Текст книги "Чужак (СИ)"

Автор книги: Владимир Лещенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Гимназист. Чужак

Глава 1
Пролог
В современности

Наши дни. Где-то в российской провинции. Поздняя осень

Ближе к вечеру снег прекратился, но стало холоднее. Сергей Игоревич Самохин вышел из офиса, и его со всех сторон окружила какая-то странная давящая тишина. Казалось, даже время остановилось. По телу пробежала дрожь, ничего общего не имевшая с холодом поздней осени: она шла изнутри. Разумеется он не знал что отпущенный ему срок в этом мире вот завершится, но все равно ощутил хоть и смутную, но явную тревогу – с которой впрочем быстро справился…

Подъехало вызванное такси и темноволосый усатый водитель почти без акцента уточнил адрес…

Асфальт покрылся ледяной коркой, оттого водитель двигался не быстрее сорока в час, крепко вцепившись в руль и не отрываясь от дороги…

Сергей чувствовал себя неважно – и морально и физически… Хотя с самочувствием то понятно – наверное запивать текилой сибирскую эксклюзивную травяную настойку в шестьдесят градусов все же не следовало!

Что до душевных мук… Будто он не знал и раньше что работа в его «Агентстве журналистских расследований 'Веритас» -по сути пустое надувание сенсаций которые все менее охотно читает публика… Тем более как говорили в его детстве «при такой международной обстановке». И писать надо всё острее, завлекательнее да при этом так чтоб невзначай никого и ничего не дискредитировать. Перспективы? В его возрасте? Если не вышел в начальники то какие перспективы?

…Этим утром – он проснулся и долго думал, смотря в потолок: а что будет, если он сегодня не встанет с кровати и никуда не пойдет? Уволят с работы? А может и хрен с ней⁈ Устроиться охранником на две ставки – на житье и квартплату хватит – может и попробует снова писать книги… Тем более что и у самого «Веритаса» будущее явно так себе – чатботы и соцсети с цифровыми платформами активно подъедают классическую журналистику… О сокращениях говорят – и все настойчивее говорят… Ладно – посмотрим. Это не от него зависит в конце концов!

…Отдал таксисту две сотенных, он шагнул к подъезду и чуть не поскользнулся на обмерзшем крыльце. С трудом попал электронным ключом в замок домофона. Несколько раз нажал кнопку вызова, про себя выругался, поняв, что лифт опять не работает… Держась за перила, поплелся на четвертый этаж, к месту своего обитания. На втором этаже внезапно почувствовал тошноту, он еле-еле не блеванул прямо на лестнице, но успел рывком открыть крышку мусоропровода… Отдав мусоропроводу содержимое желудка он поплелся дальше по лестнице, матерясь под нос… Вот он подошел к своей квартире, нашарил ключи. Выронил их и не без труда подобрал. Тихо лязгнул отпираемый замок. И тут же душу тронула робкая надежда -а вдруг? Даже часть хмеля выветрилась, в голове немного прояснилось…

Зашел в прихожую, аккуратно притворил дверь. Увы… На вешалке как и утром и вчера и позавчера не было сиреневого наташиного пуховичка, а на обувной подставке – изящных зеленых сапожек -их они выбирали вместе…

Он вздохнул… Последнее разочарование и последняя угасшая надежда этого дня! Ох —не очень выдался денёк!

Да ладно, препаршивый был день, чего уж там говорить!

Корпоратив куда он не хотел идти -но пришлось – закуска и обширная выпивка его не привлекала -но шеф их богадельни пригласил лично… Намеки от заместителя директора что его отдел мог быть и эффективнее… Равнодушие агентских дам – у них или мужья или не мужья…

Да —может и в самом деле бросить все и… ну для начала съездить туда где родился – в Принск? Поклониться могилам, пообщаться с дальней родней?

Сколько же лет он не был на родине? Двадцать? Двадцать пять?

Полжизни почти…

Пятьдесят один год с лишним прожил, целая жизнь, огромная и длинная как та дорога, что уходит вдаль -как в старой детской книжке.

Полста лет с гаком! Провинция конца великой эпохи… Школа —кирпичная, тридцатых годов еще из первых советских школ… Родной дом -двухэтажный, деревянный, одно хорошо – удобства не во дворе… Друзья… Первая любовь…

Как он любил Катюшу! Что с ней? Была ли счастлива? Вроде муж был и сын у нее… Да жива ли она сейчас? Если и было в жизни его подлинное чувство -то к ней. А ничего, прошло всё, забылось, жену потом встретил… А потом – вторую. Дочка у него уже старше чем Катя тогда, да только нет– нет, да вспомнится она. Добрая русоволосая с которой поссорились по глупости… Мама советовала простить и забыть, но не получилось…

Встречал он разных женщин, и женат дважды был, у него взрослая дочь…

Лариска… -на душе потеплело при воспоминании о дочке. Сколько они не виделись?

Лара пишет изредка и звонит ему в день рождения и он ей -на ее… У нее своя жизнь – ставшая родной Москва, друзья и тот, кто наверное станет ее мужем… может быть…

А он -один…

И вот пора подбивать потихоньку итоги…

А какие итоги? Какие итоги, господин Самохин? Борьба за выживание в девяностых, попытки устроиться в Москве, учеба…«Шняга шняжная -жизнь общажная…» Попытки заняться наукой в Новом Университете Социологии – закончившиеся вместе с грантами. Месяцы, когда проблемой было – на что купить поесть назавтра? Годы – с призраком безденежья и нищеты за спиной. Первые радости от публикаций… Разочарование… Возвращение в областной центр… Бизнес-потуги – сейчас смешные – где прибыль если и появлялась то съедалась убытками… Съемные углы. Газетная поденщина… Старания стать знаменитым журналистом… Усилия стать знаменитым писателем – и самому смешно. Рухнувшая семья -как и у девяти десятых сверстников… Та же история со второй попыткой обрести личное счастье… Снова бизнес -потуги -и снова тот же результат. Попытка заниматься политикой – городская организация небольшой -десяток депутатов в Госдуме – социалистической партии. Состояла та организация по сути из председателя и двух десятков активистов – имея полуподвальный офис в бывшей дворницкой – из двух комнат… Итог всей работы -проваленные выборы в городское собрание (в народе именуемое – «соврание») -всего то два депутата прошло. Ну и еще – спасенный памятник Ленину в окраинном сквере, который требовали снести местные клоуны -монархисты. (На тот что на центральной площади вот не покушались – поговаривают, потому что скульптором был дед мэра. А этот вот чем-то не угодил)

«Скоро все изменится!» -лозунг его «Социального Единства»

Нет —похоже здесь не изменится ничего.

И -улыбка судьбы – к нему разменявшему полвека, пришла любовь…

Эхх – Наташа! Ну как же так⁈

…Лето любви пришло неожиданно и поразило его -одарив счастьем и надеждами.

…Стоял теплый июньский вечер, когда он возвращался домой, через старый заброшенный парк. Сегодня начальство провело три совещания по трем проектам – с мозговым штурмом и Сергей думал, что прогуляться на свежем воздухе хорошая идея. Вдруг на аллее он услышал музыку доносившуюся где-то из глубины, хотя ни голосов ни другого шума не было. Он свернул через неровно постриженные кусты на звук и увидел старую облупившуюся лавочку, на которой одиноко сидела девушка лет двадцати с хвостиком и с каким-то отрешенным видом слушала музыку на смартфоне. У нее было аккуратная стрижка и выкрашенные в ярко-рыжий цвет волосы… Облачена она была в короткое платье, и высокие старомодно выглядящие черные ботинки без каблуков.

Почему-то он захотел попробовать познакомиться. Пофлиртовать —пообщаться – почти без надежды на успех…

Подойдя ближе и сев рядом Сергей осведомился

– Вы не против, если я здесь посижу?.

Она подняла взгляд, сделала тише музыку и Сергей увидел, что у нее припухли от слез глаза. Еще отметил что в носу пирсинг, -тонкое колечко с филигранью.

Он не нашел ничего лучше как протянуть ей визитную карточку. Показать что он не маньяк какой, а респектабельный чел с визиткой.

– Надо же – оживилась она – «Веритас»! Я как раз вчера вас читала – про Аркаим! (Сергей мысленно пожал плечами – выдумка приятеля – Мишки Базанова про якобы открытые в их области следы мифической Аркаимской империи происходящей от атлантов с гипербореями, оказывается, народу заходит!)

– Вас Сергей зовут? – меж тем оживлено продолжила девушка. А я – Наталья! Можно – Наташа! Вы журналист? А я экономист – работаю и учусь.

– Почему плачете здесь в одиночестве? – вполне искренне поинтересовался Сергей. Что-то случилось?

– А что могло случиться?

– Такая красивая девушка и грустит одна…

– Чего уж прямо красивая? – с печальной усмешкой прозвучало в ответ.

– Очень, а вы, что сомневаетесь?

– Пристаете, дядя… -произнесла она совсем другим тоном – не обижаясь, а констатируя факт.

И тут же увидела в пакете бутылку…

– О – винишко! Не угостите, -она совсем по детски хихикнула – дядя Серёжа?

Через минуту пробка не устояла перед брелком-открывашкой и она сделала несколько глотков вина прямо что называется из горл а, потом посмотрела на бутылку и протянула ему – мол будешь?

– Да – не откажусь, – и тоже выпил

Так они допили бутылку, беседуя о том о сем, и он спрятал ее снова в пакет -нечего мусор разбрасывать на природе.

– Мы прямо как в этой игре – про скуфа и альтушку… – рассмеялась она. Но ты на скуфа не похож – бритый и опрятно одет – вынесла она глубокомысленое резюме. И не толстый.

– Тебе плохо? – осведомился Сергей. Я же вижу…

– Спасибо… мне сейчас и в самом деле хреново. Я на собеседовании была. Мне была очень нужна эта работа -за квартиру нечем платить даже… Хозяйке и так задолжала за съём. А шеф той конторы – прямо сказал что возьмет меня на работу только если… – она махнула рукой. Свинья жирная! -зло бросила она. И еще парень бросил! – она печально шмыгнула носом.

– Ну – это то не беда! Бросил —так зачем тебе такой дурак? – улыбнувшись ответил Сергей. Такую красивую девушку! И вообще – мужчин вообще больше чем женщин – вам, милые дамы, есть из кого перебирать…

– Красивая? Думаешь? – улыбнулась Наташа. А он сказал – у тебя мол грудь маленькая – можно сказать что и нет… Она обтянула платье – так что и в самом деле стало очевидно что бюсту его новой знакомой далеко до титей Памелы Андерсон да и у Киры Найтли верх солиднее.

– Ну и что – многим мужчинам как раз нравится маленькая грудь! -не растерялся Сергей

– А тебе нравится?

– Если твоя, то она очень милая, мне нравится…– решил Сергей зайти дальше

– Я бы показала -но не покажу! Я скромная девушка! -рассмеялась Наташа. Я есть хочу…

И они пошли в кафе, а потом и к нему домой – где он заставил ее мурлыкать от удовольствия, нежно массируя в самом деле маленькую изящную грудь – очень милую. А потом она стащила с себя стринги и попросила разрешить ей сперва приготовить кофе в таком виде -как в фильме «Эжени и Клод»… А ночью… Изящные тонкие пальчики завладевшие его мужским достоинством ласкали его нефритовый жезл как-то по особому нежно и наивно что ли?

Потом она скажет ему что молодые – глупые и грубые и не могут дотерпеть до кровати…

– И… ты заботишься о своей женщине и предохраняешься! -добавила она, шурша обертками от презервативов.

…Она помогала в его рекламном проекте – и на удивление ее разработка принесла им сумму, заставившую ее удивленно таращиться на цифру на банковском приложении смартфона, а потом с визгом кинуться ему на шею.

…Я боюсь в тебя влюбиться! Но кажется поздно бояться! -сказала она еще через месяц.

Впрочем —теперь все кончилось.

Наверное он все-таки дурак – раз поверил в этот новомодный сюжет, что альтушка может полюбить скуфа и решиться прожить с ним жизнь или хотя бы ее часть!

«…Сережа… -как сейчас звучал голос в его голове… Нет – дело не в тебе, а во мне… Ты вполне мне подошел бы но… Я не готова к такой жизни… Семья, ответственность, потом дети, кухня… Ну да – я родилась когда моим папе и маме было под сорок -и я на психологическом уровне выбираю партнера старше себя. Но то что нравятся взрослые мужчины это одно -но строить жизнь -это совсем другое…».

…Он налил себе стопку водки – зеленой, азиатской, привезенной им из Вьетнама —куда ездил с Наташей пару месяцев назад. В предпоследний день они пошли покупать сувениры – всех денег хватило на золотой перстень с сапфиром – он очень понравился Нате, а на остаток – вот эта бутылка непонятной настойки -хорошо хоть без змеи.

…Напиток обжег пищевод, но тут же все прошло… Он повторил… На третьей -решил остановиться. Но еще добавил. А потом обнаружил что напитка осталось на самом донышке. Плюхнувшись на диван, Сергей задремал, но почти сразу проснулся, задыхаясь, в поту, изнемогая от кошмарного сна, оставившего вязко застрявший в глотке комок ужаса, хрипом рвущийся наружу. Сел, отдышался, растер грудь отозвавшуюся тупой болью… Машинально повернулся укрыть Наталью и вспомнил…

Уселся перед отключенным монитором и так и сидел, тяжело ворочая мыслями в больной голове…

А ведь были планы и надежды в этот последний год! Какие были планы! Но рухнул сперва проект потом другой, а потом и любовь… А ведь словно лет десять сбросил…

«Вот так утром встанешь – и сразу очень хочется: власти, секса, денег, славы и вселенского могущества! А к обеду отпускает. Возраст берёт своё…» -процитировал про про себя юмор из какого то стендапа. Ну а что говорить -неважный год. Полный разгром и на личном фронте -тоже.

– Наташа… – полупьяно обратился Сергей в пространство. – Блин, давай ты вернешься, мы поговорим, ты опять расскажешь мне, какая ты глупая, будешь смеяться над «скуфом» – моя альтушечка – и просить прощения – а я куплю тебе все-таки скутер? И твой скуф тоже попросит у тебя прощения, а ты засмеешься и ответишь как бывало – «Ну какой же ты скуф – ты мой масик»!

Темнота как будто грустно вздохнула…

– Да если бы был толк от нашего разговора Натулька! Ты молодая бездушная скотина. И знаешь, что самое страшное? Ты даже сама не подозреваешь, какая! Ведь дело не в том, чтобы тебя любили. Важно знать, что ты любишь!

…Голову вдруг сжало тисками – причем как будто изнутри.

– Зараза! Никакого покоя! – он рывком встал с кресла и, шатаясь, пошел на кухню…

Там он включил электрочайник и выпил целебный вроде как мятный чай – из Наташкиных запасов – две чашки подряд.

Немного стало легче, но стало клонить в сон. Голова болела как обычно бывает болит от смены погоды и состояние вялое -ну нет сил.

«Если голова болит – значит она есть!» -снова вспомнил он бородатый уже юмор.

Принялся перебирать лекарства в холодильнике…

Да уж – их немало, а будет все больше… Вот на диспансеризации, куда загнало руководство фирмы, молодая докторица откуда-то с юга, посоветовала -сдвинув густые черные брови – следить за давлением -мол гипертония того и гляди…

Взгляд его зацепился за бутылочку зеленого стекла с яркой радужной наклейкой – её антидепрессант, купленный на какой-то ярмарке всяких йогов и травников. Помнится пару раз Ната принимала его и становилась веселой, бодрой и спокойной…

Он поглядел этикетку… «…Не является лекарственным средством… без рецепта БАД… по тибетским рецептам… уникальные сборы гималайских и сибирских трав… Нормализация деятельности организма…» Недешево между прочим стоило, как он помнит. Любовь не только наполнила его жизнь радостью, но и сильно подъела не шибко богатые финансы…

Проглотив пару таблеток Сергей побрел в комнату, думая может почитать или посмотреть телевизор… Не успел. Минуты через три ему вдруг стало адски плохо. В голове пошло жжение, нарастая и сдавливая виски. Потом ему показалось что задняя часть черепа сейчас отвалиться и мозги выпадут нафиг. Было так больно что он даже инстинктивно схватил руками затылок – стало чуть легче. Нет —не легче… Непонятный огонь казалось разрывал голову изнутри…

«Я кажется сейчас умру…» -отрешено и даже равнодушно произнес внутренний голос. Что это? Аллергия на травы? Или еще что?

Паника, как впрыснутый в вены яд, разлилась по телу, сжимая грудную клетку, не давая дышать. Он захотел вырваться из незримых пут, уже сковывающих его руки и ноги, только бы не дать себя утащить в надвигающуюся тьму… И не смог. Тускнеющие сумерки и завертевшаяся вокруг комната…

И вдруг он окунулся в холодный мрак – со смесью усталости, беспомощности и сожаления. Откуда-то набежала искрящаяся прозрачная волна, властно и нежно подхватила его и потянула в какую-то туманно-мглистую и одновременно звенящую на грани слуха могучим и торжественным гимном пучину… И он покорно растворился в ее безмятежной, всепобеждающей силе…

Тьма неслышно окутала со всех сторон, раскрыла бездонную пасть и втянула его в себя. Прозрачное ничто наливалось синим мраком.

Темнота. Мягкая и обволакивающая, она стремилась растворить в себе, размывая любые мысли и желания. Наконец все окончательно погасло, уступая ее настойчивому движению… Вспышка и сразу следом – тьма…

Возможно, пролетели секунды, а может, минула вечность. Времени здесь (Где???) не существовало… А потом внезапно настал момент, когда тьма взорвалась потоком синих и оранжевых искр, холод сменился ощущением падения. Сергей беззвучно закричал и…

Умер? Не умер? Исчез и вновь возник? Чувству этом не было названия… А потом сгинуло растворившись в первозданном мраке и оно.

Глава 2
Пролог
В прошлом

1888 год. Самарская губерния, губернский город Самара. 2-я мужская городская гимназия

Гимназист Суров Сергей Павлович восемнадцати полных лет доживал последний час жизни…

…В седьмом часу вечера директор – Анемподист Иванович Локомотов, за глаза и вполголоса – «Паровоз» – перед заседанием педагогического совета совершал свой обычный вечерний обход. Пансионеры готовили уроки; преподаватель младших классов и надзиратель Быков —он же по гимназической кличке «Брызгун», бывший дежурным, тихонько расхаживал по залам.

– Э… э… Суров! – воскликнул явившийся директор среди гробовой тишины, царившей в залах по которым бродили пансионеры. Солидный, грузный, в идеально подогнанном виц-мундире, блестя золотой медалью императорского благотворительного общества, он вполне оправдывал свое прозвище среди учеников.

Все как по команде повернули головы в сторону Сурова, а сам он, вздрогнув, поднялся, подошел к директору.

– Поздравляю! – произнес Локомотов, презрительно покачивая головой. Поздравляю, братец, поздравляю!.. Стоит вопрос о твоем исключении! Что ты об этом думаешь? И как полагаешь жить потом? В актеры хочешь идти? Или с шарманкой по улицам – а?

В залах послышалось сдержанное фырканье. Суров стоял понурив голову и смотрел на солидный директорский живот обтянутый дорогим мундирным сукном. На петлицы с галунами и одной звездой – статский советник, почти гражданский генерал…

– Ты гримасы-то не корчи! – презрительно цедил «Паровоз». Веди себя прилично! Почему у тебя двойки пошли, а?

Суров отвернулся и молча смотрел на двери рекреации.

– Почему ты бросил учиться, а? – продолжал директор с нажимом.

– Так… – буркнул тот. Им владело холодное безразличие…

– Так? Да ведь «так»-то и чирей не вскочит… да, не вскочит. Или тебе надоело учиться, а? «Не хочу учиться, хочу жениться» -как Митрофанушка? Сто с лишним лет минуло, – нарочито вздохнул директор – а Денис Иванович Фонвизин совсем не устарел! Как вчера «Недоросль» написан! Так, что ли?.. Отвечай! – громыхнул господин Локомотов.

– Тоска… – как бы про себя ответил Суров, окончательно отвернувшись от директора.

– Что, что? Тоска? Симеон Акакиевич, вы не знаете ли какого-нибудь средства против тоски… да, против тоски, а? -обратился он к дежурному. Я вот помню времена когда розгами сей недуг лечили!

Быков подошел, улыбаясь подобострастно. Пансионеры вытянули шеи и захихикали.

– Отчего это у тебя? Сглаз, что ли? – говорил директор, смотря на Сурова с брезгливым состраданием. – А -тебе наверное просто скучно у нас, а? Утешься: скоро мы расстанемся с тобой при таких обстоятельствах. Придется тебе покинуть гимназию, – что делать? Ну, что ж… иди в актеры… да… или в жокеи… э-э… куда хочешь… В гусары скажем… там ума не надо! Не зря Наполеон говорил про маршала Мюрата – «Чем глупей человек тем лучше его понимает лошадь!»

– В гусары собирается? – спросил появившийся инспектор Барбович —он подошел нарочито медленно переступая своими кривыми ногами.

Директор не удостоил его ответом, а заложив руки за спину и промычав что-то, отбыл из залы.

– Ты значит мечтаешь о шинели и солдатчине?.. Что? – спросил инспектор и, не находя на этот раз никакой остроты чтобы ввернуть ее, тоже пошел прочь.

– Пгавда, вы в гусагы собигаетесь? – спросил Быков, словно бы поглупевший от радости, что с ним лично заговорил директор.

– Петух индейский! – проворчал довольно громко Суров.

Надзиратель оторопел.

А товарищи по классу бывшие рядом– неразлучная троица – Куркин, Кузнецов и Тузиков засмеялись.

– Его кукарекству гимназические науки больше не надобны – он женится! – громогласно изрек Куркин, обращаясь к товарищам. – Купчиху Третьей гильдии за себя берет. Приданое – трактир на Плешивой Горке да бани на Живодерке! *

Гимназисты ответили нестройным хохотом. Гаслов поспешил убраться, делая вид; что ему тоже очень смешно.

Суров не вернулся в репетиционную залу, а направился к боковой чугунной лестнице, и, став у перил, принялся ожидать чего-то… Или ему просто хотелось побыть одному? Перевесившись через перила, он смотрел в глубокий пролет лестницы, освещенной в самом низу стенной лампочкой, при свете которой едва виднелся каменный пол нижнего коридора. Из учительской по временам доносились голоса спорящих, – особенно звучно бухал директорский бас.

А гимназист Суров стоял и думал

«…Отец, мать, Элен, Катенька, Белякова…» Сам не замечая, он принимался мечтать о Беляковой и быстро оборвал эти мысли. «Глупо, глупо, глупо!.. Я и первая красавица! А все-таки мне так хочется видеть ее, слышать ее голос, смех!.И к черту эти мысли! Зачем они так привязались ко мне? Прочь, прочь! А может быть?.. Потом…»

Потом Суров ничего не обдумывал, ни о чем не рассуждал, но твердо знал, что, он сделает или, лучше сказать, что с ним случиться. А произойдет вот что: через полчаса или через час учитель Юрасов поднимется по лестнице, и Суров на лице его прочтет свою участь; тогда Суров просто перегнется через перила немножко сильнее, чем сейчас, и полетит вниз головой на тот каменный квадрат, что маячит внизу в тусклом свете керосина. Короткий полет и… Вот и все, и больше ничего не будет: не будет Сурова, не будет тоски, страха, злости… «Не буду ждать по субботам отпускного билета, а по понедельникам не буду возвращаться в гимназию; не буду лгать учителям, получать двойки, не буду… слоняться без конца по этим гнусным коридорам… не буду, не буду, не-буду… Из гимназии меня вытурят; я ни на что не способен и буду делаться все хуже и хуже. Мне воистину лучше всего умереть… Не увижу Беляковой: она даже не придет на мои похороны… она будет заниматься с Алдониным астрономией -ей будет не до моей смерти… Ах, все равно, только бы скорей к концу!..»

Он не узнавал себя: казалось, что перевесился через перила не он, а кто-то другой, жалкий, странный, полуживой… Может он сошел с ума или у него незаметно начался туберкулез -тот способен поразить и мозг?

По жилам пробежала холодная жуть…

– Значит, выходит и вправду не нужен я тут… -прошептали как сами собой губы

Он пошел к перилам и снова подумал, что это идет не он, а кто-то другой. «Все живут и будут жить; а я буду лежать мертвый, и обо мне скоро забудут. И я стану пищей для могильных червей! Ну, и пусть! Бог с ним с этим светом – где все всю жизнь оскорбляли, отталкивали меня?»

Всё окружающее казалось отвратительными. Стиснув зубы, он ковырнул пальцами побелку стены и швырнул известку в пролет, представляя себе, что он скатывает камни на головы идущих внизу.

Вдруг на полуосвещенном квадрате нижнего коридора показалась человеческая фигура. «Юрасов! – пронеслось молнией в голове гимназиста. – Сейчас уже и смерть… так скоро!» Он перевесился через перила и вонзился взором в неясную фигуру.

Человек однако направился к висевшей на стене лампе – это оказался сторож-ламповщик Корнеич —подливавший керосин в светильники. «А в Петербурге и в Москве уже газом освещаются!» – промелькнула неуместная и странная мысль. Суров внезапно почувствовал тяжелую всепобеждающую слабость. Сердце, замершее на секунду, теперь отчаянно заколотилось, точно хотело выпрыгнуть вон… Он задрожал всем телом, сел на верхнюю ступеньку и беззвучно зарыдал. Минут пять плакал он, зажимая рот и давя изо всех сил рыдания. Кругом было по прежнему тихо и темно. Он плакал потому, что ему было жаль себя и страшно; смерть, к которой он только что подошел так близко, казалось, стояла рядом и ободряющей смотрела – ну что, мол – я же жду? Он как будто остался один на один с нею и почувствовал весь ужас одиночества. Тогда, инстинктивно желая ухватиться за что-ни будь и спастись от разверзнувшейся перед ним мертвой бездны, он начал молиться:

«Господи, исцели душу мою!.. Господи, не оставь меня!..» -пронеслись в памяти слова обращения к небесам. Никакого отклика в душе – и легче тоже не стало.

– Сто вы тут деляете, Сугов? – спросил Быков, появляясь внезапно как призрак в дешевой пьесе на площадке лестницы.

Суров вздрогнул, вскочил и чуть не упал; ноги подкашивались.

– Вы тут, вегоятно, кугите? – продолжил надзиратель, сильно раздраженный. – Смот’гите, я диг’ектогу долозу! Не смейте кугить! Вы совсем от гук отбились… Смотгите!

И солидно фыркая, ушел, грозя пальцем в пространство. Суров тщетно старался воскресить в себе молитвенное настроение; та робкая надежда что посетила вдруг, теперь покинула душу. Он снова и снова начинал молиться, тоскливо призывая Бога, но сердце его все больше наполнялось страхом и отчаянием.

«…Наверное – вспыхнула вдруг обреченная мысль – Спаситель отступился от меня, потому что я грешен и гадок, завистлив и мстителен…» Наверное над ним тяготеет проклятие, и ему на роду написано погибнуть от собственной злой и грязной натуры…

«Надо истребить себя!»

И он опять перевесился через перила, устремив глаза на роковой квадрат.

В эту минуту он испытывал к самому себе такое острое отвращение, какого не ощущал никогда ни к кому: гимназист выпускного класса Сергей Павлович Суров, с его озлобленной, гадкой душой, с низкими помыслами и страстями, этот полумужчина-полумальчик, никого не любящий и никем не любимый, одержимый похотливыми желаниями и снами, навязчивый, сделавшийся всем в тягость, – казался ему глубоко противным, и в нем все сильнее разгоралось ожесточенное желание уничтожить себя…

Вдруг кто-то показался на темной лестнице. ‚

«Это Юрасов!» – пронеслось в голове Сурова, как электрический разряд… Он не испугался, а ждал, перевесившись через перила и весь застыв в судорожном порыве… Шаги приблизились, и на площадке оказался надзиратель Барбович.

– Исключаетесь! – злорадно произнес он, рассматривая Сурова как какое-то насекомое. Девять против одного!

Суров вскрикнул и бросился на Барбовича: стал трясти за лацканы тужурки и что-то яростно выкрикивать, а потом лишился сознания…

* * *

…Суров метался на койке и бредил… Подле него сидел гимназический доктор, седой и старообразный Евграф Алексеевич Ланский, более склонный к мыслям насчет своих многочисленных недугов, чем к врачеванию чужих и напряжено размышлял.

– Доктор, что с ним такое? – спросил с явным напряжением Юрасов

Старик развел руками.

– Вот, ждем невропатолога… Но думаю – психический припадок! Плоха стала молодежь, плоха!. А у меня вот все ломит в коленках: как поднимусь так сейчас же и замозжит в ногах. И какая странная боль… Но мне то сколько лет⁈ Никуда молодежь не годится!

– Мм… ну, что у вас?.. Как? – промычал директор, входя и здороваясь с доктором.

– Невроз какой-то, вероятно, – сказал старичок, пожимая плечами.

– Невроз! – презрительно повторил директор. – От этого никому не легче. Что такое он там бормочет?

Суров выкрикивал бессвязные фразы. Среди его бреда изредка слышалось что-то внятное:

…Больно… страшно… отец… Мучители!.. Глубоко… Не надо меня туда – не тащите… Куда⁈ Куда вы меня тащите – проклятые??? Я не могу… Спасите —кто-нибудь! Я ничтожество! Я жалкая тварь… Смерть —где ты?

– Ну, вот! – произнес директор, укоризненно кивая на Сурова. – Допрыгался! Как бы в желтый дом свезти не пришлось! Однако скандал будет – мало нам было Леера!

В дверях появился давно ожидаемый невропатолог -приставленный к гимназии доктор Бурачек из земской больницы – нагловатый тощий тип. Небрежно осмотрел недвижного бредящего гимназиста.

– Ээээ —люэсом* больной не страдал? -развязно осведомился он.

– Нет —насколько известно! – сообщил доктор.

– А… наследственным?

– Таких сведений не имею, -неопределенно махнул Евграф Алексеевич.

– Пьянство? -деловито продолжил лекарь.

– Его отец, – развел руками Юрасов, -так сказать ммм… злоупотребляет временами…

– Отягощение —как и было сказано! – важно поднял врач палец.

Буркнув под нос и еще раз осмотрев недвижного гимназиста, медик достал молоточек из саквояжа и стукнул по вытянутой поверх одеяла руке… Та еле дернулась…

Доктор недолго подумал и вынес вердикт.

– Острый припадок черной меланхолии и истерии, явившийся, вероятно, результатом тяжелых психических моментов, какого-нибудь нравственного потрясения, на почве неустойчивой и расшатанной нервной системы. Впрочем —ничего серьезного – несколько дней -ну неделя от силы – полного покоя и он придет в порядок! -сообщил медик подвигав лошадиной челюстью.

Но помните – полное спокойствие!

Вошел Барбович, которого директор посылал известить родных Сурова о случившемся. Он важно насупился и объявил

– Посыльный вернулся. Мать господина Сурова сама лежит больная, тетки он не застал дома, а отца нигде не мог разыскать. Пришлось оставить им записку…

– Славная семейка! – проворчал директор. – Скверно, брат, – прибавил он, обращаясь то ли к лежавшему на койке гимназисту, то ли в пространство и вышел в сопровождении Быкова и Барбовича в коридор, где толпились товарищи Сурова, пришедшие навестить больного.

…А Суров видел перед собой нечто светлое, пронизывающе своим сиянием все существо его; перед этим светом все остальное умалялось, исчезало, точно иней на солнце. От теплый благостных лучей как будто таяло что-то в его разбитом до самого основания разуме, и ему становилось легче, легче… Что-то неведомое, страшно сильное, но доброе коснулось его души, и в ней сладко дрожали новые светлые живые струны…

Вокруг него проносились искры – тысячи, сотни тысяч, миллионы оранжевых огоньков. Он мчался как комета, как метеор все ускоряясь. Свет впереди мерцал и пульсировал. Сюда! Сюда! Скорее же! -звал неслышный голос…

– Грустно, господа, грустно, – сказал между тем собравшимся директор, пользуясь случаем произнести речь -что он весьма любил. – Все это печально, но вместе с тем и поучительно для вас… Гм… поучительно… Пускай пример Сурова послужит для вас предостережением… да, предостережением. Когда мы зимой идем по улице и видим, что человек, идущий перед нами, упал на льду и расшибся, мы озаботимся принять меры, чтобы и нам не поскользнуться и не упасть… да, не упасть.