Текст книги "Чужак (СИ)"

Автор книги: Владимир Лещенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

…Также в тумбочке на нижней полке имелась старая уже деревянная зубная щетка с изрядно вылезшей щетиной, почти пустая картонная коробочка с зубным порошком, роговая расческа и -тут он удивился от души – темно коричневый шматок -родное хозяйственное мыло! – в треснувшем блюдечке. Прямо таки вечные ценности – вспомнил он какую-то рекламу из своего времени

Заметив зеркало у двери, он подошел.

В стекле отразился изящный тонколицый высокий юноша, выглядевший моложе своих восемнадцати… Черт – ему точно восемнадцать⁈ Он прислушался к себе. Вроде да…

Высокий и довольно широкоплечий, с нежной кожей лица, которого еще не касалась бритва…

Кем бы ни был его предшественник, – не урод, не туберкулезник и не испещренный угрями хиляк. И мозги работают.

А что истерил из-за двоек и обид и в пролет кинуться хотел – так тут время такое -как правильно констатировал лекарь. Он вернулся к тумбочке – задумчиво повертел в руках карандаш. Надпись на ребре гласила – «В. Ф. Карнацъ №3.» Вроде в России карандашей до революции и не делали? Вытащил зачем-то учебник по физике, листнул его… «Атом – мельчайшая неделимая частица вещества -для каждого химического элемента, отличающаяся от атомов других элементов своей массой. Атомы – частицы, которые нельзя создать заново, разделить на более мелкие частицы, уничтожить путём каких-либо химических превращений. Любая химическая реакция просто изменяет порядок группировки атомов…»… Улыбнулся невесело -уже учащиеся по этим учебникам успеют увидеть наглядное и яркое во всех смыслах опровержение этой школьной премудрости над двумя японскими городами.

…По коридорам прозвенели, громко дребезжа колокольчики в руках педелей – заканчивались уроки, а вскоре хлопнула дверь…

– Серж! – вскрикнул Полинецкий, бросившись навстречу. – Ты вернулся!

Словно разом проснувшись, остальные набежали, окружив попаданца. Восклицания где радость смешалась с удивлением заполнили комнату.

– Как ты? Мы так волновались! – спрашивал Тузиков, его глаза светились искренней радостью за друга

– Я за тебя свечку поставил в нашей церкви

– А мы уж боялись…

– Ты точно совсем здоров?

– Я в порядке, друзья… Спасибо, что ждали! -осторожно произнес он.

Товарищи начали делиться новостями – кто-то успел получить двойку, а кто-то -пятерку, у кого-то кузина выходит замуж и по этому случаю он идет в короткий отпуск.

– Я тут прочитал Спенсера! – воскликнул Сутанов смахивая пылинку с идеально пошитого мундира. – Обязательно прочти – он куда лучше этого древнего Бокля!

– Да ладно тебе с твоими философами – человек нервный припадок пережил! -это Тузиков. Вот – протянул он толстый том. Роман «Камчадалка»! Классическая же вещь! Не хуже Фенимора Купера! Сам Некрасов ее хвалил!

Сергей благодарно закивав -взял аккуратно обернутую в лист газеты книгу… Да – с газетами надо будет познакомиться -ну и с книгами. Про эту «Камчадалку» он и не слыхал в будущем!

В этот момент Сергей почувствовал себя как-то по особому легко – забыв о страданиях и опасениях. Его словно приняли в состав этого мира – не видя в нем ни безумца какого он в себе в начале подозревал ни невероятный феномен -каким он был. И уж точно – жертву бесовских козней как могли бы еще подумать в эту эпоху люди попроще!

…Слава Богу они не знают и не узнают – и никто не узнает! Улыбаясь и что-то произнося в ответ однокашникам Сергей зачем-то поклялся себе что никогда не раскроет эту тайну -не доверит ни дневнику ни самому близкому другу…

С каждой минутой он все больше раскрепощался, обращаясь к памяти Сурова и подстраиваясь под нее

– Теперь надо будет заняться латынью други мои! – заявил он. Особо заняться!

– Ох —латынь! -загалдели приятели. Несчастье наше…

– Знаете, – сказал он первое, что пришло на ум, – во время болезни я понял, как важно ценить каждый момент. Не надо бездельничать -время уходит безвозвратно!

Его слова вызвали одобрительные кивки и улыбки.

Разговоры вновь заполнили воздух смехом и дружескими поддразниваниями.

Но тут торжественную встречу нарушил педель Шпонка —именно так подумал попаданец об упитанном седом человеке в мундире не по росту – уже освоивший видать базовую память тела

– Прошения просим, Сергей Павлович, – сообщил он стоя в дверях – к вам матушка!

С тревогой Сергей заспешил за служителем

Вот нежданчик! На такое он не рассчитывал! Как ему себя вести черт побери? Не заметят ли чего? Говорят же что материнское сердце-вещун!

В швейцарской он увидел моложавую женщину как говорится со следами былой красоты, со светлыми волосами в перманенте и плоской шляпке.

В руке она держала черный ридикюль, заставивший вспомнить отчего то мультяшную старуху Шапокляк из детства, а в другой – корзинку накрытую ветхим полотенцем. Худощавая и довольно высокая, с бледным как мел лицом, она чем-то напоминала ему важную мышь

– Сережа – какое счастье! -воскликнула она обнимая и целуя попаданца в щеку. Мне сообщили что ты выздоровел!

Я уже хотела забирать тебя домой!

Как сообщила память – Лидия Северьяновна Сурова – в девичестве Карузина была женщиной как будто незлой, но упрямой и со строгими взглядами… А еще – что матушке нет и сорока…

– Мой дорогой, как же я переживала за тебя! – изрекла она, садясь в солидное кресло для посетителей. – Я привезла твои любимые пирожки с капустой и мясом и немного варенья. Надеюсь, это поднимет тебе настроение и поспособствует полному выздоровлению!

Сергей слабо кивнул, пытаясь изобразить на лице радость от встречи с матерью и гостинцев. (Черт – пирожки с мясом он ненавидел с тех пор как в юности жутко отравился уличным беляшом!)

– Большое спасибо, матушка! – выдавил он из себя.

– Ох – вижу ты еще не вполне оправился! – покачала она головой! Ваш доктор говорит что ты сможешь продолжать учебу! Но если ты не чувствуешь себя в силах – я могу потребовать отпуск для тебя.

– Нет, матушка, – бросил Сергей чуть испугавшись. Он пока не адаптировался к этому времени – и мало ли что заметят домашние? Я вполне здоров и мне и в самом деле нужно учиться! Я запустил себя и занятия!

– Ты знаешь, сын мой даже в самые трудные времена нужно помнить, что впереди всегда есть свет, – произнесла она, глядя на него с видом проповедницы. – Я верю, что ты сможешь преодолеть все трудности, которые встретятся на твоем пути.

Поговорив еще десять минут в таком духе она оставила его, поцеловав напоследок, и Сергей потащился обратно в камеру.

Пирожки и варенье он пожертвовал товарищам – вызвав неподдельный энтузиазм. А сам сперва почитал «Камчадалку» – не ради даже интереса, а скорее чтоб привыкнуть к орфографии. Затем – снова пролистал учебники и тетради…

А потом -когда все начали укладываться, он быстро лег и накрылся одеялом с головой, не обращая внимание на шепот товарищей.

Мыслей внятных не было никаких. Он не знал что делать. А что ему было делать? В книгах попаданцу полагалось удивляться, паниковать, плакать -ну или строить планы порабощения мира с использованием знаний из будущего. Но он мир порабощать не хочет… Предки его с поработителями в фельдграу боролись…

«Поживем-увидим».

Или как в неплохой книге американской писательницы будущих времен – «Я подумаю об этом завтра!»

И с этой фразой он и уснул на жесткой простыне…

* * *

Перед Сергеем отвлекая его от размышлений и воспоминаний появился Быков. «Брызгун» стал перед ним, важно моргая, и, наконец, изрек – явно смеясь над подопечным.

– Похоже пгидется вам помолитця у нас! Пгидется! – прокартавил он язвительно, повернувшись на каблуках, заковылял по коридору своей торопливой, семенящей походкой.

«Помолитця!.. – подумалось зло, так что стиснул зубы. – Погонят в церковь; а после молебна ни в каком случае не отпустят… Не положено! Да-сс -не положено-с! – по старомодному зачем-то повторил он с 'ерсом»

«Господи, воззвах к тебе, услыши мя…» – доносилось из отдаленного класса, где происходила спевка местного церковного хора.

«Вот принесли бы сейчас билет: теперь то можно уйти, можно вырваться!»

«Свете тихий, святыя славы…» – слышалось пение, И острая, щемящая грусть заползала в душу попаданца. Под стройные, протяжные звуки хора что-то подступило к горлу. Он конечно был крещен -крестился в начале девяностых повинуясь общему настроению – но там бывал в церкви раз в год да и вообще скорее был агностиком. Но вот сейчас… Может не без воли Небес он тут? Но что это в таком случае – испытание или искушение? Или от него чего-то хотят?

– Суров, почему за вами не пришли? – спросил, заставив вздрогнуть Барбович с традиционной гаденькой улыбочкой неслышно подходя на своих толстых пробковых подошвах.

Гимназисты терпеть не могли этого типа из мелких малороссийских дворян – с дубоватым лицом, иезуитским выражением глаз, скверной усмешечкой на тонких губах и кошачьей походкой. Сюда его перевели из полтавской гимназии – вроде из-за какой-то истории. Он был по натуре не педагогом, а скорее фискалом -обожавшим вынюхивать и высматривать и отдавался этому делу с каким-то извращенным сладострастием: подглядывал, подслушивал, шарил потихоньку в тумбочках и партах и вечно нашептывал что-то директору. Какая ему была в том корысть, впрочем было непонятно.

Курилов почтил его следующим куплетом в своей поэме «Гимназиада»:

Кури теперь оглядкой,

Иначе не моги:

Завел Барбович гадкий

На пробках сапоги!..

Барбович был грозой для своих учеников. Он учил во втором классе латыни и, по выражению Курилова, буквально «заколачивал мелюзгу колами». Вместе с Волынским и еще двумя-тремя учителями он принадлежал к разряду «мучителей», которые ставят пятерки скрепя сердце, а единицы и двойки – воистину как будут говорить сильно потом – «с чувством глубокого удовлетворения». Приходя из класса, Барбович показывал обыкновенно старшим гимназистам свой журнал, испещренный единицами, и хвастался перед ними строгостью, как подвигом на поле брани.

– Почему не пришли, а? – повторил Барбович. – Что-то странное -не находите?.. Отчего вас не хотят забирать домой?

– Почем же я знаю, Анатолий Проклович? – сумрачно буркнул попаданец, отворачиваясь от Барбовича.

– Хе-хе! Да уж вы не скрывайте, – продолжал Барбович, вонзая в Сергея прямо-таки полыхающий злорадством взгляд. – Что у вас дома делается, а? Здоровы ли ваши родители, а?

Барбович стремился отслеживать не только гимназистов, но даже их родственников чуть до седьмого колена. До гимназии дошли темные слухи о неурядице в семье Суровых, из-за которой он два года назад был отдан в пансион. Раньше он был обычным гимназистом и жил дома -но вот полтора года назад все переменилось. Помещение его в пансион возбудило в гимназии разные толки и сплетни, порядком измучившие Сурова —задолго до того как Сергей им стал. Одни говорили, что мать Сурова развелась с отцом, который пьет горькую и под пьяную руку хочет всех перерезать; другие шептали, что отец Сурова застал жену с любовником и избил ее до полусмерти, а любовника ранил из пистолета; третьи высказывали предположение, что Суров – незаконнорожденный и что поэтому ему неудобно жить в семье, ибо у него есть взрослая сестра, к которой де сватаются приличные молодые люди…

Все эти сплетни оскорбляли Сурова и заставляли его вечно держаться настороже. В нем развилось недоверие к товарищам, болезненное самолюбие, стремление уйти в себя и отгородиться от окружающих -в итоге приведшее к суицидальным мыслям и моральному упадку.

Попаданец вроде бы должен был относиться ко всей этой дребедени философски -но отчего то это его безотчетно раздражало и злило.

Как не особо чистые простыни пахнущие дрянным мылом и меняемое раз в неделю белье. Как грубый жирный суп в столовой и каша с салом. Как молитвы, напоминающие в устах законоучителя положенный на музыку устав караульной службы. Он встрепенулся – откуда ему знать про устав? Он слава Богу в армии в свое время не служил, откосив благодаря институту. Он учился старательно чтоб не вылететь – ибо срок его призыва пал на девяностые -да ни приведи Бог! – когда солдаты-дистрофики умирали с голоду прямо на постах, а головами их играли в футбол бородачи в южных горах! Да и в здешнюю армию, разумеется, не стремится.

– У меня дома ничего не делается, – глухо сказал он.

– Зачем же вас отдали в пансион? – молвил Барбович тоном следователя, который ловит преступника неожиданным вопросом.

– А зачем вам это знать? -не остался Сергей в долгу. Странно все же – отчего то копание в его жизни раздражало донельзя. Хотя какое ему вроде бы дело – человеку из будущего? Пусть думают что хотят!

– Хе-хе! – ехидно усмехнулся Барбович, наслаждаясь его недовольством и властью – пусть эфемерной над учеником. Попаданец молча повернулся к нему спиной и вышел в коридор.

* * *

* «Латинский язык – не хрен собачий!»(вульгарная латынь). Шутка, вполне возможно восходящая к средневековым студентам.

Глава 6
Альма матер и прочее. Мелочи жизни

…После обеда ушли по домам еще несколько человек. За Абрикосовым приехала мать в коляске с кучером в цилиндре на паре кровных рысаков, и пансионеры бросились к окну посмотреть, как поедет «жирный черт Абрикосов». За Лучинским пришел отец, важный генерал, и Суров видел в окно, как швейцар вытянулся перед ним в струнку.

«Скоро четыре! – думал попаданец, глядя на неумолимые часы. – Я уж два с половиной часа мог бы быть на свободе, а я торчу здесь, за этими проклятыми стенами! А время-то идет да идет… Вот так в жизни и бывает, – с высоты своего опыта вздохнул Сергей. Ждешь, ждешь -хоть отпуска -хоть еще чего то хорошего – и вдруг… Прямо злость разбирает!.. Не случилось ли в семье какой то неприятности? -чуть встревожился он. Наверное, просто-напросто забыли послать с билетом дворника… Они и не думают, каково мне тут… Эгоисты! Посидели бы тут вместо меня!»

Он смотрел в окно, и все люди, идущие и едущие по улице, показались ему на миг беззаботными, счастливыми своей свободой… И тут же грустно рассмеялся про себя. Как же!! Вот тот мастеровой в фартуке и картузе по двенадцать часов стоит у верстака или неуклюжего станка, рискуя ежеминутно попасть рукой в ремень трансмиссии. Та молодая прачка днями надрывается не разгибаясь над корытом, жамкая белье изъеденными экземой руками и зимой полощет его в ледяной проруби… Тот чиновник сидит в присутствии днями за неполных сорок целковых, зарабатывая геморрой и чахотку и молча снося ругань и попреки начальника – который всего на один чин выше и который получает целых полсотни рублей -и также гнется и унижается перед старшим! А этот веселый улыбчивый каменщик, может быть завтра сорвется с лесов и -нет -не умрет -полбеды бы! – а сгниёт парализованный со сломанной спиной в больнице для бедных…

«Тебе, малый, повезло! – обратился Сергей к самому себе. Ты попал в человека из небедной семьи, сына дворянина и родственника дворян. Не в крестьянского сына, которому надо деревянной сохой пахать на кляче и навоз возить – а скоро и в рекруты – под зуботычины и розги. Не в пролетария – в дымном полутемном цеху корячься а в конце месяца – десять рублей за счастье. Не в приказчика или сидельца в лавке: чуть что купчине не понравится – и по шее… Ты элита, один -ну два процента таких от населения…»

– Господа, смотрите, смотрите! – послышался голос Куркина.

– Что такое, что такое? – загомонили гимназисты, бросаясь к окну.

– За Обмановым горничная пришла! – возгласил Куркин. – Это метресса его…

– Иго-го-го! – грохотнули серые куртки глядя на высокую лет тридцати женщину в сером строгом платье -по виду немку.

Они, разумеется, понимали, что Куркин безбожно брешет, но его шутовское, кретинически веселое лицо и тот апломб, с которым он нес свою галиматью, были так уморительны, что всегда заставляли гимназистов покатываться со смеху.

– Смотрите, за нашим Патриархом ребенок пришел! Это его внук, ей-богу! – говорил Куркин, указывая на шествовавшего по гимназическому саду Зарянова, самого старого из гимназистов -трижды второгодника – закономерно прозванного – Патриарх. Даже попаданец невольно усмехнулся, увидя почтенного двадцатидвухлетнего почти восьмиклассника, провожаемого девятилетним племянником.

– Эй, папаша! – кричал Куркин в окно Зарянову. – Не забудь гостинчика купить внучкам! Да вздрючь их ремешком хорошенько, чтобы не баловались!

– Иго-го-го! – надрывались гимназисты.

– Внимание, господа, внимание! – кричал Курилов, помахивая бумажкой, на которой он только что написал стихи. – Новые куплеты, с пылу, с жару, пятачок за пару!

– Браво! – раздались голоса. – Читай!.. Слушайте, господа, слушайте!

Курилов стал в позу и продекламировал по бумажке:

За Абрикосовым заехала маманчик,

И важно покатил в коляске наш болванчик…

– Ха-ха-ха!.. Браво!

К Зарянову пришел его племяша.

И с помощью его потрюхал наш папаша…

– Здорово!

За Обмановым красоточка зашла

И тем его в конфуз немалый привела…

– Браво! Брависсимо!

За мной же, грешным, кто зайдет?

Меня к себе сам Дьявол не возьмет! -завершил спич Курилов, шутовски раскланиваясь.

Гимназисты громко зааплодировали. Попаданец посмотрел на крупную фигуру Миши Курилова, на его слегка восточное лицо с маленькими проницательными глазами. Ему отчего нравился этот юноша казавшийся временами старше… Пожалуй, – подумал вдруг попаданец -этот колючий ерничающий парень был единственным кто мог бы стать ему другом… Он чем то выделялся – своеобразная грация его размашисто-спокойных движений, широкая улыбка, беззвучный смех; нравились даже вечные прорехи на серой куртке, из которой рвались его широкие не по годам плечи. Попаданец знал, что у Курилова не было родных; но кто-то аккуратно платил за него в гимназию и за пансион -и высылал ему какие то деньги на карманные расходы. Кто он родом – было неведомо – возможно, приходило еще Сурову в голову – и ему самому. Сам Курилов про это не сообщал. Поговаривали – он незаконный сын графа или князя от шансонетки или даже хлеще – какого-то архиерея от послушницы. Даже что он – отпрыск «еврея-миллионщика» -иногда почему то уточняя -от совращенной гимназистки. Хотя как раз на еврея этот блондинистый светлоглазый парень совсем не походил. Так или иначе – Курилов дошел до восьмого класса – и ничего кроме имени его отца – Никодим – о его семье и вообще о нем было неведомо. Он презирал гимназические учебники, отметки, пересдачи, но учился отлично, благодаря своим немалым способностям. Он никогда не ходил в отпуск и, томясь среди казенных стен, отводил душу в сатирических куплетах.

– Меня к себе сам Дьявол не возьмет! – повторил попаданец с каким то ехидным наслаждением – Браво, Курилов!

И внезапно примерил эту фразу к себе.

Ну да – точно про него! Истинно – ведь Дьявол его не взял да и Богу оказался не нужен – засунули в небесной канцелярии его душу в это тело предка… Стоп – а предка ли? Или все же постороннего? Вроде ведь в семейной хронике не фигурировали даже намеком никакие Суровы… Но это, если подумать, ничего не значит – сколько всего потерялось в войнах и смутах двадцатого века⁇ Да и в конце концов бывает и так что, женщина может быть беременна не от мужа (и даже не знать точно – от кого именно). Или, ребенка вообще могли, к примеру, усыновить или удочерить во младенчестве…

Часы пробили три: каждый удар болезненно отзывался в сердце Сергея.

– Су… Сутанов! – крикнул Быков голосом молодого петуха.

У Сергея екнуло сердце: но услыхав чужую фамилию, он сердито взглянул на означенного Сутанова, довольно побежавшем за билетом… Хотя чего бы сердится -уж тот то не виноват в семейных проблемах попаданца⁈ Отошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу.

– Что же, на следующей неделе наш литературный вечер? —спросил его уже одетый в шинель Сутанов со своей обычной насмешливой улыбкой.

А -ну да вспомнил Сергей. И в самом деле – вскоре назначен литературный вечер их самодеятельного гимназического общества «Новый Арзамас». Его предшественник даже написал к нему доклад -сейчас с прочими бумагами уложенный в ранец.

Стройный, красивый, выглядевший старше Сутанов заметно важничал и держался особняком. Отец его, действительный статский советник, приписанный к МИДу -но в штате как будто не состоявший, уехал на год за границу и поместил на это время сына в провинциальный пансион, где Сутанов почувствовал себя как путешественник на постоялом дворе. Он ходил по праздникам к тетке, важной баронессе, и относился к пансионерам и ко всему пансионному бытию несколько свысока.

– Почем я знаю, состоится ли вечер, – ответил попаданец печально. – Вы видите, я в клетке-с! Отпустят ли в следующую субботу⁇

– Ну-с, до свиданья! – усмехнулся Сутанов, небрежно подавая Сергею руку и смотря, по своему обыкновению, не в глаза собеседнику, а куда то в сторону.

– Сто, Сугов, скусненько? – прокартавил Быков, подходя на своих тощих как у цапли ногах.

Попаданец посмотрел на его белое увядшее какое то лицо обрамленное жиденькими, прилизанными белокурыми волосами и расплывчатыми, мягкими чертами; на золотые очки, под которыми суетливо бегали близорукие бесцветные глаза…

И отчего то вдруг захотел влепить в него маваши-гири. Дурацкое намерение – и неосуществимое к слову – растяжка у этого тела никакая. Надо заняться гимнастикой… Но когда – если все время забирает освоение нынешней орфографии с ятями и ерами – в чем память донора не всегда помогает да эту латынщину. Если бы не курсы итальянского и греческого пройденные в годы его туристического бизнеса – так вообще вылетел бы вон из сего богоугодного заведения.

– Да, -как можно более презрительно осклабился попаданец – скусненько!

Быков не притеснял гимназистов, не жаловался на них начальству, заигрывал со старшими, но почему-то все относились’к нему пренебрежительно. Он поступил в гимназию не так давно. На первом же уроке отношение учеников к нему сразу и надолго определилось. Память Сурова это сохранила: он вошел в класс торжественно, в длинном сюртуке, застегнутом на все пуговицы, в высоком стоячем воротничке, в золотых очках, серьезный и важный, Оглянув всех задумчивым взглядом, он приосанился и начал говорить речь:

– Дети! Господа! Мы еще с вами незнакомы, но я знаю, сто вы – дети хогосые… и я надеюсь, сто мы будем с вами хагосыми дгузьями… Поэтому, хоспода, я пгосшу вас…

Ловко пущенная кем-то из трубки жеваная бумага попала ему в лоб и прервала речь. Класс огласился фырканьем. Быков замер с открытым ртом, потом смешно затопал ногами и выкрикнул голосом молодого яростного петуха:

– Мегзавцы!!

– Ку-ка-ре-ку! – послышались голоса.

Тогда Быков в ярости схватил Куземникова, самого тихого из всех, за шиворот и вышвырнул за дверь. Долго после этого он ходил по классу с красными пятнами на щеках и вытирал дрожащими руками очки; и что то бормотал – запинаясь и разбрызгивая слюну – отчего тут же получил прозвище «Брызгун».

Теперь «Брызгун» стоял перед попаданцем, моргая не то растерянно, не то сердито, и, наконец, сделал вид, что не заметил передразниванья и удалился.

Попаданец, с высоты своего двадцать первого века, пришел к выводу что пожалуй, Быков неврастеник и вообще психически некрепок -как это водилось у интеллигентов нынешнего времени. Ну да – хоть самого хозяина тела вспомнить…

– Сс… Суров… хх… хотите с-с-слона делать? – спросил подбежавший Петька Подулов, силач и заика, с мозгами как казалось попаданцу, пятилетнего ребенка.

– Слона! Слона! – закричали хором сразу без малого десяток дюжих парней.

Они подхватили Сергея. Тот сердито рванулся и отошел в сторону. «Господи, скоро ли я уйду отсюда? – простонал он про себя. Дались им эти слоны!»

– На пошехонцев любуетесь? – спросил Курилов, указывая на устроителей развлечения.

Прозвище «пошехонцев» получил, с легкой руки Курилова, особый разряд пансионеров. Людей из Пошехонья тут не было -и отчего их так прозвали Сергей пока не понимал. Кроме самарцев тут были и сызранские и саратовские и даже астраханские -два двоюродных брата – Гостин и Лысков. Были они учениками разных классов – были и четвероклассники и восьмиклассники; и мещане и купеческие дети и даже дворянские затесались. Но всех «пошехонцев» связывала некая общая черта, какое-то родство не по крови а по сути: все они обладали громадным аппетитом, туповатыми лицами и и полностью отсутствующими мозгами. «Пошехонцы» удивленно округляли глаза и хихикали, если при них заходила речь о литературе, науке, музыке, общественных веяниях и истории и даже о своей будущей карьере -и больше всего интересовались вопросом, будет ли за обедом пирожное и выдадут ли им, при отпуске домой новые мундиры?

А вот сейчас они были оживлены – собрав этакую «кучу -малу» -они накинули сверху ветхую гардину – а старший – сын купца-хлеботорговца Ларион Беклемишев натянул на руку ветхий оторванный рукав драпового пальто…

Развлечение это называлось «делать слона». Забавно но что то такое было еще и в советском еще школьном детстве Сергея – правда на его памяти это случилось редко…

– Какова наша любезная «Пошехония»? – бросил Курилов Сурову, указывая на «слона», торжественно двигающегося по коридору – из под гардины доносилось довольное уханье.

Сергею Павловичу Сурову, сыну отставного титулярного советника, наверное это бы показалось смешным но умудренный жизнью попаданец – к тому же не только видевший слонов воочию но и в своей давней тайской поездке покатавшийся на элефанте только презрительно осклабился. Как не походил этот звук на трубный рев серого великана!

Курилов торжественно прочел -из своей «Гимназиады»:

Могут спать они хоть сутки,

Вечно чавкают их рты,

Вечно полны их желудки,

Вечно головы пусты.

Как невинны их забавы!

То «Стрелка» они споют,

То, не мудрствуя лукаво,

Стенки строят, масло жмут.

То слона по классу водят, —

И стою я изумлен:

Из шести ослов выходит

Настоящий целый слон!

– Эй, головотяпы, стража идет! – закричал он, завидя худосочную фигуру надзирателя-немца Глюка.

«Слон» мгновенно рассыпался. Маленькие, сопровождавшие его, шарахнулись во все стороны.

– Шо? – закричал Глюк, хватая неповинного «Бациллу». – Та фот арэст! Ф нишний каритор, ф калерея -на фистафка – ха-ха!

– За что, Антон Иванович? Это не я, право не я!

– Та фот на фистафку!.-Я фсе снаю… фсе…

И поволок «Бациллу» вниз.

– У-тю-тю!! – кричали вслед Чусков и Стаменов.

В коридоре появился инспектор, Федор Тротт – тоже немец но обрусевший донельзя, с оловянными глазами и самодовольным лицом.

– Что он сделал? – спросил инспектор, машинально потирая пальцы в перстнях дешевого серебра.

– Та фот шумел.

– Ей-Богу, не я! – слезливо оправдывался «Бацилла».

– Что?.. Без чаю нынче… Что?.. Кланяйся бабушке!

И, не дожидаясь ответа, обратился к Сурову:

– Ты без отпуска сидишь? Что?

– Нет, я не оставлен без отпуска.

– Что? Ну, вот и сиди. Кланяйся бабушке! – повторил он свою любимую присказку.

– Я не оставлен, Федор Федорович.

– Как?.. Что?.. Ох, какой ты!..

Он стоял перед попаданцем, уставя на него свои большие выпуклые глаза и роясь, по своему обыкновению, в карманах брюк.

– Ох, какой ты разгильдяй! – произнес местный школьный страж, не зная, что сказать, повернулся и ушел.

«Правильно сделал Куркин, что наплевал ему в карман!», – подумал Сергей глядя на вновь засуетившихся пошехонцев.

Они сейчас поймали какого то первоклассника и беззлобно давали ему «тычки». А вот другие втроем навалились разных сторон на длинного тощего Епиходова из третьего – забава называлась – «жмать масло»…

«Вот же дебилярий!» -снова мысленно обругал однокашников попаданец.

Тут конечно не было классической дедовщины как по слухам имелась в кадетских корпусах или того хлеще – в Пажеском корпусе где младших могли даже и опетушить говоря тюремным языком будущего – или оттапетить – так великосветски выражались тут.* Но свои касты имелись. Пошехонцы были не единственные. Были еще «богаделки» – таким прозвищем окрестили гимназистов, которые дрожали перед начальством, льстили учителям, приходили в ужас при одной мысли о двойке, сторонились бойких забав и зубрили до седьмого пота. Напуганные с детства гимназией, начальством, трудностью учения, приученные родителями с пеленок к мысли: «Пропадешь ни за понюх табаку!» -в общем «ботаники» как бы сказали в его времени. Были «зубрилы» они же «долбешки». Это особый разряд гимназистов что все силы убивали на учебу, пытаясь буквально наизусть затвердить материал. Но слабый ум и память или просто неумение и робость мешали им – и толку от затверженного с грехом пополам не было. Они запинались, делали ошибки при ответах – и как итог – прыгали с двойки на тройку. И были те не упускали случая показать свою силу и важность -как бы сказали в его время «крутость» над младшими, слабыми и робкими – их прозвали форсилы'– вот хоть тот же Чусков.

Редкая птица – «гаврилка» – это щеголи вроде Сутанова. Из небедных и непростых семей, они выделялись особо пошитой у хороших мастеров формой и разными отступлениями от устава вроде шелкового носового платка или дорогого пенсне на цепочке. Прозвищем они обязаны, как сохранилось в памяти реципиента, какому то педелю из старых полицейских, припечатавшего явившегося в гимназию новоявленного денди в шляпе и галстуке.

– Экая гаврилка в котелке! -брякнул он употребив простонародное название галстука – и кличка тут же была подхвачена учениками. Начальство надо сказать при случае не упускало случая показать щеголям их место – отбирая неуставной платок или устраивая выволочку за белые туфли.

«Камчадалы» -но названию задних парт – даже в его школьные годы иногда их именовали Камчаткой. Там группировались уже безнадежные двоечники -на которых учителя махнули рукой. Обитатели местной Камчатки пользовались некоторыми привилегиями; например на их шалости педагог смотрели сквозь пальцы, лишь бы не нарушали тишину и редко спрашивал.

И были -самая редкая масть – «князьцы» – одиночки не примыкавшие к группировкам и держащиеся наособицу такие как Курилов – опять таки вспоминая будущий ХХ век и воровские термины – «один на льдине».

* * *

*Князь Кропоткин -известный ученый и революционер в своих мемуарах глухо обмолвился о нравах в Пажеском корпусе – «…Например старшие воспитанники – камер-пажи – собирали ночью новичков в одну комнату и гоняли их в ночных сорочках по кругу, как лошадей в цирке. Одни камер-пажи стояли в круге, другие – вне его и гуттаперчевыми хлыстами беспощадно стегали мальчиков. „Цирк“ обыкновенно заканчивался отвратительной оргией на восточный манер. Нравственные понятия, господствовавшие в то время, и разговоры, которые велись в корпусах по поводу „цирка“, таковы, что чем меньше о них говорить, тем лучше». Конец цитаты