарниром из квашенной капусты и ситным хлебом.

Ели неторопливо, и Сергей отчего то думал -скорее бы кончилось, скорей бы из-за стола. Не видеть печальную Катю, наглого присяжного поверенного и Елену —которую сегодня имел во сне.

– Серж! – обратилась к нему Елена, и он с усилием заставил себя не смотреть на ее грудь. Сегодня ко мне придут мои одноклассницы – у нас будет девичник. Прошу тебя – не выходи – не смущай девочек, а особенно Валюшу!

– Мне и некогда – отшутился он. Учить надо, а завтра – в пансион. (А ему то дома все меньше места! Вот уж прямо «лишний человек» -царапнула печальная мысль)

– Очень хорошо: займись, наконец, делом! -оставила она за собой последнее слово.

Он снова начал читать казавшуюся ему невыносимо муторной грамматику Михайловского.

Скоро вечереющий дом заполнили голоса гимназисток. В гостиную подали чай и печенье, забренчал рояль… Что интересно запоют?

Спели что-то на французском -что-то однообразно мяукающее – «лямур» «тужюр» «шансон» «шантэ». Гимназистки в отличии от ребят с их немецким сейчас все больше французский учат по старинке. Ну что ж – многим он пригодится —в эмиграции…

Потом весело загремели клавиши и уже русская песня наполнила дом («Звукоизоляция тут так себе!»)

Русский, немец и поляк

Танцевали краковяк.

Русский по-русски,

немец по-французски.

А поляк не дурак,

Все танцует краковяк.

Русский, немец и поляк

Танцевали краковяк.

Танцевали не спеша —

Наступили на мыша.

А поляк не дурак,

Все танцует краковяк.

Русский, немец и поляк

Погулять пошли в кабак.

Погуляли-попили,

Все деньжата пропили.

А поляк не дурак,

Все танцует краковяк.

Невольно Сергей улыбнулся вспомнив и младшую школу где детвора рассказывала анекдоты героями которых были как раз «русский, немец и поляк». Надо же как далеко оно восходит – уже и песенка напрочь забылась…

А потом взвилась торжественная мелодия рояля и на диво слаженный девчачий хор запел, выспренно выводя:

Гей, славяне, гей, славяне!

Будет вам свобода,

Если только ваше сердце

Бьётся для народа.

Гром и ад! Что ваша злоба,

Дьявола подковы,

Коли жив наш дух славянский!

Коль мы в бой готовы! *

А – ну да – сейчас народ еще болеет панславизмом (а кто-то и наслаждается!), еще хотят воздвигать «крест на святую Софию» и создавать всеславянское царство -ну или республику… Интересно —кем видят себя эти так восторженно поющие девушки – сестрами милосердия на будущей войне за это царство с турками и немцами? Невестами, провожающими женихов – конечно бравых юных офицеров в святой поход за великое дело? Или ничего такого не думают – просто положено страдать за всяких угнетенных чехов и моравов? Как и все прочее, идея рухнет – оставив шуточки про «шкафчик типа 'Гей, славяне» и одноименный спортклуб для сексменьшинств в Питере в сериале про улицы разбитых фонарей. (Правда, справедливости ради, окончательно рухнет последней из старых великих идей – уже в 2006 когда распадется союзная Югославия, а Черногория станет все чаще называть себя Монтенегро).

Гей славяне,

гей славяне

Будут вам и геи! — тихонько пропел он под нос, вспоминая кадры «радужных» парадов в Праге, Варшаве и Белграде. Вспомнил и пожал плечами – не его это забота. Тут бы для России бедной хоть что-то сделать!

Встав (мышцы напомнили о себе болью -перетренировался должно быть) -он подошел к книжному шкафу…

Задумчиво перебрал – что бы почитать? Выдернул наугад и удивился – это оказался толково переплетенный нетолстый том. Вроде рукописный… Какой-нибудь местный «самиздат» и политика?

Но открыв, изумился еще больше

На форзаце было выведено. «Дневник Сергея Павловича Сурова, гимназиста и философа»

До того он ни разу не вспоминал о дневнике что вел «предшественник» и ни малейшего представления о нем не имелось. Память прежнего владельца тела не отозвалась и сейчас -когда он листал переплетенную в плотный ледерин тетрадку…

* * *

*7162 от сотворения мира, – 1654 г. по новому летоисчислению

*Подлинная дореволюционная песня. О кулаках и вообще о старой русской деревне желающие могут почитать например у экономиста А. Н. Энгельгардта (1832–1893) «Письма из деревни»

* Айзсарги – военизированное националистическое, а позже откровенно фашистское формирование в Латвии в 1919–1940 гг., созданное по образцу финской организации «Шюцкор». Члены его активно помогали немцам участвуя в уничтожении мирного населения (в Латвии вопреки современной нацистской мифологии это тоже практиковалось) Были возрождены в 1990 году еще в СССР при полном попустительстве горбачевских властей. В 90е распались и по сути не существуют.

*Такие комитеты создавались в рамках деятельности «Общества попечительное о тюрьмах», образованного в 1819 году по указу императора Александра I. Имело целью «постоянный надзор за заключенными, размещение их по роду преступлений или обвинений, наставление арестантов в правилах благочестия, занятие их приличными упражнениями, заключение буйствующих в особые места». Эффективность примерно соответствовала сказанному Суровым-старшим о прочей благотворительности.

Михаил Николаевич Галкин-Враской (1832 – 1916) – русский юрист -пенитенциарист («тюрьмовед» если по русски) и государственный деятель, эстляндский и саратовский губернатор, действительный тайный советник. С 1879 году по 1896 – начальник Главного тюремного управления МВД. Ввел обязательный труд для арестантов и выступал за отмену ссылки в Сибирь.

*Первоначально текст был написан Самуэлом Томашиком в 1834 году под названием «Гей, словаки!» (словац. Hej, Slováci!) и с тех пор начал использоваться как гимн панславянского движения. Позднее песня была гимном гимном прогитлеровской Словацкой республики (1939—1945), Социалистической Федеративной Республики Югославия в 1945—1992, Союзной Республики Югославии в 1992—2003 и Союза Сербии и Черногории в 2003—2006. Песня также считается вторым, неофициальным словацким гимном. Её мелодия основана на «Марше Домбровского»(1797 год), (гимн Польши с 1926 года).

С XIX века известны несколько вариантов русского текста.

Глава 23
Дневник ушедшего

Сергей еще раз зачем-то изучил нижнюю полку с ее рядом старых учебников, сборников стихов и пожелтевших романов. Потом принялся изучать обложку и титульный лист – с именем и фамилией и вырисованным тонким пером фигурным вензелем «С. П». – Сергей Павлович —его предшественник в теле и мире.

Черт подери! -пронеслось у попаданца – но в памяти Сурова не было ничего про дневник. Было про эротические фантазии, было про моменты которые бы хотелось забыть, была гора важных и не очень мелочей -было даже предание то что прапрадед Суровых по линии отца был крепостной кабатчик, выигравший свободу семье в карты у барина – гусарского ротмистра. Но ничего про дневник! И друзья ни намеком не вспоминали и не осведомлялись – мол что-то ты дневник забросил… Или это было что-то старательно скрываемое от всех? Но почему? Ведь в это время писать дневники – распространенное хобби…

Сергей сел на стул под лампой, забыв о книгах и латыни, и начал читать. Лишних знаний нет – а прошлое реципиента может быть вдвойне полезным.

Тем более кое-какие моменты биографии оставили после себя пугающую пустоту в памяти. Он помнил свое имя, свою семью, гимназию, но многое как он понял было стерто той же силой, что вырвала душу Сурова из тела, заменив его – Сергея Самохина – душой.

«Вот – неуместно запоздалая мысль – вот и решился сложный богословский вопрос упомянутый папенькой — можно ли отделить душу от тела при жизни?»

Прямо на сотню богословских трудов матерьялец! Правда… какая это жизнь? Суров покинул этот мир, а тело Самохина скорее всего уже на кладбище… А он -так – квартирант чужой плоти… То ли странный непонятный каприз некоего невероятного высшего разума то ли стечение столь же невероятных обстоятельств…

Однако, приступим…

…Первые страницы были исписаны знакомым, стремительным почерком -его нынешним почерком. Хотя – все же отличия пожалуй были – но кто это может заметить? Попади конечно бумаги к эксперту… но с чего бы кому-то интересоваться мирным гимназистом? Суров исчез, оставив после себя лишь лохмотья воспоминаний и репутацию… И никто не заметил подмены… Впрочем – реальность слишком невероятна чтобы даже заподозрить… Да и окружающие и прежде знали что Суров-младший был что называется «не таким, как все».

«Однако! -снова подумал он – а ведь и в самом деле – слышать что кто-то сильно изменился приходилось и не раз… Не в этом ли причина – хоть иногда?»

Ладно – займемся дневником.

Сергей начал читать. Слова, словно ожившие призраки, уносили его в мир, который он, казалось, знал, но забыл.

Сначала записи были обычными: наблюдения за жизнью и природой, размышления о смысле жизни, жалобы на скучные уроки.

* * *

О! Сколько времени я не заносил своих впечатлений в милый дневник. Но это извинительно, так как я работаю очень много. Но так или иначе это третий том. («А два других где?»)

14 мая.

Из писателей мой самый любимый Тургенев и Диккенс, а второстепенные, хотя тоже уважаемые и любимые: Лермонтов, Пушкин, Соловьев и Немирович-Данченко. Скоро буду читать Достоевского. Мне кажется, что он мне будет нравиться. Но писателей – в сторону, надо продолжать дневник.

* * *

«Жизнь за царя». Хорош Сусанин – Петров. В театре видел Кирюшу Зандовского.

* * *

20 мая.

Вчера получил тройку с минусом по тригонометрии у нашего нового учителя. Главное, – все знал, но, взяв не тот чертеж, смутился и спутался. На немецких уроках мы теперь занимаемся переводами с русского; все конечно отличаются и класс постоянно оглашается гомерическим хохотом. На большой перемене гуляли в саду с Осининым и обсуждали слабый пол (девочка, которая будет иметь успех у мужчин, – и наоборот). Всенощной вчера не было, а потому я ходил в церковь Иоанна Предтечи, – на храмовый праздник. Служил приглашенный протодиакон. Стоял с Терехинскими мальчишками («иже херувимы…»). Перед этим заходил к Смирнову.

Передал Валентине карточку – положил ее в журнал, который она нарочно, будто для того оставила.

Ну – скоро попрощаюсь с седьмым классом!

* * *

14 сентября – среда

Снова учеба и снова дневник -забытый на вакации.

Вчера был в театре на «Пиковой Даме» С С, его сестрой и Осининым. Хотя и достали по контрамарке ложу, за 70 копеек. Дебютировала г-жа Дзурова. В общем – впечатление очень хорошее.Ага! Еще танцевали одну картину из балета «Лебединое озеро», но это мне не понравилось, так как почти у всех балерин были кошачьи ужимки. Мне нравились их прыжки и туры. Ох, хорошо было! Поговорить может о балеринах с Ту-вым -он да вдруг и составит протекцию? Плоть слаба и зовет!

(Так —это понятно… – Ту-нов это Туранов – как иначе?)

* * *

6 октября.

Были на квартире у Дзуровой с товарищами и почитателями. Слышал ее голос —разговаривал с ней в передней в присутствии ее супруга (sic!).Содержание разговора – «Я принадлежу к числу ваших поклонников»… «Не играли ли вы ли вы в 'Африканке»… «Поете ли в пятницу – в 'Русалке»…Узнали что будет петь в «Китеже» и «Орлеанской Деве». Подписала дюжину открыток, дала карточку. Впрочем 11й час час. До следующего раза

Однако… Суров то был театрал. Ну понятно -ни кино ни интернета и тэвэ… Надо бы поддержать реноме – поговорить про театр с родными и другими гимназистами.

20 октября

…Вечером в 7 часов мы с матушкой и тетей поехали в театр – хорошо сыграли «Царь-плотник»* Царя Петра довольно сносно играл Энгельс. Грим был сделан отменно. Больше всего нравился мне Пустов, игравший саардамского бургомистра, регент хора (уморительный), играл Дворников. Русский посол адмирал Лефорт (Савицкий) и французский, маркиз де Шатенеф (Калачов —это нижегородская знаменитость) вели роли хорошо, но несколько принужденно. Зато английский посол, лорд Синдгем – Франц Штокман из неразборчиво антрепризы, играл с настоящим английским равнодушием и невозмутимостью. Прелестно исполнял роль Петра Ковров. Ни одна из женщин мне не понравилась. Ничего себе играла г-жа Харитонова, исполнявшая роль вдовы Бровэ. Но Мария, племянница бургомистра (Персичко), просто противна со своим слащавым голоском и длинным лицом (только манеры непринужденны). Мы сидели в 3-м ряду (1 ₽ 50 – место). Вернулись мы лишь в 1 час ночи. Извозчику дали рубль

Дальше —после нескольких пустых и пары вырванных страниц -сразу запись помеченная серединой января

16 января 1888 года

Снова вижу странные сны… Не помню почти, но как в прошлом году. Чувство, что за мной кто-то наблюдает…

* * *

Дальше была опять вырванная страница. И отчего то Сергею стало зябко. Скрип старого дома и точащий недра старого шкафа, жук точильщик казалось, эхом отдавался в тишине комнаты.

* * *

1 февраля

Нынче ночью у меня был кошмар; я проснулся в холодном поту; сердце жестоко билось… Туранов уверяет, что я кричал во сне. Все эти дни встаю со свинцовою головой, ощущаю какую-то противную апатию и вместе с тем непреодолимую тревогу, точно вот-вот сейчас случится со мной что-то страшное… И все точно чего-то ищешь или что-то вспоминаешь, – такое чувство, как будто потерял или забыл что-нибудь очень важное. Идешь – и вдруг остановишься: трешь рукой лоб, бессмысленно смотришь вокруг себя или машинально повторяешь какое-нибудь слово. Мысль как остановится на чем-нибудь, так и не сдвинешь ее, точно она прилипла к мозгу. Я чувствую себя тупым, трусливым и беспомощным… как таракан, перевернутый вверх ногами. Глаза режет, словно я каждую минуту готов заплакать… Погано, погано!.. Уж не намерен ли я свихнуться?

* * *

'12 февраля.

Сегодня я снова смотрел на звезды. Они так далеки, так холодны. И я, такой же маленький и ничтожный, смотрю на них и чувствую лишь пустоту. Зачем мы здесь? Зачем все это? Учеба, работа, стремления… Все это кажется таким бессмысленным, таким тщетным. Мы рождаемся, живем, умираем, и мир продолжает вращаться, не замечая нашей мимолетной жизни. Это знание давит на меня, как тяжелый камень. Я чувствую, как разум мой начинает ускользать, как песок сквозь пальцы.

* * *

15 февраля

Разговаривал с С. Он говорил о будущем, о карьере, о долге перед семьей и матерью. Он не понимает. Он не видит этой бездны, которая разверзлась передо мной. Он живет в своем мире, где все имеет смысл, где есть четкие цели и пути их достижения и ко всему можно приложить параграф закона или раздел сенатских разъяснений. А я? Я вижу лишь бесконечный лабиринт, где каждый шаг ведет в никуда. Я пытаюсь найти ответы в книгах, в философии, но все они лишь множат вопросы. Бессмысленность… Это слово стало моим постоянным спутником.

* * *

20 февраля

Сегодня я видел, как птица упала с неба. Просто так. Без видимой причины. Она лежала на земле, бездыханная, и никто не обратил на нее внимания. И я подумал: а чем мы отличаемся от этой птицы? Мы тоже падем, тоже исчезаем, и мир продолжает жить своей жизнью. Эта мысль не дает мне покоя. Я чувствую, как мои мысли становятся все более хаотичными, как будто они пытаются вырваться из плена моего разума. Я боюсь себя и…

Страница вырвана.

Что-то много их – вырванных. Что на них было интересно? Эротические фантазии – про ту же Валентину? Брань в адрес гимназического начальства? Жалобы на жизнь потом показавшиеся слишком слезливыми Сурову? А может что-то политическое? Папаня вроде упрекал его за вольные смысли и подозревал в смутьянстве? Что если не без оснований?

* * *

1 марта

Это происшествие так все перевернуло во мне, что, ложась спать, я уже не думал ни о себе, ни об отпуске, ни о домашних. Вся жизнь – и здесь, и там, везде – казалась мне какой-то огромной темной ямой, на дне которой кишмя кишат всевозможные хищники и гады… Нишу, а сам думаю: «К чему? Что за нелепое занятие?»

Какое именно происшествие? Снова в голове ничерта

* * *

5 марта

Нынешний день ознаменовался прекращением нашего журнала «Муза». Сотрудники «Музы» из седьмого и восьмого классов струсили и заявили, что ввиду предстоящих экзаменов «Муза» должна прикончиться. Ну, и черт с ними! Провались эта «Муза» в тартарары! Покойница впала перед смертью в идиотизм и умерла от.слабоумия… Нет, к черту всю эту ерунду! Мы было начали вести журнал серьезно, а потом он опошлился: Ларионов начал помещать любовную чепуху, Рихтер описывал какие-то нелепые ужасы и кровавые тайны в духе Эжэна Сю; фразеры наши – стали писать критику и разносить в пух и прах Пушкина, Тургенева, Гончарова; появились дурацкие сатиры и дрянная мизантропия: один доказывал, что клоп превосходит человека «как по своей скромности, так и по возвышенному образу мыслей»; другой написал гекзаметром невероятную галиматью под заглавием: «Война ежей и лягушек». Вечная память Музе'! Займусь хорошенько латинским языком, -уже три двойки, серьезным чтением и, скрепя сердце, древними премудростями.,

* * *

С нынешнего дня буду носить -дневник при себе – Барбович во время обеда обшарил у нас все столы и конфисковал у Туранова тургеневскую «Новь» -хотя она совсем не запрещена и издавалась легально. А потом унесу домой. Звонят… Нынче я в первый раз жалею, что так скоро кончился день: сейчас мне бы хотелось не спать, а работать и приводить свою мысль в исполнение.

Поскорее бы приходило «завтра»!

* * *

9 марта.

…Вчера не успел ничего записать в «Дневник»: уж очень малыши одолели! Так и льнут ко мне: одному объясни задачу, другому поправь перевод, за третьего похлопочи у воспитателя. – Они как-то оживили меня… Сколько в них еще сохранилось хорошего, детского чувства! Эти два дня я совсем не испытывал обычной своей гимназической тоски, а домашняя отлетела куда-то далеко-далеко… Вместе с этим я получил способность заниматься и налег на древние языки; наш добрый хорват был в восторге и поставил мне четыре с плюсом, – право, он очень милый, – а Волынский по обыкновению три с вожжами, хотя я отвечал ему хорошо. Ну, да это наплевать! Давно я не чувствовал себя таким спокойным, добрым, почти счастливым, как вчера и нынче: приятно сознавать, что ты кому-нибудь нужен. Только надо взять себя в руки и не под-даваться тоске; ведь она подкрадывается незаметно и, чуть только распустишь себя, сейчас же заползет в душу. Главное – надо работать, работать, а не слоняться без дела, мечтая черт знает о чем. Сегодня Юрасов заметил, что я «смотрю молодцом» и что он «душевно рад за меня»… Какой он славный, добрый! Эх, если бы побольше таких!

* * *

11 марта

Сегодня, когда я занимался с Томиным меня осенила благая мысль: принять малышей под свое крыло. Эта мысль мне так понравилась, что я весь вечер думал о ней. Среди мелюзги есть такие несчастные, что на них просто больно смотреть. Отдают в пансион веселого, ласкового мальчика; он так откровенен, так хочет передружиться со всеми, так любит рассказывать о своих родных, – какой у него папа и какая мама; в приемной кидается матери на шею и плачет от радости, а потом раздает товарищам направо и налево гостинцы, полученные от матери. Но прошел год, и он загрубел, зачерствел, сделался угрюмым, болезненным; смотрит букой, хвастается своей деревянностью, лжет на каждом шагу и вечно озирается, не идет ли директор, не подкрадывается ли Барбович?.. Придет в приемную мать, он ежится, краснеет, говорит тонким голосом… Уж он не раздаст своих гостинцев направо и налево, а угостит только тех, у кого есть свои -поделиться Или можно списать перевод или кого надо задобрить, чтобы не дрался. Он ходит сгорбившись, часто сжимает кулачки в бессильной злобе, смотрит исподлобья, во сне видит единицы, пробковые штиблеты Барбовича багровое лицо директора и тому подобные ужасы. Случается, что иной карапузик оживится, разговорится откровенно, раскраснеется, глаза как-то уморительно блестят. Вдруг раздастся голос Барбовича или ` покажется в коридоре инспектор, и карапузик съежится, лицо сделается испуганным и глупым, глаза уйдут куда-то глубоко и оттуда недоверчиво выглядывают, как мыши при виде кота… Вот —это цель в жизни! У меня есть цель!

* * *

12 марта

Я теперь решил идти на филологический факультет. Буду классным наставником, вроде Юрасова Кстати: сегодня он заговорил со мной совсем как с равным, а я опять по-вчерашнему набормотал ему сам не знаю чего: я растерялся оттого, что он смотрел на меня таким странным взглядом, будто он любит меня как родного… Что может быть нелепее этого? Господи, до чего мы одичали! Да, я буду учителем – это решено. Ну точно не адвокатом как Скворец… А пока постараюсь сблизиться с маленькими и всячески помогать им. Почему мне раньше не пришло это в голову? Должно быть, потому, что я уж очень зачерствел… С тех пор как меня отдали в пансион, я ожесточился: мне стало скверно, тоскливо, холодно и ни до кого не было дела. А вот теперь мне жалко Томина, жалко Бабушкина и вообще всю эту мелюзгу… Я чувствую, что устал вечно тосковать, вечно раздражаться. Мне так хочется хороших, нежных чувств, дружеских разговоров! Когда нынче Томин стал благодарить меня, мне казалось, что он – родной мне, и у меня как-то растопилось сердце: я, ей-Богу, чуть не прослезился… Вот было бы уморительно!..

(Однако – нервы то ни к черту – были у тела. Настроение скакало как погода осенью… Хотя может просто учеба задрочила бедолагу?)

* * *

14 марта

Я знаю теперь, что могу быть добрым, и мне хочется этого. Хочется иметь такого задушевного друга, которому я мог бы говорить все, – все без утайки; но у меня нет такого человека. Я люблю Курилова, люблю поговорить с ним о разных вопросах, но дружбы между нами нет, и по душе мы с ним никогда не разговаривали. У него есть какая-то своя жизнь, которую он от всех скрывает; я знаю, что он пишет что-то серьезное, но гимназистам показывает только смешные куплеты. Спасский хвастает, что он дружен с Куриловым, но я этому не верю; он только исполняет разные поручения Курилова, носит ему какие-то книги, передает какие-то письма – вот и все… Со мной он все-таки ближе, чем с Сверчковым.

Сейчас звонок – и спать…

* * *

Снова нет страницы – запись без числа.

На Курилова напала меланхолия: ходит мрачный, лицо злое и ни с кем не разговаривает. Буркин рисует для маленьких географические карты по двугривенному за штуку. Абросимов зверски зубрит, а Полинецкий со Спасским поют «Стрелка»

Вижу, ползет наша Блоха с переводом. «Добро пожаловать, -сын мой!»

15 марта

Господи, за что валятся на меня все гадости, все унижения⁈ Нынче пришел ко мне в приемную отец, совсем пьяный, разругался с Барбовичем и был выведен швейцаром; а потом Барбович рассказывал об этом всем и каждому, и все шепчутся глядя на меня, хихикают, смотрят на меня нахальными глазами… Все точно сговорились свести меня с ума! Что за подлые, низкие создания – люди! Я готов убить их…

Маленькие подошли ко мне и глупо вытаращили на меня глаза и стали насмехаться – визжа как поросята – «Пьяницын сын!» Это те кому я помогал и готов был искренне полюбить! Я бросился на них и надавал им хороших тумаков…

Господи, давно ли я жалел их, думал, как бы им помочь, облегчить жизнь? Давно ли казалось мне, что я примирился с пансионской жизнью, буду усердно учиться, совершенствоваться!.. И вдруг теперь, вместо всего этого, мне хочется изорвать книги в клочки, изругать на чем свет стоит маленьких, отдуть их кулаками и послать к черту всех -и самого себя. Откуда во мне такая тоска и злость? У меня даже нет желания быть добрым… Хорошо, если б обвалилась крыша и придавила нас всех! Или пожар…

Боже мой, я положительно безумствую!

Неужели я от природы такой злющий? Отчего я не могу задеревенеть, как другие, с которых все как с гуся вода? Лучше бы совсем никогда не ходить в отпуск, как Томин или «Россомаха» тогда скорее одеревенел бы.

А погода стоит великолепная! Нынче Рихтер с Полинецким сговаривались прокатиться за город. А я буду сидеть здесь и ненавидеть всех. Чу – спевка! Поют: «Ныне отпущаеши»… А отпустят ли меня послезавтра?

Пойду сейчас, напишу тетке, чтоб она пришла за мной в субботу и во что бы то ни стало выпросила меня в отпуск, а то я или убегу, или шваркнусь с лестницы. Пусть скажет она (то есть не лестница, а тетка), что у меня умирает мать… или замуж выходит за своего Скворца. Пусть выберет, что ей больше нравится, а для меня, ей-богу, все равно. Или сказать, что у отца белая горячка? Это будет довольно правдоподобно. Впрочем, зачем учить тетку? Она сама умеет идеально врать: ведь всю жизнь только и делает, что лжет.

Ужасно давит грудь… и какой я стал мерзкий!

* * *

Дата неразборчива.

Когда пришло время идти на вечернюю молитву, явился Паровоз, загадочный и страшный, как никогда. Он встал почему-то в дверях перед лестницей и пропустил мимо себя всю процессию серых пар, причем его глаза с багровыми жилками так и буравили каждого: Все мы тревожно чувствовали, что бомба готова разорваться и только ждет повода…