Текст книги "Чужак (СИ)"

Автор книги: Владимир Лещенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)

Она разорвалась в церкви. Едва мы пропели: «Царю небесный, утешителю…», как сзади из темноты раздался громовый голос: 'Болваны, крамольники! Кто так поет? Здесь церковь, а не кабак. Начинайте сначала!.. После молитвы он опять пропустил нас мимо себя, терроризуя всех своим кровавым взглядом и бормоча что-то про крамолу, Сибирь, виселицу…

Это происшествие так все перевернуло во мне, что, ложась спать, я уже не думал ни о себе, ни об отпуске, ни о домашних.

* * *

17 марта

С директорской яростью все понятно. Как оказалось – произошла скверная – очень скверная история: четвероклассник Фабрин влопался с прокламацией. Барбович выследил его, подкрался и хотел схватить листок. Фабрин кинулся от него по залам и коридору. Я видел, как он рвал на бегу листок, жевал бумагу и давился, спеша проглотить. Часть он успел-таки изжевать, а остальное выбросил в форточку. Прокламацию, конечно, сейчас же подобрали на гимназическом дворе и представили начальству, после чего Фабрин был куда-то увезен.

Все это было обставлено самой зловещей таинственностью, сильно подействовавшей на наше воображение. Барбович имел такой фатальный вид и так инквизиторски обшаривал всех взглядом, что у многих мороз бегал, но коже, а Туранов вконец перетрусил; даже Быков смотрел как-то особенно пронырливо из-под своих очков…'

Однако – прокламации уже есть! -попаданец наморщил лоб. Но кто? Вроде социалистов или там эсеров еще нет… Народная воля? Или вообще анархисты? Они были? Как не напрягал мозг не вспомнил. Но это впрочем не так важно – вот чем заниматься ему не надо -так это политикой!

* * *

Без даты

Снова думаю что жизнь – яма с хищными гадами… Пишу, а сам думаю: «К чему тебе других ругать? Ты сам гад!»

* * *

20 марта.

Мое обожание Беляковой – сущая ерунда: пройдет несколько лет, и то, что меня теперь волнует, бесит, покажется мне смешным, ребяческим, какими кажутся мне секреты малышей, чрезвычайно важные для них… Глупо, глупо, глупо!.. А все-таки мне так хочется видеть ее, слышать ее голос, смех!.. Хотел описать здесь свои мечты, но почувствовал; что мне стыдно не только писать о них, но даже высказать их вслух са-мому себе. Отчего, отчего? В них ведь особенно гадкого ни-чего нет, а все-таки я скорее умру, чем признаюсь… Сейчас сижу, точно пьяный от этих мыслей, и у меня внутри какая-то тревога, страх, что-то ноет во мне… Нет, надо, надо взять себя в руки! Чтобы прийти в себя, начал выписывать латинские вокабулы…

В воспоминаниях попаданца зиял провал, но и так было понятно – о чем мечтал гимназист… Овладеть юной гимназисткой… Что может быть естественнее… и невозможнее?

* * *

21 марта

«Отпустят ли меня завтра домой?» – этот вопрос я задал себе, как только проснулся, а потом он преследовал меня целый день. Конечно, не отпустят – и думать нечего! Но я все-таки думаю и думаю об этом – и расстраиваюсь. Меня взволновал сегодня один случай. Первоклассник Канашкин удрал утром из пансиона. Как потом обнаружилось, он пролез в столовой через фортку и пустился бежать. Погоня на– крыла его дома: он сидел и играл в куклы с маленькой сестрой. Преступника привезли в пансион и ввергли в пасть директора. Мне жаль Канашкина, а вместе с тем я готов, кажется, сам удрать через форточку. Меня так и подмывает.

Опять лезут в голову мысли о домашних, и я никак не могу отвязаться от них. Ведь знаю, что все это заманчиво только издали, а вблизи – одно беспокойство, одна тоска. Здесь, в гимназии, я хоть кому-нибудь полезен, хоть тем же маленьким, а дома никому не нужен, никто мне не рад; но меня все-таки тянет и тянет домой! Я живо представляю себе, как приду до-мой и не буду нигде находить себе места, буду слоняться из комнаты в комнату, неприятно волноваться, испытывать душевный холод. О Господи, как глупо устроен человек!

Маленькие то и дело подходили ко мне с разными просьбами, с задачами и переводами, но я был так нетерпелив и рассеян, что поминутно сбивался, путался и привел их в совершенное недоумение. Мне было стыдно перед ними, перед самим собой; я старался взять себя в руки, но ничего поделать не мог. Скверно быть таким малодушным, таким нервным!.. Хватался за греческий язык, затыкал, подобно Абросимову, уши, даже пробовал раскачиваться всем телом, но ничего не выходило; мысли расползались, и поминутно вместо какого-нибудь греческого союза передо мной вставали то отец, то мать, то Катя, то Белякова.

А может быть, меня отпустят завтра?.. Нет; не отпустят, – и к черту эти мысли! Зачем они так привязались ко мне? Прочь, прочь! А может быть?.. Я вдруг представил себе как я оказываюсь наедине с Беляковой и…'

(Дальше все было густо зачеркнуто -прямо-таки залито чернилами)

Ну понятно же – страдал от спермотоксикоза.

* * *

21 марта (вечер)

Мне все вспоминается отчего то маленький тощий еврейчик Лейер, которого «Паровоз» в прошлом году велел за дерзость – он говорил что христианство – испорченная еврейская вера положить, как «полоумного», в нашу городскую больницу, где Лейер, с тоски или с испуга, повесился на полотенце. Как хорошо я чувствую Лейера!..

22 марта

Этот мир кажется мне чужим, враждебным. Люди, их суета, их стремления – все это вызывает у меня лишь отвращение. Я чувствую себя изгоем, чужаком в этом мире. Я пытаюсь найти утешение в одиночестве, но оно лишь усиливает мою тоску. Я чувствую, как мои мысли становятся все более темными, как будто я погружаюсь в бездонную пропасть. Я родился не годным для жизни, и все это чувствуют, начиная с матери и кончая нашей пансионскою мелюзгой, и сторонятся от меня. Прежде это не бросалось мне в глаза, потому что я сам был лучше и ко мне относились лучше, а теперь я стал хуже,.И всякий старается увильнуть от меня, как от какого-нибудь оглашенного. Родятся же дети физическими уродами, – точно так же бывают и нравственные выродки, каков я… Похотлив и немыслимо распутен – и вдвойне растлен что могу реализовать это только в мыслях. А все-таки я ненавижу людей, потому что я не виноват… Я не хочу, чтобы меня мучили и оскорбляли, я не позволю этого… Они так низки, что лежачего бьют… Та же хищная природа, что у кошки, которая тешится над мышью… Господи, что мне придумать, чтобы отвязаться от этих мыслей? Куда бежать, за что схватиться?

Мать иногда говорит что я подобен отцу – она говорит про него, что он – циник… А я его понимаю… Уж отец не стал бы утопать в мечтах и млеть, как я: шалишь! Нет, он повел бы дело проще… Уважаю за это!.. Да– проще – Белякова давно бы его под каким-нибудь предлогом или поводом…'

Сергей ощутил смутное сочувствие. По этим записям было видно как бедный парень сходит с ума. Казалось бы – из-за чего? А ведь таких было много. Интеллигент попавший с сумасшедший дом был даже персонажем юмористических рассказов…

Ну что там дальше?

Страницы снова нет

«…аши я должен был попросить прощения – но я не знаю даже где она?»

Сергей напряг память? Что за «Аша»? Наташа? Даша? Еще какая-нибудь «Евпраша» (ну да – тут так иногда называли Евпраксий – есть интересно в его -будущее – время девочки Евпраксии?). Нет – ничего – да и вообще вроде все мысли Сурова занимала Валентина —но у нее просить прощения точно не за что.

24 марта

Все ходят точно пришибленные, а внутри меня что-то мечется и тщетно рвется наружу. Хаос беспокойных мыслей давит голову, но они спираются там, как жидкость в узком горлышке. Как бы мне хотелось высказать их кому-нибудь!.. Но я не могу, не умею: мне трудно управлять своими мыслями… Точно на меня врасплох налетела буря в чистом поле, завертела, закружила… О, если бы кто-нибудь любящий и сильный взял меня и повел за собой… Куда? Хоть на край света!.. О, если бы зажглась для меня путеводная звезда!.. Исполниться мне восемнадцать полных – буду искать место в какой-то экспедиции – в Арктику или Сибирь.

Все эти дни встаю со свинцовою головой, ощущаю какую-то противную апатию… Погано, погано!.. Уж не намерен ли я и в самом деле свихнуться?

В тот же день внизу листа

– Подлец я!.. – Презренное, низкое созданье!

Я представлял себе своих врагов обезображенными болезнью, калеками, умирающими.. И вдруг вся эта фантасмагория сменялась жгучим чувством своего позора, своего нравственного развала. И снова грязь и ожесточение, ожесточение и грязь, а за ними отчаяние, что я упал так низко и что уж не встать теперь. «Чем хуже, тем лучше!» – шептал я полусознательно и, чтобы загородить перед собой ту грязную, отврати– тельную пропасть, куда катился по наклонной плоскости, и судорожно искал услужливым воображением чего-нибудь острого, кричащего, одуряющего– 'Пусть мучат, пусть! Пусть втопчут в самую грязь! Чем хуже, тем лучше! Нарочно опущусь на самое дно. Ведь все равно, я уж погиб: все кончено… Так пусть же засасывает! Думал ли я когда-нибудь, что можно так низко пасть? Представлял ли себя когда-нибудь таким жестоким, злым, безнравственным? А ведь я именно такой… да и всегда, всегда был таким! Опять вспомнил все свои грешные мысли… Хотелось мне бичевать себя, позорить публично, вытравить из сердца низость и грязь.

Снова двойки – по латыни и греческому.

* * *

26 марта.

Если меня исключат, я покончу счет с жизнью. Это решено. Я уж облюбовал местечко – черная лестница с которой так удобно броситься. Прежде это казалось мне диким, а на деле все очень просто: перевеситься через перила и… Кому я нужен? От меня только тоска. Даже друзья… А начальство, учителя, надзиратели прямо ненавидят меня. Разве один Юрасов?.. Впрочем, и за него не поручусь. Есть в нем какая-то странность в отношении меня. А домашние? И говорить смешно! Вот разве Катя? Да, она милая, хорошая, она всех любит и всех целует. Ну, а, например, Белякова?.. Ха-ха-ха! Как я глуп, как я безнадежно глуп! Мне никого и ничего не надо…

На этом дневник обрывался. Дальше – лишь чистые страницы. Накопленные страдания и усталость – умственная и моральная довели парня до нервно-психического припадка и комы – и на место той нематериальной сущности гимназиста что люди называют душой попала его -потомка или постороннего…

Тихий стук в дверь.

– Сереженька – послышался теткин полушепот. Тебе бы уже спать пора – учеба дело хорошее -но завтра рано вставать – и гимназия ждать не будет!

– Да – конечно, тетушка! -так же негромко ответил ое, пряча дневник в стол…

* * *

*«Царь-плотник» – забытая опера почти забытого немецкого композитора Лотцинга (между прочим, тема Петра Первого была весьма популярна в западноевропейском искусстве).

Глава 24
Визуализация. Новое

Вот тут -примерно то что мог видеть попаданец в провинциальную Самару 1888 года.

Это вид Самары с высоты птичьего полета (снято с колокольни тамошнего собора)

Это пивоваренный завод – на тот момент новостройка, знаменитая далеко за пределами губернского города

Это железнодорожные жандармы и их средство передвижения – велодрезина. С ними неожиданно для себя и безо всякого на то желания познакомился попаданец

План города Самары с указанием прохождения водопровода

Это здание самарского Коммерческого клуба (современное фото). По английской поговорке -это клуб куда главный герой не ходит -ему не по чину

Это городской вокзал – там попаданец бывал

Паровоз примерно тех годов

А это стандартные трехосные вагоны Путиловского завода

Почтовые вагоны иногда грабили -как и по всему миру – но попаданец этого делать конечно не думает… пока что…

Ну и наконец

Реклама продукции Самарской макаронной фабрики купца Кеницера. Но попаданец макарон не ест (потому что не дают)

Глава 25
«…Эта история сломалась. Несите другую…»

…Сергей как-то сразу проснулся и долго лежал без движения… За окном ни проблеска – то ли ночь то ли раннее утро. Вокруг душноватая темнота старого дома, чуть ощутимый кухонный запах, такой же еле заметный дух парфюма… Духи маман, тетушки или Елены? А может от вчерашнего девчачьего стада ароматный след? Разрешают ли гимназисткам душиться сейчас? Он напрягся, но так и не мог вспомнить.

Открыть бы форточку -но тут форточек не было. Окна замазывались на зиму – и открывались – выставлялись как тут говорят уже в мае -и то не всегда… Все равно -открыть бы и вдохнуть здешний воздух -пахнущий уже не выхлопными газами, а сырой весенней землей, конским навозом и дымом печных труб… Мыслями однако он был далек и от этого патриархального времени и от своего – которое бы наверняка показалось здешнему жителю невероятной смесью какого-нибудь безумного цирка и земного рая с чудесами и изобилием… Он душой был там, куда перенес его Морфей…

…В городе на Неве он был трижды. Дважды по работе – уже в Санкт-Петербурге – и один раз в детстве -вместе с двоюродной бабушкой.

И вот этой ночью ему отчего то приснился тот, первый раз…

1986 год. Июньский Ленинград. Сергей – пятиклассник-пионер -вполне искренний -ну по крайней мере надеявшийся на светлое будущее, ехал в трамвае вместе с бабушкой Маней, к которой прибыл с мамой. Вроде все хорошо – он живет в замечательной стране и папу повысили -теперь он старший мастер участка… Правда —недавно совсем рванул Чернобыль – но ничего кроме мутных слухов еще не было – пугать начнут через пару лет – да и далеко это…

Поезд Ленинград – Караганда что проездом шел в Принск должен был увезти их завтра -а вот сегодня тетя Маня взяла его навестить свою троюродную тетю – Леокадию Петровну. Ее он видел всего раза два в раннем детстве -да и она была в семье как-то наособицу… В разговорах почти не вспоминали, а родство -воистину «Нашему забору двоюродный плетень». Она была двоюродной сестрой бабы Мани – правда старшей, и сильно старшей.

И вот они в подъезде старого питерского дома – построенного еще до революции -как потом уже понял – в псевдорусском стиле.

В обширной парадной -словно взятой из фильма про революцию или просто «из старой жизни» даже сохранился выложенный метлахской белой плиткой камин.

Бабушка Маня проигнорировала допотопный лифт и они вместе поднялись на второй этаж.

И вот они на площадке старого питерского дома. Бабушка нажала кнопку старого эбонитового звонка – и из-за двери донесся короткий визг.

Через полминуты послышались шаркающие шаги, и из квартиры выглянула вышла высокая кучерявая женщина средних лет, с папироской в зубах. Она вопросительно и недовольно смотрела на них, загораживая дорогу.

– Мы к Леокадии Петровне Овсовой —сообщила баба Маня, тем уверенным тоном, что, наверное, остался в ее арсенале от времен советской торговли.

Мадам решила не обострять.

– Ну заходите, – бросила она, и пустив их в длинный полутемный коридор ленинградской классической коммуналки подошла к двери направо, постучала.

– Петровна – до тебя пришли!

И к ним вышла старушка – ей было сильно за восемьдесят как потому же понял Сергей. Хрупкая, с глазами, в которых отражалась долгая нелегкая жизнь.

– Маняша⁈ -обрадовалась она. А что ж не позвонила?

Старушка обитала в двух смежных комнатах… В памяти как ни странно осталось немного – комнаты, пропахшие старыми книгами и валерьянкой, выгоревшие обои и шторы и картины и фото на стенах.

– Ну как здоровье, как дела?

– Ну какие дела в моем возрасте. Я уже десять лет на пенсии.

Большая комната, полутемная, окнами во двор-колодец, с низким кожаным диваном. Там стоял шкаф с немногими книгами – как различил Сергей – старые учебники по механике и строительству.

На облупленном подоконнике рядом с чахлыми цветами выстроились пузырьки из-под лекарств, какие-то банки. Стеклянная дверь вела в соседнюю комнату, узкую, длинную, с балконом.

– А жизнь как?

– Ах, Машутка! Какая жизнь на девятом десятке… Соседи не дождутся, – она криво усмехнулась. – Чтоб улучшить условия значит… Две комнаты хоть и смежные. Да, так мы о чем?..

А Сергей рассматривал фото на стенах. Какие-то незнакомые люди, полуразрушенная церковь, почтенная пожилая дама чем-то похожая на маму. А вот солидный мужчина – пышные усы, заломленная фуражка, темный китель значительное лицо… Вот рядом с ним молодая еще женщина. Фото юного остроносого молодого человека, с пронзительным взглядом и легкой улыбкой. А рядом – его выцветший акварельный портрет.

– Ты почти не изменилась – Машенька, – сказала между тем Леокадия Петровна. – А Сереженька стал так совсем похож на нашего деда. Разве у дедушки Андрея глаза были синие, а у внучка твоего двоюродного – голубые. И вдруг произнесла:

– Как у моего Мишеньки…

И начала рассказывать.

– Талантливый был мальчик, – шептала она, поймав его взгляд в сторону выцветших фотографий. – Физик. Умный, умнее отца. Уже в на первом курсе он такие вещи придумывал, такие теории строил… Думала, он мир перевернет.'

Ее голос дрожал…

– А потом война… Он же в ополчение пошел. Не мог иначе. Говорил: «Мама, я должен защищать нашу Родину». И ушел. А я… я ждала. Каждый день ждала. А он не вернулся.

Тетя Леокадия прикрыла глаза, и он увидел, как по ее щекам потекла слезинка.

Она показала несколько тетрадей, исчерченных формулами и схемами. Сергей конечно, ничего не понимал, и думал -это лишь память… Теперь он думал – это были осколки гения, уничтоженного войной. Одной из сонмов жертв истории…

А потом вдруг тихо прошептала

– Ты знаешь, Манечка… Мне иногда кажется, что он жив… Может в плену был и… ты же знаешь – некоторые не вернулись… боялись. Может память потерял…

Он не помнил, как они уходили, а Леокадия Петровна стояла в дверях, провожая их взглядом, полным невысказанной боли. В тот день Сергей впервые столкнулся с трагедией, с необратимостью потерь. Миша, молодой, полный жизни и гениальных идей, стал лишь тенью, воспоминанием.

– А знаешь, Серёжечка, – вдруг произнесла баба Маня когда они уже спустились по лестнице – я вот сейчас вспомнила – у Кади и Максима Ивановича в квартире был буфет. Еще царский – во всю стену, с медными таким ручками. А в углу… -она помолчала. Видел пустое место в углу… Там стояло пианино… -тихо продолжила она. Все сожгли в блокаду… И книги… Такая была библиотека! Те книги -это Кадочка потом собирала – учебники супруга своего… Максим Иванович строил мосты на Волге, на Амуре… Знаменитые мосты, Сталинскую премию ему дали… У людей выпрашивала у букинистов покупала… Такая была библиотека… -повторила она. Эх помню «Библия» с рисунками Дюрера – издание одна тысяча семьсот двадцать девятого года – Лейпциг… Сейчас даже не знаю сколько стоит такая? – должно быть советский коммерсант в ней на миг вышел из полудремы.

…Невский весело встретил их шумом воскресного многолюдья. Стучали каблуки, неслись машины, смеялись девушки… А двоюродная бабушка была воистину не здесь…

– Я помню тот день как раз накануне… За неделю после начала войны. Максим Иванович сидел за пианино. Леокадия… – Господи… -она всхлипнула. Максим то еще шутил что мы смотримся сверстницами! Мы чего-то импровизировали и пели. А потом мы пили «кинзмараули». Не то что сейчас – сейчас вино испортилось… Да – знаешь – баба Маня грустно улыбнулась – вино испортилось, люди испортились… Машины стали лучше, а человек… – грустное молчание. Должно быть в ней сейчас пробудилась юная студентка-педагог – выглянув из-за наросшего за годы и годы.

… Война, эвакуация провинциальный детский дом с голодными ребятишками, замужество и военторг – потом обычный магазин в провинции вдруг куда то отошли…

… Да! -улыбнулась она – вино мы закусывали крабами. В магазинах было полно крабов -ты их наверное и не ел ни разу в жизни. А у нас даже реклама была «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны́крабы!».

Мы с Ирочкой —это племянница Максима Ивановича —она как раз закончила второй курс филфака, принялись обсуждать новые книги – четвертую книгу «Тихого Дона» Шолохова и «Севастопольскую страду» Сергеева-Ценского…

– Была у Ирочки подруга, Лида. Писала стихи такие, что сердце замирало. Про любовь, про мечты, про красоту мира. Так она сказала что нужно всем прочесть, «Маяковского начинается» Асеева и другие произведения. Она весной сорок второго – голод…

Потом Веня… ох – талантливый был студент-биолог, он мечтал о великих открытиях, о том, как будет служить науке и своей Родине. Он про стрептоцид так смешно рассказывал. Но он страстно желал найти лекарство от рака, чтобы избавить мир от этой страшной болезни. Вместе с госпиталем разбомбили…

А Миша – он про атомные исследования… Он был таким умным, таким светлым мальчиком,' – произнесла вдруг баба Маня, и в её глазах Сергей увидел невыплаканные слезы. – Я ведь была в него влюблена немножко…

Бабушка Маня говорила невпопад. И потом уже Сергей понял – она бессознательно хотела поведать хоть кому-то – ибо она была последней кто помнил их смех, их споры, их мечты. Она рассказывала, как они вместе гуляли по Летнему саду, как обсуждали книги, как строили планы на будущее. И всё это оборвалось так внезапно, так жестоко. О своих сверстниках – совсем юных, полных жизни и надежд, которые тоже не дожили до конца войны. Она вспоминала их смех, их споры, их первые влюбленности, и все это было оборвано так жестоко, так несправедливо.

Он тогда не понимал, но смутно почувствовал – что от живого яркого мира остались только эти две старухи.

А она продолжила рассказ, и из ее слов выплывало другое время – время тьмы и огня… Бомбежки, эвакуация наспех собранными автоколоннами, нескончаемые заходы самолетов в пустом летнем небе, когда дети кричали, а они, взрослые, обмирая от страха, вжимались в грязь обочин и кюветов…

– Из всей семьи после войны остались только мы двое… -продолжала она. Миша погиб, отец его работал на «Дороге жизни» и умер в блокаду, Ириночка умерла от воспаления легких… Мы остались с Кадочкой вдвоем. И я ведь жива только потому что увозила детей сотрудников в эвакуацию… Институт не закончила – так потом в военторг пошла работать, замуж вышла да овдовела… В мирное время… А профессор Гремиславский говорил,что у меня задатки большого литературоведа…

А потом добавила с горькой улыбкой.

– Там еще на столе у Леокадии стоял торт… Хороший такой бисквитный с кремом… «Рог изобилия» вроде назывался. Мне дали кусок, а я что-то не очень… Всю войну почти нет нет да и вспоминала – почему же я тот торт не съела?

Много позже Сергей понял что она чувствовала. Трагизм бытия – это не просто слово из учебника философии. Это реальность, которая стучится в двери каждого, кто живет достаточно долго. Это осознание того, сколько всего могло бы быть, сколько открытий, сколько прекрасных моментов, сколько жизней, оборванных преждевременно.

Он так и не узнал что случилось с Леокадией Петровной – в те времена как-то было не до того, а бабушку Маню как-то не расспросил -не успел.

Наверное когда старушка умерла – сама или от рук «черных риэлторов» -эти вещи, старые книги и тетради – где может быть содержавшие великие прозрения; фотографии, портреты -выкинули как барахло (разве что-то утянул какой-нибудь ушлый антиквар-барахольщик). И ныне там – то есть тогда – в его времени – богатая квартира адвоката или трейдера…

А может дом вообще снесли ради точечной застройки и дурацкой стеклянной башни разделенной на крысятники студий?

…Он сейчас пребывал не то что даже в другом времени, а в другом эоне -как выражался его приятель Базанов: эзотерик и историк– мистик как он себя сам называл (или «шизотерик»-как хихикали за спиной коллеги). Писавший в «Веритасе» про Атлантиду, Аркаим и перевал Дятлова – время от времени тот принимались долбить в Интернете —прямо как дятлы… Но даже не в этом дело.

Сергей сейчас, конечно, не чувствовал себя тем пионером в замершей над невидимой никому пропастью стране. Но и тем побитым жизнью и траченном молью любителем альтушек -каким был два месяца назад -тоже. И дело не в гормонах что сейчас управляли его мозгом и не в новом чужом теле.

Вся жизнь снова проходила перед ним… Зачем он жил? Прошли десятилетия. Он уже давно не пионер, а в комсомол вступить не успел да и не стремился… Бессмысленная суета и тараканьи бега девяностых… Жгучая красотка Роза ставшая его женой и предметом зависти друзей и знакомых – и подарившая ему дочку – светлоглазую и умненькую Ларису. Литературные опыты… Вторая жена – уютная и теплая Лида – правда детей не вышло -и брак тихо угас. Прыжки вокруг мелких провинциальных Олимпов – рекламный бизнес, журналистика – и даже если заскочил наверх то неизбежно падал. Политика – мелкая и смешная как посмотреть – точно буря в стакане (стаканчике даже) воды…

И вот тривиальная смерть и невероятный перенос во времен и пространстве

Сергей встал, почти наощупь нашарил коробок…

Зеленой демонической искрой вспыхнула фосфорная спичка. Он затеплил огарочек в медном подсвечнике…

Потом долго стоял, вглядываясь в зеркало…

На него смотрел из глубины стекла тощий парень в нелепо выглядящей на взгляд попаданца ночной рубахе -только идиотских рюшечек и «кружавчиков» не хватает…

Он – пришелец в прошлое – пусть какого угодно параллельного мира… Может быть – первый за миллионы и миллиарды лет, невероятный случай вроде спонтанного распада протона… Может – игра какого то неведомого духа или демона – непонятная и необъяснимая… Или – как знать – инопланетяне поставили эксперимент над забавной двуногой мышкой?

«Что же ты делаешь то? -спросил он словно не у себя, а у кого-то иного. Что за планы у тебя, Сергей Батькович?» Извести заранее беспалого пропитого алкаша и дегенерата, замочить меченного комбайнера, прикончить прямо в папиных яйцах никчемного хоть и гадкого бородатого писаку, кокнуть лысого кукурузника? Дела хорошие, конечно… И всё?…Он знал будущее. Знал о двух мировых войнах, о миллионах и миллионах погибших, о Холокосте, о приходе к власти человека, чье имя стало синонимом зла – Адольфа Гитлера (Он кажется еще не родился? Или уже?). Он знал, что эти события, словно раковая опухоль, источат и искалечат двадцатый век и оставят глубокие шрамы на теле человечества.

Со всем этим как быть?

Смерти, разруха, голод! Двадцать шесть миллионов душ только в России, еще полтора десятка по оставшейся Европе, неведомо сколько в Азии… Януш Корчак – бросивший с презрением нацисту, предложившему ему спасение – «Не все люди мерзавцы!» и вошедший в газовую камеру вместе с детьми. Сгоревший огненным ангелом Гастелло… Хатынь, и еще тысячи и тысячи уничтоженных с жителями сел… Почти миллион душ Ленинграда… Юный физик Миша и его одноклассники… Несчастные девушки чьи женихи не успели стать их мужьями… Забитые трупами шахты… Пепел концлагерей… Директор сербской гимназии Пантелич презрительно бросивший гестаповцам: «Вы мешаете мне вести урок!» Расстрелянные эсесовцами учителя в крошечном Климовске и расстрелянные эсесовцами львовские профессора…

Что его страдания без зарплаты в те самые «лихие» или по лопнувшему гранту – рядом со всем этим? С тем горем в глазах Леокадии Петровны? Не только горе по сыну, но и боль за целое поколение, которое было украдено войной.

л, когда целые поколения были вырваны из жизни, оставив после себя лишь боль и пустоту.

«Вот… вот цель!!!» -лихорадочно подумал Сергей ощутив как вспотели ладони. Да – Цель!!! Если не предотвратить Вторую Мировую или хотя бы ослабить зло которое она принесла…

Вот о чем надо думать и к чему надо готовиться и стремиться!

Сломать этот жуткий и кровавый ход событий… Это —естественный ход истории? Закономерный и неизбежный, как часто кулдыкали либеральные профессора в аудиториях его универа?

«Ну будем считать что я выношу приговор истории. Сломать историю? Сломать время? Ну что ж -это время будет сломано. Эта история будет сломана -несите другую!» – с невольными интонациями юмориста со сцены бросил он неведомо кому.

И ощутив тянущий неприятный привкус и заполнившую рот слюну тихо выругался.

«Бросай же, сука, курить! А то помрешь раньше времени! А у тебя столько дел!»

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ