Текст книги "Чужак (СИ)"

Автор книги: Владимир Лещенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7
Знакомство и город

…Сугов – вась бийет! —торжественно возвестил Быков отвлекая от воспоминаний и размышлений. Он важно пошел к конторке, стараясь на ходу важно покачиваться, как это делал директор. Подражал или втайне насмехался? Кто его знает?

Сергей радостно двинулся за ним, и Быков в эту минуту показался ему не таким и противным и нелепым

– До свидания, Симеон Акакиевич! – почтительно раскланялся Суров, получив от Быкова бумагу.

Быков надменно кивнул ему, что очень не шло к его несолидной -как тут говорили – мизерной фигуре.

– Эх ты, брызгун! – с неожиданной для себя веселостью воскликнул попаданец, очутившись в коридоре.

Он торопливо вбежал в свою камеру, из платяного шкафа достал серого казенного цвета шинель, слегка пахнущую какой-то дезинфекцией. Вот башлык, вот галоши, фуражка… Ранец – установленного образца – потертый уже – из из телячьей шкуры шерстью наружу. В минуту одевшись он заспешил на выход.

Раздался резкий звонок, призывающий в церковь.

– Шалишь, брат! Теперь меня не воротишь! – сказал сам себе Суров, устремляясь в радостном волнении по лестнице, и, обернувшись, погрозил в пространство кулаком.

…Сергей готовился встретить в швейцарской дворника или кого-то из родни, но увидел того кого, совсем не ожидал…

Высокий, грузный брюнет, в енотовой шубе нараспашку, с раздвоенной бородой как у какого нибудь епископа или адмирала с портретов в хрестоматии, вальяжно разговаривал с седым гимназическим швейцаром Ерофеичем (бывшим дворовым князя Казим-бея -как всем он солидно сообщал). «Отец!» -некое доброе атавистическое чувство вспыхнуло в глубине души попаданца, но когда он рассмотрел его грязноватую, обтрепанную шубу, услышал его не совсем твердую речь, это чувство сменилось раздражением и каким-то смутным стыдом. Он остановился на лестницы и оглянулся с беспокойством. Сверху доносился топот башмаков и сапог, смешанный с перекличкой ломающихся юных голосов: то гимназисты шли в церковь.

– Катались и мы в каретах, – важно говорил швейцару, не обращая на суету внимания, человек в шубе – таким холуям, как ты, по «синенькой»* на чай давали…

«Пьян!» -со страной злостью буркнул попаданец мысленно.

Павел Петрович Суров – отставной титулярный советник и бывший столоначальник Казенной палаты и в самом деле принял на грудь. Или как говорили здесь и сейчас – «заложил за галстук».

– А, узник! – приветствовал Павел Петрович Сергея и, пошатываясь, устремился навстречу.

«Надо обнять бы и приветствовать – ведь отец!» Не родной понятно отец, а здешний -но сейчас это значения не имело!

Но Сергей невольно покраснел от стыда: над лестницей проходили попарно гимназисты и через перила смотрели в швейцарскую, разглядывая гостя с нахальным любопытством.

– Здравствуйте, – пробормотал он. Здравствуйте… папенька!

– Так-то ты здороваешься с отцом⁈ – произнес отец. (Нет —не отец – хроноабориген Павел Петрович)

Путаясь в шубе, и вздыхая он, обращаясь к швейцару, прибавил:

– Нынче пятая заповедь читается по-новому; «Чти сына твоего и дочь твою»… Вот оно как!

Швейцар ухмыльнулся. Наверху кто-то фыркнул.

– Пан родитель под мухой! – послышался голос Куркина.

– Пойдемте же! – выдохнул Сергей.

Швейцар неспешно приотворил дверь -та со скрипом и шипением открылась. Павел Петрович, сердито бормоча что-то, боком пролез в дверь вслед за сыном и, выйдя на крыльцо сильно качнулся.

У Сергея отчего то кольнуло в сердце. Павел Петрович, едва поспевая, следовал за ним и при этом громко шлепал растоптанными ботинками.

* * *

Была уже вторая половина апреля; в воздухе носилось первое дыхание весны; снег сильно уже подтаял, и вдоль тротуаров текли мутные ручьи. В шубе, конечно, было жарко, и Павел Петрович поминутно вытирал потное лицо каким-то грязным лоскутком изображавшим вероятно носовой платок.

– Ну кто теперь ходит в шубе, – кто, кто? – твердил вполголоса Павел Петрович. Я – я ходю… то есть хожу! Отца стыдишься? – говорил он, невпопад и тяжело дыша. – Глупо, подло… Ты проживи сначала с мое, выпей до дна чашу… Молокосос! Погоди, умру, – вспомнишь отца… вспомнишь Бога!

«Насчет чаши не знаю – а выпить столько – нет уж – так определенно сдохнешь под забором!» -мысленно прокомментировал попаданец.

Сергей, не оборачиваясь, слушал речи Павла Петровича, и радость свободы, наполнявшая было всю его душу, быстро исчезала: отец, следовавший за ним по пятам, посылал ему вдогонку едкие недобрые слова, и Сергей, сам не замечая, прибавлял шагу, как будто спасаясь от преследования. Скука гимназическая уступала место обычной тоске чужака, ставшей ему привычной, и он не знал, которая из двух хуже. Укоры отца реципиента, его припухшее, землистого цвета лицо с налипшими на потном лбу волосами – все это порождало в Сергее глухое раздражение. Вырвавшись из-за казенных стен, он мечтал насладиться свободой, разнообразием впечатлений, стряхнуть с себя гнетущую скуку, познакомиться с миром в котором отныне живет – и вот, вместо всего этого, его встречают сердито-плачевные укоры, унылые улицы и непонятное семейное положение.

«Попаданец – уж попал так попал! – думал Сергей под аккомпанемент отцовских попреков. Отовсюду только и жди гадостей! Жить в семье папани-алкаша – вот счастье то!» Бог его миловал в детстве и юности -он вырос в нормальной хоть и развалившейся в итоге семье. Но соседи по подъезду сверху и и снизу ясно показали примеры как оно бывает… Обернувшись к здешнему отцу и прерывая его брюзгливо-жалобный монолог, он изрек злым напряженным голосом:

– Зачем вы пришли за мной в таком виде? – и надо сказать -огорчение было неподдельным: Сергею, казалось, что вся гимназия смотрела пять минут назад только на на них. И торопливо добавил…

– Батюшка, зачем же⁈

– Свинья ты! – отозвался Павел Петрович, неловко запахивая на ходу свою непрезентабельную шубу. – Я один вспомнил о тебе, а ты вот как благодаришь меня за это.

– Вы не только позорите меня перед товарищами… – вдруг выдал Сергей. Перед этим животным Барбовичем… перед швейцаром… Какой-нибудь идиот Куркин позволяет себе насмехаться… (Черт, -мелькнуло у попаданца – он сейчас говорит так как мог бы Суров!)

– На меня плевать так о себе подумайте! Ничтожные юнцы глумятся над вами… батюшка -взрослым человеком!

– Скотина ты! – снова выругался Павел Петрович и, плюнув, круто повернул в другую сторону.

Сергей стоял как парализованный и глядел ему вслед. «Теперь он с горя пойдет в трактир и напьется, он больной и несчастный, у него никого нет на старости лет, кроме меня…» – пронеслась совсем не его мысль. Он наблюдал, как Павел Петрович, сгорбившись и понурив голову, шел неровными шагами, а шуба смешно заплеталась. Видно было, что он устал и тащится через силу. У Сергея отчего-то болезненно заныло сердце.

Суров-старший скрылся за углом, а Сергей, точно потеряв нечто важное, растерянно побрел дальше. Полчаса назад он смотрел из окон гимназии на улицу, и ему казалось, что стоит только покинуть казенные стены – и сразу станешь счастливым. Теперь же он не ощущал никакого облечения, как будто захватил с собой из гимназии все, что так угнетало его: раздражение, тоску, и недреманное око надзирателей и учителей -жрецов мертвых языков и казенной нудной истории. На свежем воздухе, среди весенней пестроты, он чувствовал, как по прежнему что-то давит ему на душу. И ему вдруг вспомнилась виденная в детстве по телевизору сказка о Горе-Злосчастье, которое привязалось к человеку и сопровождало его всюду, куда бы он ни пошел. Наверное это потому что он тут глубоко чужой – и не в отсутствии сериалов и интернета дело – то есть не в нём одном.

И он, вздохнув, побрел к себе домой -ведомый память хозяина тела и больше его инстинктами. При этом не забывая осматриваться в этом городе и этом времени. В Самаре он не бывал ни разу в той жизни…

Ни в детстве – когда она еще называлась Куйбышевым ни потом – при «новой России» -просто судьба не заносила. В Москве жил. В Питере и Рязани работал и бывал. Бывал в Новосибирске. Отдыхал в Крыму с семьей несколько лет подряд – еще до всего – дочке врачи рекомендовали тамошний климат. Был в Тайланде (сейчас он – Сиам) с первой женой; в Египте со второй, и в социалистическом Вьетнаме (ныне только-только завоеванном французами) -с Наташей. А вот этот не особо далекий от его родных мест город как-то остался ему неведом.

Он вертел головой и впитывал картины окружающего городского пейзажа под сероватым с просинью небом. Голые деревья с чуть проклюнувшимися почками, бредущие по своим делам обыватели, повозки – до первых автомобилей еще кажется с десяток лет…

Вывески разнообразных контор, пузатые тумбы с пестрыми афишами (надо будет глянут -что за культурная жизнь тут -но это потом). Большая надпись «Аида» – эту знаменитую оперу любила мама… Должно быть заезжая труппа давала представление. Бледная дешевая афиша сбоку «Адская любовь»… Он пригляделся – оперетта – антреприза какого то Е. З. Бурцева… Нижний Новгород… Ладно -не до того!

Дома —то солидные в три этажа то старые приземистые -чуть не до подоконников ушедшие в грунт. Дома с кирпичным цоколем и деревянным верхом и мезонином. Иногда за забором – иногда выходившие окнами прямо на тротуар -в одном таком окне он увидел за отдернутыми кружевными занавесочками солидную упитанную черно белую кошку и цветок герани, который поливала из аккуратной деревянной лейки девушка лет двадцати в полосатом капоте -тоже упитанная.

Взгляд расслабленно скользил по фасадам… «Салонъ мадемуазель Верленъ»… «Галантерея из Парижа и Варшавы Семеновъ и сыновья»… «Ресторация Амбассадоръ»… «Лесопромышленное товарищество на вере Данилов и Ко»

Все новое и необычное -он ведь здесь чужой…

И вдруг Сергей замер от мысли – он черт возьми в прошлом и все это – реальность! Он – В ПРОШЛОМ!

Мысль эта вроде привычная ощущалась со всей остротой -так что он постоял пару минут успокаивая сердце…

Ну да – он в прошлом – и вокруг – Российская империя и губернская провинциальная Самара… Тоже неплохо -чем дальше от столицы, тем спокойнее. Странности если что внимания не привлекут… Ну гимназист-чудак – ну мало ли… -беспорядочно мелькало в голове. Он же не собирается рассказывать о будущем, привлекая крамольными пророчествами жандармов⁈ Но к слову – жандармов так вообще Суров ни разу в жизни не видел. Или видел, но эти куски памяти попаданцу не достались? Он прикинул -знает ли он, где местное Третье отделение? И тут же мысленно хихикнул. Третье отделение как подсказали мозги Сурова – упразднено уж без малого десяток лет* и жандармы подчиняются МВД. Небось там же где здешний полицмейстер и сидят… Но он ни с жандармами ни с полицией знакомиться не хочет -оно ему надо?

…По булыжной мостовой идти было не очень удобно -пару раз чуть не споткнулся о выступивший камень. И вообще требовалось внимательно смотреть под ноги: на пути попадались и глубокие лужи, и конские яблоки.

Как раз в это время говорили всякие предсказатели – мол через полвека все города будут по колено завалены навозом…

Правда навозу не так чтобы и много…

Ага – понятно – вот мужичина в картузе и белом фартуке с грубым жестяным совком подбегает к дымящейся еще кучке оставленной гнедым «мотором» ломовой телеги и подбирает, помогая себе палочкой. Дворник – на них законы российские возлагают обязанность убирать не только за людьми но и за лошадками. Дворники вообще часто попадались. Мужички деревенского вида – иные здоровые как медведи; иные – тощие и жилистые – у кого борода лопатой у кого бороденка веником… Но все в форменном фартуке поверх тулупа и с обязательной начищенной номерной бляхой на груди и болтающимся костяным свистком.

Озираясь он изучал вывески – и что-то всплывало из памяти.

«Мебельный и зеркальный магазин М. И. Сарычевой» «Фотография Вальдмана» «Пивная лавка И. С. Будкина 'Столичный пивной зал»(о как!).

А вот вполне знакомый дом отставного майора Шашко -в нем имелся «Магазин книг, учебных пособий, письменных и рисовальных принадлежностей С. Угланова». Не раз гимназист Суров покупал там карандаши, перья, бумагу и тетради, стараясь выгадать пару копеек на булку или мороженое -карманными деньгами его, как и полагалось у здешнего среднего класса, не баловали.

Рядом – посудно-ламповый магазин купца Сопелкина. И снова – конторы с солидными вывесками. «Механический и чугунолитейный завод Н. И. Лебедева» «Волжско-камский коммерческий банкъ» «Кирпичный завод Н. Колодина»…

Он свернул на Нижнюю Болвановскую улицу… Название это вызывало у попаданца улыбку – правда память Сурова подсказала что к двуногим болванам оно отношения не имеет. Когда-то на этой улице -еще окраинной -была Болвановская слобода, где делались болванки для пошива шапок, шляп, и прочих головных уборов. Улица также называлась попросту– Болванкой – а здешняя церковь Николая Чудотворца также именовалась в народе – Николой Болванским…

Вдруг Сергей невольно напрягся – на перекрестке его глазам предстал полицейский.

Городовой -вспомнились фильмы и книги. (Есть еще и стражники -это сельские полицейские и охранители порядка в маленьких уездных городках -снова подсказала память аборигена). Откинутый башлык, серая шинель, черная мерлушковая шапка – и под ней синие широченные галифе. Солидные усы, неприступный вид, изрядное пузо, оплывшая фигура… (Кроссы тут служаки еще не бегают – что солдаты что эти – а надо бы!)

Непривычного фасона поперечные погоны пересекали витые шнуры свернутые в несколько раз и скрепленные поблескивающими кольцами с какой-то гравировкой. «Гомбочка»-пронеслось в мыслях выскочив из глубин памяти реципиента. Шнурок этот назывался гомбочкой… *

И легкая досада -какие пустячки сохранила память тела! Лучше б латыни побольше было! Все это дополняли тот же что и у дворника свисток на таком же витом шнуре*, и шашка, сияющая начищенным латунным набором рукояти…

Вот глупость если подумать! Рубить что ли лиходеев этой «селедкой» на бегу? Тем более ножны бегать мешают… Он представил как солидный городовой, тряся задом, несется за мелким жуликом с саблей наголо и с маху наворачивается мордой в грязь, когда ножны попадают между ног -и невольно улыбнулся. Впрочем —еще у них по идее имеется револьвер -хотя черт его знает – может в нынешнее почти спокойное время они в кобуре огурцы носят -как участковые в его советском детстве? (Сам он в кобуру их участковому -седому уже капитану Семену Максимычу не заглядывал, понятное дело, но так говорили во дворе)

Хотя вряд ли – тут уже и забастовки есть и народовольцы и даже царя-Освободителя взорвали. Самара в этом смысле правда тихая -ни про стачки ни про каких-то подпольщиков тут и слыхом не слыхивали. Если какие то особо затихарившиеся и есть -то Суров ничего о них не ведал.

Он обнаружил что остановился, разглядывая постового -и тот вроде как пару раз уже задерживал на попаданце взор.

Обойти что ли кругом здешнего «ментозавра» -мало ли? Но тут же опомнился – с чего бы? Он не какой-то сомнительный элемент или оборванец-бродяга – он дворянин и гимназист!

С независимым видом он прошел мимо архаровца…

(С чего бы их так прозвали? При чем тут вообще горные бараны? Память Сурова подсказавшая слово, на этот счет молчала. Да и хрен с ним!)

Вышагивая по улице Сергей продолжал изучать окружающую жизнь.

Прохожие в по большей части мужчины – в массе все одеты как-то бедновато и однообразно. Картузы, малахаи, треухи, армяки, зипуны, потертые овчинные тулупы, лишь у некоторых – пальтишки грубого седоватого сукна. Опорки,

лапти, валенки, порыжелые сапоги.

Простой народ считающий копейки – слесаря да печники с мелкими приказчиками судя по всему… Редко мелькнет котелок и галоши – предмет роскоши тут.… Зря он папенькину шубу критиковал – в этой толпе она бы сошла за роскошь!

Вот торопливым шагом прошел чиновник с портфелем и фуражке на вате с зеленым околышем. Такой же зеленый был обшлаг шинели. Пограничник что ли? Или вообще лесник? (О здешних лесниках ни реципиент ни попаданец внятного знания не имели -да и Бог с ними! *) Как определил Сергей по петлицам шинели – коллежский асессор.

Подол шинели тоже был подшит и аккуратно зачинен. И портфель потертый и выцветший.

И «благородия» стало быть не роскошествуют особо…

А вот моложавый хоть и не молодой мужик с медными кружками на веревках на шее и вот диво – странным колоколовидным луженным оловом самоваром обмотанным тряпками -на чем-то вроде деревянных салазок привязанных к спине. Тот курился паром и дымком.

– Сбитень-сбитень! Шалфей с красным медом! На зверобое, лавровом листе и имбире! – хрипловато выкрикивал мужичок.

– Не угоститесь ли господин гимназист⁈ – вдруг перехватил он взгляд Сергея. – Хотите с карамелью, хотите на трех травках! Перед Сергеем был сбитеньщик – представитель к его времени давно исчезнувшей профессии – торговец начисто забытым напитком.

В гимназии иногда давали сбитень – из патоки и сушеных ягод…

– Нет —спасибо большое! -чуть растерявшись бросил попаданец (А -ведь впервые с ним тут заговорил незнакомый!)

Видимо ответил он не совсем так как нужно – простодушное мужицкое лицо отобразило легкое удивление.

Он пошел дальше разглядывая улицы и прохожих отметив снова что слабого пола не так и много в самарской толпе.

Женщины и девушки впрочем, само собой, попадались. И – как назло -ни курсисток ни гимназисток ни просто интеллигентных барышень -сплошь кухарки нагруженные корзинами с едой, пара крестьянок с обветренными морщинистыми лицами – изработавшиеся, явно не избалованные жизнью. На всех цветастые платки обматывающие их как сувенирных матрешек.…К нему вдруг пришли воспоминания Сурова – насчет кухарок – которых сам сгинувший гимназист стыдился. Сергей их прогнал – не к месту и не ко времени.

А вот можно сказать коллега – гимназист примерно его лет -но не из их заведения. Старые соперники из 1й Самарской мужской гимназии – в синем пальто и синей же фуражке. Между двумя школами имелось давнее соперничество -иногда доходило и до драк -впрочем сейчас конкурент на Сергея не обратил внимания – и Сергей тем более не намеревался как то напоминать о себе.

Зато обратили внимание представители низшего класса – стайка мелких оборвышей -лет десяти-двенадцати.

Гимназист-гимназист

Проглотил зеленый глист

Ах какая гадина-

Синяя говядина! — выкрикивали они хором.

Школяр высокомерно проигнорировал шкетов и те со смехом убежали.

«Синяя говядина» как он вспомнил – уличная кличка гимназистов из за цвета формы. Но вот у них форма серая -хм -а отчего так?

.Еще минут десять – два поворота – говорила память тела – и он дома… Дома… Именно дома -потому что другого дома у него тут нет!

* * *

* Обиходное название купюры в пять рублей – из-за окраса. Что любопытно – с 1785 по 1991 год бумажные пять рублей в нашей стране всегда были синего цвета.

* Гомбочка – форменный витой шнур с литыми по серебренными и гравированными кольцами, который использовался в качестве знака различия полицейских чинов в Российской империи.

* Это мало кто знает сейчас -но с 1866 года, дворники в приказном порядке стали вспомогательной силой полиции и регистрировались в местном участке. На них возлагалось немало правоохранительных обязанностей – например ежедневно осматривать незапертые чуланы и чердаки, «где могли бы прятаться злоумышленники или беглые» и даже ловить и доставлять в полицию трубочистов и водопроводчиков, у которых не было жетона (разрешения на работу); и разгонять бродячих собак(Отсюда и свистки и бляхи). Полностью привлекать дворников к охране порядка перестали уже в СССР в 1960е годы.

* Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии (СЕИВК) – высший орган политической полиции России – создано по указу императора Николая I на базе Особенной канцелярии МВД. Было упразднено в 1880 году и его функции передали Департаменту Государственной Полиции

* Скорее всего попаданцу встретился сотрудник Межевого ведомства или таможенник -у них были зеленые околыши.

Глава 8
«Дом, милый дом…»

Ноги словно сами принесли попаданца сюда – на эту скверно вымощенную извилистую улицу именно к этим воротам с калиткой и к этому дощатому забору и дому…

Ильинская улица, дом тридцать два. Тут и жила семья Суровых – и он стало быть… Прямоугольный деревянный дом на каменном фундаменте, одноэтажный по главному фасаду, выходившему на улицу, и с антресольным дворовым этажом. Одноэтажная часть перекрыта двускатной крышей, над антресольным этажом —четырехскатная с несколькими высокими трубами. Дом был в длину вдвое больше чем в ширину, вытянутый в глубь участка… Прямоугольные окна обрамляли резные наличники. Фронтон, увенчанный узорчатым шпилем, весь сплошь украшенный. Широкий фриз с деревянными резными украшениями и угловые пилястры довершали внешний облик. Окна однако выходят на улицу – и что занятно -никаких решеток – хотя воры и грабители имеются.

Домовладение Суровых включало в себя как подсказывала чужая память деревянный дом с мезонином, отдельно стоящую баню, бывший каретник (ныне кладовая старой мебели и прочих ненужных вещей), небольшой флигель в три окна (летом его сдавали внаем), летнюю кухню, сколоченную из досок обосновавшейся как-то по соседству плотничьей артелью (возможно доски были краденные) два щелястых сарая, большой цветник с беседкой во внутреннем дворе. При доме имелся сад эдак в четыре сотки, в котором росли яблони, груши, вишня, малина, крыжовник… Из них по осени варили варенье – природа еще почти не загрязнена -в Самаре уж точно. Ни тетраэтилсвинца ни ядохимикатов ни прочей дряни… В больших городах или там в уральских металлургических -ну и в Лондоне или Руре конечно уже не так… Уже и смог и всякая дрянь просочившаяся в колодцы и прочие радости стимпанка…

Ну не тут где обитает лишь девяносто тысяч человек… Он замер – Боже ж мой -какой маленький городок нынешняя Самара! Меньше чем народу в каком-нибудь московском Коньково где Лариска обзавелась квартиркой*… Четырехкратно меньше чем в городе откуда он прибыл – и где скорее всего его тело -тело умершего «от неизвестных причин» Сергея Игоревича Самохина пятидесяти двух неполных лет давно погребли на каком-то из трех кладбищ.

Он еще отчего вспомнил что до того как отец купил дом -согласно бумагам на недвижимость случайно увиденным еще Суровым владельцами дома были коллежский асессор Косолапов и гвардии прапорщик в отставке Погорнов.

Постоял прокручивая в памяти внутреннее устройство жилья.

На первом этаже дома находились семейная гостиная, кабинет отца (он же служил ему спальней -потом там обосновалась Катя), комната хозяйки дома, столовая,, проходная комната, а также кухня с крошечной клетушкой для прислуги и две прихожие. Итого на первом этаже дома находилось восемь помещений, на втором этаже или как тут говорили – в мезонине еще три: комната старшей дочери Елены, комната тетушки -бывшая детская и отдельно комната для гостей.

Получается, что в его семейном гнезде была почти дюжина помещений помещений и погреб с ледником куда шла лестница с кухни.

На участке еще была баня -но ей пользовались только слуги – уже года четыре в доме имелась ванная с дровяной чугунной колонкой – отец озаботился для маман…

(Туалет с водяным смывом и затвором был поставлен еще раньше – отец до всего этого старался идти в ногу со временем…)

Слева от усадьбы Суровых был большой домище с кучей пристроек, каких-то покосившихся флигелей, и переделанных под жилье сараев – бывший особняк с богатой когда-то помещицы Блудовой – ныне давно перепроданный, превращенный в доходный дом, и разделенный на множество клетушек; освоенный разным людом -селившимся по семье в комнате. А справа – был приходской участок Ильинской церкви – тоже застроенный домишками арендаторов. В памяти возникло воспоминание – как громогласно гудящий благочинный кричал на несчастную бедно одетую вдову, задолжавшую ему плату и грозился выгнать. К ее подолу испуганно жалась замурзанная девчонка… В прихожанах этой церкви числились домочадцы Суровых – и он стало быть – внесенный в списки. Кажется именно в ней его крестили -но точно сказать он не мог. Катя точно в ней…

Сергей поймал себя на том что по прежнему переминается в нерешительности напротив своего дома. Хотя это и глупо выглядит – все равно придется подойти – да и чего бояться?

Он поднялся на крыльцо и повернул ручку механического звонка, отозвавшегося писклявым дребезжанием.

Через полминуты дверь распахнулась и Сергея встретила на пороге невысокая женщина того самого пресловутого неопределенного возраста в сером крепдешине. «Тетушка», -выскочило из памяти. Сестра – двоюродная сестра – матери. Калерия Викентьевна Горянова. Старшая ее кузина -говоря по нынешнему. Старая дева и приживалка -впрочем в семье ее любили.

– Сережа! – воскликнула она таким тоном, как будто не видала его целую вечность, и звонко чмокнула племянника в щеку. – Что это, как ты поздно? Уж мы ждали, ждали тебя… Конечно, не они (она махнула рукой куда то за спину), а я с Катишь… Павел Петрович заходил с утра, справлялся о тебе.

– Что, хорошо нынче на дворе? – осведомилась она когда за ними закрылась двери передней. Ну вот и отлично, что ты пришел! Им, конечно, что? Она понизила голос и мотнула головой в сторону гостиной. Им наплевать! А кстати: кто ходил за, тобой? – вдруг спохватилась она. – Дворника услали в часть – пристав что-то сбор устроил. Я сама хотела идти в твое богоугодное заведение, да замоталась тут с ними…

– За мной отец пришел… -сообщил Сергей как можно более спокойно – озирая украдкой родной теперь дом.

– Ну? Вот так штука! -изумилась тётя. Трезвый?

– Не совсем… -поджал Сергей губы

– Ай, ай, ай! -покачала она головой. А ты обедал?

– Считайте что нет… Не хотелось… -процедил он.

– Неужели? До сих пор? Ну, да постой, я тебе сейчас приготовлю: велю биточки разогреть, вафли… Мы с тобой вот как славненько кутнем! Им, конечно, и в голову не придет, обедал ли ты… Да мы и без их обойдемся… Я тебе в угловой соберу: в столовой скоро чай будет. А делишки твои как? Гимназия, чай, до смерти опостылела? Сидишь там да думаешь: «Провалиться бы вам всем, окаянным!» А? Ха-ха-ха!

«Прямо мысли читает тетушка… -про себя хмыкнул Сергей. Или на моей морде все написано?» Хотя если подумать – догадаться то нетрудно – в этом веке как он успел понять, интеллигенту положено скучать, страдать и тосковать. Это простому народу тосковать некогда – надо пахать как вол чтобы с голодухи не сдохнуть

– Папиросочку?

Она протянула ему портсигар и сама закурила, затягиваясь взасос.

– Ты уж выкури здесь. Ну их! -она кивнула на гостиную. Не стоит связываться. Табак-то хороший, крепкий: без бандероли покупаю. * Люблю изредка курнуть. Ээээх – «Папироска, друг мой тайный!»… -пропела она.

– Калерия! – послышался` болезненный и как будто вечно недовольный голос, голос матери… матери тела попаданца.

– Иду, иду, Лидия свет Северьяновна! – крикнула тетя в ответ

Калерия Викентьевна, наскоро затянулась, потушила окурок и стремглав бросилась в гостиную.

Переобувшись Сергей пошел за ней, но в маленькой комнате рядом с гостиной увидал юную девушку ростом чуть ниже его. Старшую сестру, Елену.

Раньше —то есть в это время – про таких как он с сестрой – говорили погодки – родились с разрывом в год с небольшим.

– Здравствуй, – сказал он и присел на подоконник. Здравствуй сестрица…

Елена рывшаяся в груде тетрадок на этажерке, не оборачиваясь, поздоровалась в ответ что-то буркнув.

Ей было явно не до него. Она тоже училась в гимназии и усердно готовилась к экзаменам. Сергей отметил с первого же взгляда в глаза отсутствие всякого семейного сходства между ним и сестрой. У прежнего хозяина тела были, как у отца, длинные руки, поджарое тело, серые угрюмые глаза, темные -черные почти – волосы. У Елены – тонкая, стройная фигура, маленькие, красивые ладони, и большие зеленые глаза. Все в ней, начиная с гладкой, аккуратнейшей прически и кончая безукоризненно чистым воротничком, красноречиво говорило, что ее никогда нельзя застать врасплох. Наверное Елена пошла в материнскую родню.

Или —вдруг промелькнула у попаданца циничная мысль – отцом этой тонкой девушки был кто-то другой -кто утешил жену акцизного чиновника между делом?

«А у меня между прочим милая кавайная сестренка! -вдруг подумал он. Не соблазнить ли её по заветам аниме?»

«Ты что⁈ – прокричал то ли внутренний голос то ли уцелевший в глубине души прежний Суров. Сестру⁈ Она же твоя сестра!!!»

Мысленно Сергей покачал головой. Лена была сестрой Сурова – но вот ему она не сестра…

«Конечно – ощутив напряжение ниже пояса подумал попаданец – брак невозможен во всех смыслах да и потомство может быть больное и дефективное -но просто секс…»

Он прогнал неуместные мысли…

– Все зубришь? – спросил чтобы отвлечься, слегка насмешливо Сергей, вспоминая как бы отреагировал брат на небрежное приветствие сестры.

– Не у всех же гениальные способности, как у тебя! —ответила Елена с иронией.

– Ты закопалась в своих тетрадках с таким видом, как будто спасаешь Отечество… -решил он продолжить в том же духе.

– А у тебя, от учебы я слышала психоз приключился? Странно – хотя до того как раз двойки пошли? Двойки – это очень похвально. Выучишься на… на золоторотца* или трактирного попрошайку! -не осталась в долгу сестренка.

– Ведь что всего смешнее, – произнес с не очень понятным раздражением Сергей: – мы если зубрим, так по крайней мере знаем, что это – идиотское занятие; а вы, гимназистки, не просто зубрите: вы священнодействуете! Вокабулы надо выписать – священнодействие; затвердить глупую страничку из вашей дурацкой педагогики – опять священнодействие; рассмотреть ножки у инсекта в лупу – тоже священнодействие! И во всем так… Какое-то… насекомое священнодействие! И бессмысленное вдвойне! Изучаете науку зубристику! -весело прокомментировал он. Мы хоть можем стать чиновниками, адвокатами или там докторами – а девчонке – участь домашней рабыни мужа ну или учительницы в народной школе за двадцать пять целковых, – это было уже из прочитанной в гимназии статьи о положении женщины.

Елена слегка повела плечом и молча приподняла брови, как бы изумляясь циничным мыслям брата. Она —как не понимал реципиент, но догадывался с высоты своего полувека попаданец – давно составила себе вполне определенные взгляды на все в жизни и так упорно закоренела в этих взглядах, что все слова, поступки, мысли, противоречащие им, заранее осуждались ею, как ничтожные и вредные глупости. Она давно решила, что надо закончить учебу с медалью, что воротничок должен быть абсолютно чистым, талия затянута в корсет, волосы гладко причесаны, что, сидя, не следует класть ногу на ногу, что ходить по вечерам одной – неприлично, вмешиваться в чужие дела бестактно; что от отца надо держаться подальше; что тетка —болтунья, а Сергей – вздорный мальчишка, с которым лучше не связываться. Заковав себя в такие принципы как в броню, она сделалась неуязвима для колкостей и упреков и всегда отлично знала, что надо говорить, делать, и как вести себя. Жизнь впрочем может легко пробить этот виртуальный доспех… Потерпи семья крушение – и вчерашняя гордячка-гимназистка окажется на панели – как уже немало бывших дворянок и курсисток. Или умрет в нищете от чахотки. Но пока что у нее все хорошо…