Текст книги "Чужак (СИ)"

Автор книги: Владимир Лещенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10
Визуализация

По традиции многих авторов АТ обыкновению продемонстрирую визуализацию разных моментов повествования взятую у Шедеврума и в сети (все фото взяты из открытого доступа)

Так могла бы уже в наше время выглядеть гимназия где учился попаданец

Гимназист в серой форме (она была заметно реже распространена чем синяя)

Вот еще возможные виды гимназии снаружи и изнутри

1 -я Самарская мужская гимназия -в ней попаданец не учился

Петлицы господина Локомотова -как никак -гражданский генерал

А вот представитель исчезнувшей профессии – сбитенщик -похожего встретил попаданец

Трехлинейная керосиновая лампа конца позапрошлого века. Одной из важнейших характеристик керосиновых ламп была линейность – размер фитиля. Ширина фитиля измерялась в линиях – старинной русской и английской мере длины (одна линия составляла 1/10 дюйма, это около 2,5 мм). Три линии – самая меньшая светимость

Чернильница -непроливайка

Перо -такими писали гимназисты и гимназистки

Глава 11
Семейные заботы

«Зачем я так рвался из гимназии?» – снова повторил он.

…С антресолей раздавались женские голоса, смех. Это волновало, дразнило его: там чудилась ему настоящая жизнь, к которой тянуло его молодое и здоровое тело… Да вот душа зрелого циника из циничного недоброго века тормозила. «Пойду туда, поболтаю; может быть, повеселее будет, – думал он, и снова как воочию увидел Валентину… – Отчего в конце концов тетушка может войти туда, а я не могу? Они —девушки? Ну так я же не в баню к ним врываюсь? Это они в моем доме, а не я в их!»

Тем более гимназистку соблазнить – это вполне по попаданчески…

Или может пойти лучше к хм… юридическому отцу? Отыграть обычного юнца и примерного сына – жителя этого времени. Как и хотел с самого начала – осмотреться, вжиться и решить что делать…

Но он вспомнил раздражительно-жалобный голос Сурова-старшего, его упреки, его нетвердую походку… «Опять смотреть на это убожество, опять мучиться, тосковать, злиться и слушать пьяные разглагольствования… – подумал он вспоминая встречи реципиента с батей. – Нет, лучше попробуем с девушками».

Он подошел на цыпочках к лестнице; но здесь им овладело смущение: зачем он пойдет туда? Что скажет? Елена непременно возмутится… Да ладно – не сиськи же они там друг другу показывают на предмет сравнения размеров и лифчики меряют?

– Ну их! – сказал он в конце концов сам себе, отходя от лестницы. – Пойду лучше к эээ отцу: с ним можно будет побеседовать типа о житие-бытье и расспросить потихоньку о семье да о здешней жизни. Он теперь, наверное, протрезвел.

И он принялся одеваться…

В наступающих сумерках у ворот соседнего доходного дома, обрадовавшись первому теплу, собрались белошвейки, горничные, кучера и разный мастеровой люд там квартировавший.

Мужчина лет тридцати, в сером казакине и ухарски сдвинутом на затылок ветхом картузе, галантно раскланялся с Сергеем. Попаданец не узнал его -но память тела подсказала что, что это – Прокоп Поздняков, наборщик из городской типографии.

Почему Поздняков кланялся и заговаривал с ним, этого Сергей не помнил, но видать знакомы были – оттого он решил ответить на поклон.

– А мы тут развлекаем природу, – сказал Поздняков, подходя к Сергею. – Как ваше драгоценное? Вы ведь хворали?

– Ничего, благодарю вас… -нейтрально ответил попаданец

– Гимназисты главным образом страдают двумя недугами: отвращением к Цицерону и пристрастием к отпускным дням. Так?.. А между прочим, оглянитесь; здесь есть недурные сюжеты. Хотите, я вам помарьяжу? Вот Дуся – шьет в мастерской Сомовой! Её товарки так сказать, тоже готовы общаться!

Сергей невольно бросил взгляд на группу белошвеек. Про мастерскую мадам Сомовой в гимназии среди тамошних озабоченных тинейджеров слухи ходили смутные, но недвусмысленные.

– Или вы превалируете больше насчет гимназисточек и тому подобных? С гимназистками канитель одна, – с напускной развязностью сообщил собеседник.

– Так пойдемте, я вас познакомлю, – сказал Поздняков с многозначительной ухмылкой улыбкой, игравшей под рыжеватыми закрученными усиками.

– Нет, благодарю вас, мне некогда, – произнес хмуро Сергей; которого даже слегка коробило от нахальной усмешки на бледном лице наборщика.

«Типограф то к дворянскому сыну без почтения! Ну да -прям по старому анекдоту – ты значит типа граф, а я что -типа быдло⁈»

– На это время всегда найдется, – приставал Поздняков, —вы теперь в самой поре, чтобы склонять глагол «люблю». Пожалуйста, гармонируйте нам… Эй, Дуся!

И вот уже подбегает милая румяная девушка лет семнадцати – с блекло голубыми глазищами под русой челкой и румянцем на щеках.

Калькулятор в голове попаданца прокрутил нехитрое… Белошвейка это конечно не профессионалка из «дома терпимости» -тех используют как на конвейере – но «франц венерия» тоже вполне возможна. Да и прочее… Моются не регулярно -ванн то с душем нет – к тому же небриты и белье меняют… не так часто как бы хотелось.

А во рту у этой милой девушки вполне возможно еще несколько часов назад был немытый член помощника приказчика или мастерового. Хотя вряд ли они знают уже такой способ хм… любви. Или знают?

В итоге Сергей пробормотал что-то и хотел уйти. Поздняков удержал его за рукав.

– Живая душа калачика просит, – сказал он.—Я сам учился и проклял латынь. Варварская штука: переутомление мозга, искривление позвоночника и тому подобное. Нервные узлы окончательно атрофируются. Надо соединять приятное с полезным, коллега… Пойдем, выпьем для обмена мыслей?

– Нет, нет, я не пью, – помотал головой Сергей. Не хватало еще чтоб домашние учуяли!

– При наших ненормальностях организм требует алкоголя, – ораторствовал Поздняков. – Мы с вами в качестве рабочей интеллигенции… Дунечка, да никак вы в корсете? Что вы над собой делаете: это абсолютно вредно для грудной конституции! Ай, ай, ай, какая неосторожность в обращении с собственной личностью! -и деловито начал общупывать хихикающую девку. Воспользовавшись этим, Сергей поспешно ушел от веселой компании, на которую ему бессознательно хотелось оглянуться.

* * *

Пройдя несколько улиц, он очутился в глухом квартале -далеко от пристаней и прочих оживленных мест, где тротуары были кривые, изрытые, местами не мощеные, дома деревянные, старые, почерневшие, с маленькими окнами, грязными дворами и столь же грязными лестницами. Память тела не подвела и дом на Зачатьевской за номером «три» где обитал отец он нашел -не так и далеко! Бывал прежний обитатель его плоти тут редко -но дорогу знал -хоть и виделась она Сергею как сквозь толстое мутное стекло.

Войдя в парадное, и взобравшись по одной из таких лестниц на третий этаж, Сергей отворил незапертую, обитую войлоком дверь и вошел в сырую, душную комнату, которую тускло освещала жестяная лампочка с закоптелым стеклом, криво висевшая на стене.

Тут пованивало…

«Как на складе старых носков!» – подумал попаданец.

– Кто-й-то там? – послышался из-за перегородки женский голос.

– Ты, что ли, Петрович? Где тебя черти до энтих пор носили?

Из-за перегородки, скрипя облупившимися козловыми башмаками, вышла дебелая, мощная женщина в серовато-синем шерстяном платье. «Цвета „электри́к“ —промелькнуло у попаданца. Так его почему-то здесь называют…» И тут же мысленная усмешка – «Ну хоть не 'сантехни́к»!..

Основательная ширококостная мещанка возрастом сильно за тридцать -ближе пожалуй к сорока. Сергей прежде редко бывал у отца и видел эту женщину только мельком -правда наслышался про нее дома. Теперь попаданец видел ее воочию и испытал гадливое чувство, смешанное с непонятной робостью.

«Неужели это она о Павле Петровиче говорит так?» – подумал он о Сурове-старшем как о постороннем – как и привык уже.

– Отец дома? -как можно более небрежно и высокомерно бросил он. Как бы то ни было – они мещане и мужичье, а он какой-никакой, а дворянского рода! Не князь там или барон – сын чиновника, но все же… Тут вежливости и панибратства не вдруг что поймут…

«Может я и не типа граф, а вот вы точно типа быдло!» -иронически бросил попаданец про себя.

Еще чья-то голова в чепце и папильотках выглянула из-за перегородки и уставилась на Сергея. Между тем шерстяная тетка сняла со стены лампу и при свете ее разглядывала вошедшего. Выражение ее усыпанного веснушками лица заставило мысленно скривиться. Но виду он не подал…

– Сыночек? – сказала она, смягчая голос. – А я было не признала… Ну-ка, посмотрю хорошенько на сыночка-то… Жених, как есть жених!

– Отца нет? – хмуро повторил он и брезгливо отодвинулся от подошедшей вплотную особы.

– С утра глаз не кажет папашенька-то ваш: опять, значит, загудел, замутил. Он ведь человек путаный. Беда с ним…

Гимназист этого не различал -но вот Сергей ясно видел -играющую похоть в глазах этой толстухи.

Также как он невольно смотрел на сестру тела…

Тьфу!

– Его не придавило ли где-нибудь? – осведомилась хозяйка чепца почти мужским басом.

– Молчи, дурында, эк не вывезла! – строго заметила «шерстяная»; потом, поднеся лампу к лицу Сергея, она прибавила, глядя на него с какой-то шальной усмешкой и обдавая его запахом селедки и лука:

– А Петрович все говорит: «Мальчик, мальчик!». А какой тут мальчик? Цельный мужчина во всем соку. Смотри, вон уж и усики есть.

Сергей дернув щекой, круто повернулся и вышел.

– Тьфу, мерзость! – пробормотал он в негодовании, шагая по улице.

И добавил от души

– Вот старая е…ая сука! Вот пробл…дь трепанная!

Казалось бы – что попаданцу дела до шлюховатой любовницы папеньки, до ухажера Лидии Северьяновны до глупой фанаберии сестрицы? А поди ж ты!

– Зачем я рвался из гимназии? – в десятый, наверное, раз повторил Сергей. Жизнь покрывалась перед ним зловеще-мутной пеленою, и этому как нельзя больше соответствовала та глухая, мрачная улица, по которой он шел, окна’с разбитыми стеклами, пьяная брань, оглашавшая улицу, и вечерний матовый полумрак, спустившийся на эту неприветливую сторону.

Подходя к дому через неполный час, Сергей еще издали заслышал хохот и взвизги.

Эх, ни кола, ни двора,

зипун весь пожиток.

Эх живи, не тужи.

Помрёшь – не убыток.

Выкрикивал при общем смехе Поздняков, делая ногами замысловатые пируэты. Увидя Сергея, он подошел к нему танцующей походкой и, взяв его под руку, предложил

– Не желаете ли господин гимназист посидеть в веселой компании, где Бахус и Амур свили себе гнездо?

– Извините, сударь нет! – раздраженно бросил Сергей и тут выпалил. – Я свой х…й не на помойке нашел! А сифилис – он шутить не будет… – явно вогнав типографа в растерянность.

Сергей проскользнул на крыльцо и замер зачем-то… Странная апатия вновь подступила. Ну вот придет под семейный кров, а дальше?

«Что за тощища дома!»

Опять он увидит холодное, вечно недовольное всем лицо матери, опять перед ним замелькает противный фейс Скворцова, опять будет трещать и «лебезить» тетка, производя впечатление какой-то назойливой пестрой суеты, опять та же мертвящая скука, и холод, и душевная пустота!

Со стороны где обретался «типа граф» донесся смех.

Затем тонкий голос затянул:

Мой милый,

Что ты сделал надо мной?

Ты оставил меня горькой сиротой.,

Пение прервалось взрывом хохота и бранью:

– Машку за ляжку? А кто Дуське руки за пазуху сувал?

– Да иди ты к лешему – небось не монашки!

…Вздохнув он решительно толкнул дверь.

В передней Сергея ждал сюрприз – девочка лет восьми стремительно бросилась ему на шею.

– Сереженька, Сереженька! – восклицала она, звонко чмокая его и явно искренне радуясь, что видит его.

– Здравствуй, Катя! – сказал Сергей, поднимая и целуя… сестру?

– А мы тебя ждем с няней цельный час, – щебетала Катя. – Я в гостях была, мы в лото играли… У Мардановых такие котяточки!

– Здравствуйте, Сергей Павлович, – сказала няня, дряхлая уже старуха Лукерья —или как сгинувший неведомо куда Суров говорил в детстве – баба Луша. (Из бывших дворовых деда по матери, – между прочим сообщила ему память прежнего хозяина тела)

– Здравствуй, нянюшка! – с неожиданной для себя теплотой сказал попаданец.

– Я нарочно не ложилась: все тебя ждала, – продолжала Катя, торопливо переводя дух. – Мама, и тетя, и все уехали в гости… Мы одни дома с Лукерьей… Еще Аксинья в кухне… Дай, дай… я повешу!

Она вскочила на стул, повесила пальто на вешалку и спрыгнула прямо на шею брату, заливаясь своим заразительным смехом, звонким, как колокольчик.

– Я рада до смерти, что ты пришел! Дай, еще поцелую… Раз, два… Еще! Люблю целоваться…

Ее кудрявая головка с блестящими светло-карими глазами, с розовыми от волнения щеками и милыми ямочками на них вдруг показалась Сергею просто очаровательною. Катя была особенно оживлена, проведя вечер в гостях и оставаясь теперь дома без старших.

– Мама не любит целоваться, – щебетала она, входя в комнаты. – Лена тоже не любит: она только подзовет и поправит волосы или руки велит мыть… И мама велит руки мыть! А я так люблю целоваться, так люблю… страх как!

– Руки мыть надо… мама правду говорит! – поддержал семейную гармонию попаданец. А то животик заболит!

Катя взяла брата за руку и принялась ходить с ним по комнате, стараясь попадать в ногу.

– Вот нынче весело было у Мардановых – не знаю даже и как сказать! До чего весело! – щебетала она. – Мы надели на котят колпачки… Ты не можешь вообразить, до чего они были уморительны!..

– Надеюсь, вы не слишком надоедали котикам? – человек будущего с его ответственным отношением к домашним питомцам ожил в нем.

– Ой —да они такие игривые! А Вовочка паровозик сломал: сидит весь красный-прекрасный, а плакать стыдится… Смешной этот Вовка!.. Ах, да! Знаешь, Сережа, что мы сейчас с няней делали? Ели картошку в кухне: Хочешь?

Сергей вдруг ощутил волчий аппетит и подумал, что очень хочет есть. Через минуту они оба с Катей сидели в кухне на одном табурете перед простым, некрашеным столом и уписывали за обе щеки печеный картофель, который изготовила для себя приходящая кухарка. Аксинья, здоровая, скуластая баба, стояла у печки, уткнув руки в боки, и, ухмыляясь, смотрела на них.

– Хлеб да соль, – сказала баба Луша, входя в кухню и присаживаясь на постель кухарки. – А у тебя, Катенька, опять чулочек спустился. Дай, я поправлю.

У Кати —как вспомнил Сергей прежнюю жизнь – действительно всегда было что-нибудь в беспорядке: или чулок спущен, или тесемка сзади болтается, или нос выпачкан в чернилах, за что ей постоянно доставалось от матери и особенно от сестры.

– Наши-то все разъехались, – заметила няня, поправив на своей баловнице чулок. – Только Елена Павловна дома: слышь, учится.

Сверху доносился монотонный голос Елены, читавшей что-то подругам.

– Точно по покойнику читает, – сказал Сергей, вдруг развеселившись.

Катя закатилась смехом, а Сергей, глядя на нее, подумал: «Как она мило смеется!»

– А что, Сережа, ты, когда будешь большой, можешь сделаться генералом? – спросила вдруг Катя:

– Могу… -немного подумав ответил он. («Но не хочу!» – пронеслось у него. Армия его и в будущем совсем не привлекала – а уж тут…)

– Как же? Генералы все толстые, а ты худой?

Сергей невольно рассмеялся

– Ну… не все генералы толстые… Суворов был вот худой.

– А что, еврейских деток нельзя дразнить жиденятами? Ведь это нехорошо?

– Скверно… – согласился попаданец, кивнув.

– Я так и говорю Вовочке… А зачем Пугачев убивал детей? Разве они виноваты? Разве они понимают что?

«Господи – малышка! Какая ты умная и добрая! Ох – бедное ваше поколение -такое предстоит увидеть…» – пожалел Сергей жителей этого времени. Да ведь и его современники кое-что повидали – и голод без малого и войны и крах державы и неспешно, но явно приближающийся крах цивилизации…

– У нас был Пугачев, а у французов к примеру Робеспьер, – неопределенно пояснил он. Он тоже много народу казнил.

– Робеспьер это у которого Дантон?

– Да… ты много знаешь, Катюша! -похвалил он и вспомнил из еще советской – Боже мой! -школы. Как после урока истории придурок и записной болван Жека Сусоров (вот кого бы к «пошехонцам»!) выкрикивал дурацкую шутку-рифму:

– Дантон – гондон! Дантон-гондон!

– А скажи – Сереженька – я вот ни у кого не слышала -а расскажи мне про котячьи яйца?

Изо всех сил Сергей постарался не выдать гримасу изумления. От маленькой совсем девочки и такой вопрос… У них в доме была кошка – старая серая Томка помершая аккурат в феврале -так что вряд ли Катя видела взрослых котов вблизи – промелькнуло у него…

– Ну Сережечка, – продолжила Катюша, я знаю – из куриных яиц вылупляются цыплята -а из каких яиц котята появляются? Из котячьих же наверное!

– Нет, сестричка, -с некоторым облегчением сообщил Сергей. Ты знаешь -я ни разу не видел и не слышал чтоб котята вылуплялись из яиц!

– А в гимназии вам не рассказывали про котячьи яйца?

– Нет – вот те крест! -перекрестился Сергей —не рассказывали! Мы вообще кошек не изучали! (И ведь почти что и не соврал!)

– Жалко…

– А индусы зачем против англичан бунтовали? -продолжила сестренка.

– Это из-за веры! -немного подумав произнес попаданец вспомнив опять-таки научпоп своего времени и одновременно радуясь что скользкий вопрос размножения удалось миновать. У индусов корова священная, а им дали патроны, смазанные говяжьим жиром!

Катя слушала его, широко раскрыв глаза, но потом ее начало клонить в дрему и Сергей снес ее, сонную, в постель -поручив опеке матушки. Давно у него не было на душе так спокойно и весело и давно он не проводил время в такой приятной компании, как сейчас. Если Леночка воспринималась им как женщина то Катя —точно как милая маленькая сестричка…

– Сергей Павлович, – в дверях комнаты появилась немолодая чуть оплывшая брюнетка в белом переднике и кружевной наколке – приходящая горничная Марина (черт – имя и отчество то ли не уцелело в памяти то ли вообще не знал -прислуга и есть прислуга).

Там вам ужин собрали – а после – ванная готова…

Поев в одиночестве простокваши с хлебом, он отправился в ванную -та была больше чем вторая комната в его квартирке. При тусклом свете трехлинейной лампы он увидел наполненную теплой водой медную емкость у чугунного титана -прямо напротив закрашенного белой краской окна. При этом на ровно окрашенных стенах висела пара эстампов а в середине стоял маленький чайный столик… Раковина – гм… Два бронзовых крана с шиферными вентилями а сама она – голубого фаянса с розами, и тумбочкой резного дерева. Такой вещи бы стоять в будуаре кокотки -промелькнула странная мысль. Мда – с чего он взял? Откуда бы ему знать про будуары здешних кокоток? Суров там точно не был – и вообще – имелись ли в Самаре столь элитные дамы полусвета с будуарами? А ведь семья у него заметно богаче среднего – водопровод и канализация стоили недешево!

С наслаждением он забрался в ванную, намылился мылом -на бежевой этикетке которого значилось «Туалетное мыло Заводъ братьевъ Крестовниковыхъ для Дам и Господ» и пару раз окатился из латунного увесистого душа на толстом гуттаперчевом шланге… По крайней мере удобства тут почти привычные. А ведь он-памятью Сурова -помнит как мыла его маленького в рассохшейся темной баньке няня Луша -сперва Лену а потом его… А еще несколько раз были в городских банях за двугривенный -его туда водил уже отец… В памяти остались голые почти мужчины в простынях, пьяные банщики или как тут говорили – «пространщики» и висящий над кирпичным полом тяжелый пар…

…Облачившись в чистое нижнее и халат он наскоро обтирая голову добрался до комнаты и лег спать, ощущая тяжесть усталости во всем теле.

…Не все так плохо в конце концов. Какие бы силы его сюда не зашвырнули – подумал Сергей – но пожалуй им надо сказать спасибо -как минимум за вторую молодость и долгие годы дополнительной подаренной жизни. До бедствий и войн еще четверть века – даже больше -почти двадцать шесть лет… Он постарается прожить их хорошо и не без пользы и для себя и может быть и России и мира… А что без гаджетов и Сети -так говорят от них рак и импотенция с поглупением… Молодость взяла свое, так что он, лежа под одеялом и потушив свечу, долго еще втихомолку улыбался, а потом вдруг неизвестно почему, произнес вслух полушепотом:

Меня к себе сам Дьявол не возьмет,

И я к нему не тороплюся в гости!

Глава 12
Мать, сестра и другие…

На другой день Сергей встал очень поздно, чувствуя во всем теле приятную бодрость. Чистые простыни пахнущие почему-то лавандой, мягкая перина и широкая кровать…

'А жизнь то налаживается! Не прошло и месяца как я тут -а уже почти привык!

Он подумал что хорошо бы повидать Катю; но оказалось, что та ушла с няней на прогулку.

В столовой Сергей застал мать и тетку.

«Ну —будем завтракать!»

Надо сказать к удивлению попаданца – домашний режим питания тут сильно отличался и от пансионного и от знакомого по будущему. Первый завтрак накрывали в восемь-девять утра, вскоре после пробуждения. Это был лёгкий перекус: чай, а к нему нему – калачи с солёными бубликами. Можно было впрочем выпить и кофе с гренками, и горячий шоколад. Для детей полагалось молоко с черствой булкой, намазанной сливочным маслом.

Через два-три часа следовал второй завтрак – это уже по сути было похоже на обед. На стол ставили суп, жареную картошку, блины, котлеты, варенье, хлеб. Если уходили куда-то на весь день утренний чай превращался в полноценный завтрак. Можно было подать бутерброды, яичницу или омлет или кусок ветчины. Ну а обед -это уже под вечер -часов в пять шесть. Ужин… а можно сказать и не было его– та же булка с чаем или простокваша как вчера… Само собой это у чистой публики – мужик и мастеровой ели утром кашу с салом и запивали квасом -чай то недешевый. А если денег нет – так хлеб с луком за счастье.

Утренний прием пищи проходил как-то лениво, без огонька

…Елена давно выпила свою утреннюю порцию молока и с восьми часов сидела у себя наверху, занимаясь какими-то своими науками.

Лидия Северьяновна в простом, но изящном капоте покоилась в кресле, лениво мешая серебряной черненой ложечкой какао. На этот раз она поцеловала сына в лоб, а тетка добродушно кивнула ему и, подавая стакан, посмотрела с таким видом, точно хотела сказать:

«Ничего, ничего, все идет хорошо!».

– Что это ты так долго валяешься в постели? – заметила вялым голосом maman. – Это очень некрасивая привычка.

Сергей промолчал: ему хотелось сохранить в душе хорошее настроение, с которыми он проснулся. Вошел Скворцов. Он жил как припомнилось попаданцу в доме через улицу и все свободное время проводил у Суровых. Скворцов приложился к руке Лидии Северьяновны, раскланялся с тетей Калерией и кивнул чуть заметно Сергею; потом взял газету и начал читать ее, иногда цитируя вслух и пересыпая чтение желчными замечаниями.

– Какой идиотский фельетон! – произнес он, шурша страницами.

– Надо же писать что-нибудь, – вяло отозвалась Лидия Северьяновна.

– Иной раз так напишут, что только руками разведешь, —подала Калерия Викентьевна реплику с своим обычным воодушевлением.

А вот вы только послушайте про наши нравы – с позволения сказать нашего богоносного народа!

'Корреспондент из Сызранского узда сообщает о новой форме гражданского брака у крестьян.

Видите ли, – сказал автору священник, – у нас пока девка живет с отцом, она обеспечена отцовским наделом; после его смерти, если она не вышла замуж, этот надел также числится за нею, и они сохраняет его. Но как только она выходит замуж, надел от нее отходит, по местным обычаям. Вот наши девушки и придумали внебрачное сожительство с мужиком, чтобы сохранить отцовский надел. Гражданский брак заключается у них с некоторой торжественностью. Родственники брачующихся берут икону, зажигают перед нею в избе свечу, а молодые «кусают землю» – берут щепотку земли и глотают ее в знак верности и любви между собой. Так вот обходят церковный брак из-за земельных выгод, но их дети, как незаконнорожденные, лишены крестьянских прав'.*

А как вам это нравится?

«…В одиннадцать часов вечера, коллежский регистратор Дмитрий Петрович Кулканов, выходя из портерной, что на Большой Бронной, в доме Булихина, и находясь в нетрезвом состоянии поскользнулся и упал под лошадь стоявшего здесь извозчика, крестьянина дер. Дурыкиной, Юхновского уезда, Ивана Готова. Испуганная лошадь, перешагнув через Кулканова и протащив через него сани с находившимся в них второй гильдии московским купцом Степаном Лугиным, помчалась по улице и была задержана дворниками. Кулканов, вначале находясь в бесчувственном состоянии, был отведен в полицейский участок и освидетельствован врачом. Удар, который он получил по затылку…-ха-ха– который он получил по затылку, отнесен к легким. О случившемся составлен протокол. Потерпевшему подана медицинская помощь»..

– Да – Матушка-Москва не устает радовать и веселить! Положительно —фельетон! -торжествующе рассмеялся присяжный поверенный.

«Может в юмористы податься? -лениво подумал Сергей. Анекдоты с бородой прозвучат современно – авось на хлеб с икрой заработаю… Чехова положим не выйдет -но кто-то вроде Аверченко отчего бы нет? Или этого… как его…»

Но кроме Аверченко – о котором он знал потому что писал когда-то статью про него -больше никаких юмористов из этого времени он припомнить не мог.

Воцарилось брюзгливо-холодное молчание. Скворцов пил кофе и, заглядывая одним глазом в газету, морщился и высокомерно посматривал на попаданца. И невдомек ему было что Сергей видел его насквозь – с высоты своих пятидесяти с хвостиком лет. Закоренелый эгоист и мизантроп, он вечно скучал и, раздражаемый беспрестанно своей холодной скукой, злился на все и всех. В его мире такие люди давно нашли отдушину в Интернете и сетевых «срачах»…Здешний народ ругался на собраниях в гостиных ну и в газетах – где цензура позволяла. Что касается матери гимназиста Сурова, то Сергею казалось, что ей в сущности ни до чего нет дела, кроме собственного здоровья, да еще особы Скворцова; она озабочена только тем, чтобы принять вовремя новое лекарство, вернее -что-то из нынешних шарлатанских снадобий. А еще – не видеть и не слышать мужа, уберечься от скандалов и ежедневно держать подле себя этого желчного брюзгу невесть чем привлекшего ее. Все, составляющее репертуар ее занятий: книги, газеты, разговоры, концерты, дети, заседания всяких дамских комитетов, —служит ей только для того, чтобы как-нибудь заполнить антракты между ванной и визитом доктора, утренним` туалетом и и приходом Скворцова… Он представил как они украдкой занимаются сексом и поморщился… А тетка?.. Она как будто поставила себе задачей подавать всем и каждому оживленные реплики по ходу дела, точно актриса в комедии варьете.

«Что в самом деле за водевиль у нас дома!» – думал про себя Сергей, видя, как тетка с самым дружеским видом поддакивает Скворцову.

Ну и ладно – тем более он по опыту понимает, что когда жизнь напоминает погорелый театр, то она и есть погорелый театр! И пытаться в таком случае воевать с ближними – это все равно, что в театре начать выяснять отношения с персонажами пьесы.

Он неспешно допил какао и встал, чтобы уйти.

– Покажи-ка свои отметки, – вдруг приказала госпожа Сурова.

Он послушно принес дневник.

– Опять по латыни двойка! – с усталым возмущением произнесла она. Ты, значит, не хочешь учиться?

Сергей, отвернувшись, молчал.

– Ох, эта латынь! Беда с ней! – произнесла Калерия Викентьевна, искренне сочувствуя племяннику.

– Ты собрался сидеть второй год в классе? – продолжала Лидия `Северьяновна. – Ведь тебя выгонят из гимназии, понимаешь ты это? Ты прежде учился хорошо. У тебя способности есть; ты, значит, не хочешь учиться? Отвечай: что с тобой сделалось?

«Что сделалось? – возразил мысленно Сергей. – Зачем вам знать об этом?» Скажи – и точно не миновать желтого дома… Где санитар из отставных солдат -какой-нибудь Прохор, Никифор или Гурий будет его бить: просто потому что психа можно бить безнаказанно – в лучшем случае бить…

Он хотел высказать матери какую-то дежурную фразу, но так и не подобрал слов; взглянув в ее холодные глаза, вздохнул и опустил голову.

– Господи, какое с ним мученье! – она всплеснула руками.

– Что ты стоишь столбом? – строго заметил Скворцов. – Отвечай, когда мать спрашивает… Весь в папеньку!.. По какому это случаю ты стал бить баклуши? Или хочешь остаться Митрофанушкой?

– А зачем вы меня отдали в пансион? – сказал Сергей, смотря на Скворцова с нескрываемой неприязнью.

– Затем, что ты – скверный, испорченный мальчишка! —обозлился Скворцов. – Ты должен раз навсегда запомнить, что если ты вылетишь из гимназии то жить будешь как хочешь и где хочешь! Кормить дармоедов не будем: довольно с нас одного. Если ты хочешь пойти по стопам папеньки, так пеняй на себя. Слышишь⁈

– Слышу! -рявкнул вдруг непонятно озлившийся попаданец.

– Без этого тона! Не забывайся.

Сергей ожесточенно сунул дневник в ранец и пошел к дверям.

– Постой, – опять остановила его мать.

Сергей обернулся к ней, почувствовав в ее голосе ноту сострадания; в ее усталых глазах проскользнуло что-то участливое.

– Ты здоров, Сергей?

Сергей, не зная, что ответить, угрюмо молчал. Правду сказать – в палату скорбных умом попасть…

– Я знаю его болезни, – возразил желчно Скворцов, бросив многозначительный взгляд на Лидию Северьяновну, – лень, упрямство, разгильдяйство. Типичные болезни современных молодых людей!

– Отвечай! – сказала нетерпеливо Лидия Северьяновна и, видя, что Сергей упорно молчит, прибавила с раздражением: – Ступай, если так, ленивец! Ты, кажется, поклялся выводить нас из терпения?. Убирайся!

Сергей поднялся к сестре наверх. Елена встретила его недовольной гримасой.

– Ну чего тебе?

«Тебя!» – раздражено-похотливо сказал кто-то внутри

– Лена, неужели ты не чувствуешь, как у нас в доме плохо? – вместо этого произнес он, и опустился на диван, который при этом жалобно скрипнул.

– Что такое? – спросила Елена с презрительным нетерпением

– Я удивляюсь на тебя: ты можешь спокойно писать свою математику, когда у нас творится черт знает что!

– Оставь меня, пожалуйста, в покое: мне некогда, – нахмурилась она.

«Да —эту фифу с кондачка не возьмешь! Тут подход нужон…»

– Послушай, Елена, – сказал Сергей, вставая. Он прошелся по комнате взад вперед. – Зачем ты смотришь на меня как на мальчишку? Мне немало лет… восемнадцать, я много читал, много думал; я все хорошо понимаю и… и, право, чувствую что в семье -нашей семье – очень скверно.

– Ты вечно во все суешься, вместо того чтобы заниматься своим делом, – заметила холодно Елена. Изленился, вот и все. Очень просто.

– У тебя все очень просто!.. -голос его внезапно сорвался… Вот окрутит Скворцов маменьку и тебе не приданое, а круглый ноль будет! Пойдешь в учительницы за четвертной! И вместо котлет и бланманже -суп на воде!

– Ты болтаешь невесть что! -озлилась сестра. И кроме того… перестань, пожалуйста изображать влюбленного страдальца. Это отвратительно – Белякова пожаловалась что ты смотрел на нее вчера как на… -она запнулась в возмущении – на публичную женщину!