Текст книги "Чужак (СИ)"

Автор книги: Владимир Лещенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4
Школярские проблемы

Две с небольшим недели спустя.

Сегодня была суббота. По коридору радостно носились обитатели гимназического пансиона, обычно отпускаемые до понедельника домой. Сергей —ныне Суров, пансионер и гимназист восьмого класса, мрачно слонялся от стены до стены, ожидая с нетерпением, когда принесут его отпускной билет и он сможет воочию познакомится с домом и семьей… Отныне и навсегда – его домом и семьей. Да – в который раз повторил он сам себе… Отныне и до смерти он – Сергей Павлович Суров, а не какой-то там «Игоревич» и «Самохин»! Потому как раздвоение личности здесь -как впрочем и в его времени – привлекает внимание публики и медикусов…

…Немалая часть пансиона уже разошлась по домам, а за ним все еще не приходили. Он хмурился, маршируя по изрядно уже опостылевшему коридору, и с отвращением смотрел на казенные стены, на серые куртки пансионеров, казавшихся смахивающими на арестантов, на вицмундиры педагогов, которые представлялись ему в эти минуты тюремщиками (Да собственно в гимназиях здешних вполне себе была должность -надзирателя). И вся гимназия с ее желто-коричневой стандартной краской на стенах, чугунными лестницами и отставными солдатами-сторожами, напоминал пресловутый «казенный дом» -каким пугали гадалки простодушных клиентов даже и в его время. Впрочем —здешних исправительных учреждений он не видел да и желания такого не имел ни в малой степени.

В гулких коридорах слышалось жужжание множества голосов – и звонко-писклявых младших и ломающихся хрипловатых у великовозрастных гимназёров. Серые мундирчики, отдельно и группами, сновали по всем направлениям, мелькали по лестницам, в залах, гардеробной. Веселые возгласы идущих домой смешивались с плачем маленьких, оставляемых без отпуска. Дежурный надзиратель Быков выкрикивал фамилии пансионеров, за которыми пришли родные. Кто-то, всхлипывая, просил у начальства отпустить; кто-то ругался, яростно жестикулируя. Пару раз даже до слуха Сергея донеслись «матные» -как тут говорили – слова.

Сергей неторопливо шел оглядывая бурление школярской жизни.

Вот второклассник Томин, тщедушный, с проплешинами на голове, которыми украсил его не тиф и не лишай -какого набрался, к примеру, от какой-то бродячей кошки, а казенный цирюльник, сидел в уголке коридора с латинской грамматикой в руках и зубрил. Слезы изредка капали из его глаз на страницы роковой для него книги, из-за которой он уже полтора месяца сидит без отпуска; нос его покраснел и как будто распух; дрожащие руки судорожно отрывали уголки страниц.

– Зачем ты рвешь казенную книгу, олух? – брезгливо-презрительно заметил проходящий мимо Барбович, и Томин съежился под его тяжелым и недобрым взглядом, бормоча извинения.

Вот «Епифан Епифанович», крохотный приготовишка, прошел по коридору, бормоча что-то под нос. Он прославился тем что поступив в пансион и представляясь – в ответ на то что законоучитель – отец Алексей —ласково назвал его «Епифанушко» топнул ногой и важно ответил – «Я вам никакой не Епифанушко – я обер-офицерский сын Епифан Епифанович Бугров!».* Это – а еще привычка поминутно оглядывался по сторонам -пугливо и напряженно, сделала бедного карапузика предметом для насмешек гимназистов. Вот и сейчас Петька Чусков, большой, грубый, с тупым, нахальным лицом, похожий на какого-нибудь юного гопника из двадцать первого века, подбежал к малолетнему Епифану и сгреб его сзади за волосы… Чусков оставлен был в очередной раз без отпуска – за сквернословие и пререкание с педелем* Шпонкой – то есть Никифором Климовичем Труновым – бывшим смотрителем приюта для сирот… И вот хочет на ком-нибудь сорвать свою злость. «Епифан Епифанович» испуганно вскрикнул и шарахнулся в сторону, а Чусков, захохотав, убежал -наверное курить.

Сергей смотрел на окружающую. жизнь и вникал.

За последовавшие дни и недели он можно сказать притерся и совсем почти не испытывал ностальгии -гимназия стала привычным фоном, а тоска по дому -миру гаджетов и доставки пиццы отлетела куда-то далеко… Вместе с этим -то ли остаточная память реципиента проснулась то ли еще что-то -но у попаданца получилось даже разбираться с древними языками.

Даже латинист Боджич поставил ему четыре -неожиданно для самого попаданца…

«Грек» Волынский правда три с «вожжами» -то есть с минусом – хотя вроде бы Сергей отвечал ему хорошо -но он всем старается занизить. Ну, да это наплевать! Только надо держать себя в руках и не расслабляться. Он и не расслаблялся.

Даже старый знакомый тела Юрасов заметил.

– Вижу господин Суров вы смотрите молодцом! -изрек он. Рад – душевно рад за вас! Хоть и переменились вы – и заметно!

Но вот сегодня Сергей ощущал нарастающую глухую тоску – усталость есть усталость.

…А – вот в конце длинного коридора показался педель Блошкин, отставной ефрейтор, еще с последнего рекрутского набора старый солдат – низенький, нескладный, красноносый, с нафабренными усами, с мутно-веселыми глазами. На нем была серая двубортная куртка с оловянными пуговицами и красными петлицами. Он излучал добродушие, впрочем вероятно спрыснутое сивухой. Блошкин шел, не торопясь и раскачиваясь, точно на рессорах; в руках у него было несколько только что принесенных отпускных билетов.

Толпа в серых куртках быстро окружила его, чуть не вырывая из рук билеты.

– Мой принесли? Мой есть! А мой, а мой? – раздавались наперебой голоса.

– Нет ли моего? – спросил попаданец, стремительно подходя к старому служаке.

Блошкин, смешно прищурившись, медленно перебрал корявыми пальцами билеты, на которых значились фамилии гимназистов.

– Ваш, знать, не принесли, – сказал он своим добродушно-сиплым голосом.

Ну да… Был Князев, был Суземников, и Стратилатов, но Сурова не было.

– Вот же черт! – выругался попаданец про себя и опять пошел слоняться по коридору. «Сделаю десять концов туда– сюда: авось за это время принесут билет», – решал он и принимался отсчитывать шаги. Он переносился мыслями домой и живо представлял себе всех домашних -по памяти реципиента.

« Отец, может быть, пьян теперь… или нет: он только навеселе, острит и рассказывает анекдоты, говорит и смеется добродушно… Маман вздыхает, жалуется на нервы., а может быть, сидит за роялем и играет своего любимого Шуберта. Поговорю с ней, расскажу ей, как я томился здесь, как рвался домой -как послушный сын… Та прослезится и махнет рукой… Елена – сестра… Думаю с ней тоже надо поговорить и наладить отношения… Здесь народ еще простой такой весь из себя -поговорю с ней по-братски, расскажу ей, как мне тяжело живется, пожалуюсь она наверное поймет и пожалеет меня…»

Еще малышка Катя —но младшие и есть младшие… Они что чужие что свои – милы и забавны.

Попаданец остановившись в сумрачном коридоре, зажмурившись, представлял себе, знакомый и незнакомый дом… Нет —только мутноватые расплывчатые картинки -как воспоминания о снах. Вроде и помниться, а вот что именно -толком не сообразишь. Пока сам не увидишь своими глазами – не сложиться картинка!

«…И может Белякова сидит у сестры – сам посмотрю на предмет любви господина Сурова…»

Ну да – если повезет – узнает -так ли хороша эта юная госпожа? Он видел ее глазами Сурова – теперь посмотрит своими. Да – посмотрим – такая ли она красивая как думал сгинувший хозяин его плоти?

* * *

– Суров, дружище! – подбежал к нему его одноклассник и приятель Осинин. – Куркин сейчас плюнул в карман инспектору… Ха-ха-ха!

«Глупые ведь как пробки!» – мысленно произнес попаданец, инстинктивно-презрительно глядя на суетящихся друзей и однокашников. Ведут себя как… дефективные пэтэушники какие-то! «Историческая Россия!» Интеллигенция мать ее! Великая русская интеллигенция! «Как упоительны в России вечера! Как восхительна в России ветчина!»

Куркин, тоже одноклассник Сергея, великовозрастный тощий парень, должно быть одичавший за свое долголетнее пребывание в пансионе, между тем зажав рот чтоб не заржать в голос, выбежал в коридор и, завидя «Брызгуна», бросился к нему;

– Симеон Акакиевич, вы нынче ночной?

– Нет, – ответил Быков, пугливо озираясь по сторонам, как заяц.

– Так позвольте мне слопать ваш вечерний чай и булку…– беспардонно изрек «камчадал»

– Нет, мне! Нет, мне! – раздались голоса подоспевших пансионеров.

Быков, окруженный подростками, краснел и смущенно моргал, не зная, что делать,

– Што это вы, коспода, точно дети? – говорил он, неловко усмехаясь. – Пгаво, смесно… Ну, хогошо… Ну, пусть… Бегите —так и пыть!

– Его кукарекство обещал мне! – возгласил Куркин и захрюкал при громком смехе окружающих.

Сергей сделал десять концов и еще десять, а билета не приносили. Попаданец заглянул на большие часы, висевшие в рекреационном зале. Было половина четвертого: оставалось только полчаса до обеда. Он сморщился и пошел к парадной лестнице – солидной и мраморной. Там он облокотился на перила и с нетерпением ждал, когда опять появится Блошкин с билетами. Мимо него то и дело пробегали по лестнице гимназисты в шинелях и уставных фуражках и с довольными лицами; он провожал их завистливым взглядом.

– Прощайте, господин Суров! – крикнул четвероклассник Князев, хорошенький мальчик, с ясными глазами и ямочками на щеках. Мечта педофила, мля!

Сергей посмотрел на его веселую улыбку сияющее лицо и угрюмо промолчал.

И подумал что навести их город и гимназию какой-нибудь знатный содомит как тут говорили (черт -как того великого князя звали который своих гренадеров сношал?) – определенно забрал бы к себе юное создание под каким-нибудь предлогом.

Проковылял по лестнице местная достопримечательность – дважды второгодник Лямкин – по имени отчеству Петр Авенирович, сутуловатый, какой-то старообразный, с изжелта-вялым лицом. Он учился скверно и отвечал уроки так медленно и уныло, что учителя теряли терпение и ставили ему двойки. Нездоровый, малокровный, мрачный, с больным желудком, он сидел вечно без отпуска, принимая наказание с тупой покорностью. На этот раз его каким-то чудом отпустили домой. Отчего то его прозвали «Россомаха» – припомнил попаданец на миг представляя себе голливудского одноименного мутанта. Тут слава Богу о такой гадости не знали – но чем-то Лямкин на него смахивал – корявой фигурой и внешностью видимо. Но ничего от этого северного зверя в честь коего и прозвали в нем не было… Не боец, не драчун не злюка…

«Даже и этот вот тупица идет в отпуск!» —с досадой подумал попаданец, провожая глазами сгорбленную фигурку «Россомахи»

– Дружище Суров, до свиданья! – крикнул толстяк Палинецкий, одноклассник и приятель Сергея. – Иду в отпуск: как говорят немцы «Маус-маус ком хераус!»* Нынче буду на именинах: имею намерение нализаться. Пожелай успеха… Адью! Тут кстати Курилов свежий куплет сочинил!

Я сидел над Цицероном,

Этим старым хвастуном:

Все во мне стояло колом,

Все пошло в башке вверх дном!

Переводишь, переводишь, —

И бессмыслица всегда!

Многих слов ведь не находишь

В словаре-то никогда.

– Здорово, а? Хлестко? Точно про меня писал! Ну, прощай друг любезный! «Утопну в горьком питии!» – как предки говорили!

– Экая довольная рожа! – процедил сквозь зубы попаданец, провожая однокашника завистливым взглядом.

– Суров, объясните мне, пожалуйста, «пифагоровы штаны»? – попросил невзрачный третьеклассник Воронин, хромавший по математике,

– Убирайтесь к черту с вашими дурацкими штанами! – огрызнулся попаданец. Простейшие же вещи! У вас голова на плечах -милейший или что? Самовар дырявый?

Впрочем, ему сейчас же стало жаль этого мученика геометрии; но Воронин успел уже обратиться с той же просьбой к семикласснику Марунову, который снисходительно объяснял ему теорему.

Блошкин снова явился и занял свое место около двери. Группа старших тут же окружила его и начались шуточки да прибаутки. Пансионеры любили от скуки послушать его россказни о службе – о турецкой кампании, об усмирении поляков, а еще -побеседовать с ним ради смеха о разных научных и философских вопросах. Как бы сказали в его время – прикалываясь над недалеким мужиком-простолюдином. Эти беседы они с подачи Березина называли «тускуланскими». (Суров никак не улавливал смысла – в этой области у него были провалы -а может и у реципиента. Но что-то античное наверное*)

– Вот ученые люди пишут, будто Луна Землю притягивает, – говорил Блошкин медленно и серьезно, между тем как в глазах его прыгал хитрый бесенок. – Правда это, господа химназисты?

– Правда, господин генерал, правда… -хихикали недоросли. Истинная правда!

– То-то замечаю я, как месяц взойдет, так меня словно потягивает да шатает..

– Куда ж тебя шатает то, Аристотель ты наш красноносый? – спросил длинный семиклассник Вознесенский, поповский сын, прозванный вполне традиционно – «Каланчой».

– Да известное дело – к бутылочке! – улыбался в ответ старый солдат.

Серые куртки похохатывали, а Блошкин самодовольно поглаживал свои смешные усы.

(У него ведь две георгиевских медали, вспомнилось Сергею, и рана от турецкой пули, скользнувшей по ребрам…)

– Ты расскажи-ка нам про полячек, как ты с ними хороводился, – осведомился между тем шестиклассник Стаменов, гниловатый довольно таки тип, приносивший в гимназию похабные картинки – скверно отпечатанные – как помнил реципиент. – У тебя сколько любовниц-то было?

– Про полячек! Про полячек! -зажужжала общественность.

Парни хохотали, предвкушая нечто пикантное, Блошкин лукаво прищурил глаз.

– Полька – это, я вам скажу, самая что ни на есть… —тут он, к удовольствию обладателей серых курток, ввернул крепкое слово. Как есть б……! То есть настоящая б… Правда —она егозит только, а чтобы настоящего чего… Но ежели притиснуть ее в амбаре скажем -то сильно кочевряжиться не будет!

Раздался громкий звонок, призывающий к обеду. Попаданец двинулся вместе с другими в гимназическую столовую. Он не имел аппетита оттого сегодня почти ничего не ел, еще удивляясь, как другие могут уплетать казенную жратву за обе щеки. Вот Куркин заключил перед обедом пари, что съест восемь котлет, – и съел -под громкие ругательства тех, кто опрометчиво отдал ему из глупого азарта свои порции. Попаданец поморщился – жрать казенные помои как не в себя…

Он представлял себе, что в это самое время обедают его домашние, потребляя вкуснейшие блюда приготовленные приходящей кухаркой Аннушкой и злился, что должен сидеть здесь, в казенной столовой, среди таких болванов, как Чусков, Стаменов, Куркин; слушать глупые разговоры, видеть все те же серые куртки, вицмундиры начальства и жалкие фигуры воспитанников, оставленных без обеда: они стояли у стенки и смотрели голодными глазами на трапезничающих.

– Что за черт -господа! – воскликнул семиклассник Стива Дольский – масло тут невозможно есть совершенно!

– Верно, верно! – послышались голоса.

И появившемуся инспектору тут же были предъявлены претензии

– Масло? Что? Какое масло? Что ты говоришь? -набычился тот.

– Оно прогоркло, Анатолий Проклович…

– Что?.. Ох, какой ты распутственный! -инспектор кажется искренне сокрушался о грехах подопечного.

– Ей-Богу!.. Вы попробуйте, господин Барбович…

– Как ты смеешь? Я сам его покупал! -взвился цербер. Останешься без отпуска, чтобы не горчило!

Бунт был подавлен.

Под конец обеда произошел еще эпизод, насмешивший пансионеров. К третьекласснику Лешке Мидинскому, прозванному «Бациллой», пришла мать с его маленькой сестрой и села в швейцарской, ожидая, когда закончится обед. Шустрая девочка не утерпела, шмыгнула из швейцарской, просочилась в столовую и, увидав брата, радостно воскликнула:

– Лёшенька —вот я!

Столовая огласилась дружным хохотом. «Лёшенька» побагровел, поперхнулся и посмотрел на сестру выпученными глазами.

– Уйди, уйди! – шипел он на нее, отмахиваясь от крошечной веселой девочки, как от привидения.

Выскочивший как черт из табакерки Барбович пугнул ее, и девочка, заплакав от испуга, выбежала при громком смехе серых курток.

– Лёшенька —вот я! Лёшенька, вот я! – кричали на все лады пансионеры, а бедняга «Бацилла» не знал, куда деваться -он чувствовал, что теперь станет объектом шуток и прибауток на ближайшие дни

Эта сцена отчего-то изрядно разозлила Сергея. Он смотрел на покатывающихся со смеху пансионеров с нескрываемым презрением: ну точно свиньи и придурки!

«Да – свиньи и больше ничего!».

Видимо чувства его отразились на лице.

– У Сурова живот болит, – сказал с гадкой ухмылкой главный нахал и пакостник гимназии Семен Стаменов. – Ему надо бы положить припарки на пузо!

Сергей ощутил дурацкий порыв запустить в Стаменова ложкой, но в эту минуту педель зазвонил в колокольчик, возвещая конец обеда.

Пока пели «Благодарим тя, Христе боже наш», Куркин уписывал инспекторские пробные порции, а Чусков и Стаменов колотили его по загривку – шутливо конечно и с прибаутками.

Сергей пожал плечами и снова пошел побродить по коридорам…

* * *

*Обер-офицерские дети – малочисленная сословная категория в Российской империи – дети офицеров и чиновников-изначально не дворян, рожденные до получения отцом потомственного дворянства за службу (присваивалось с VIII класса по Табели о рангах -чин капитана или коллежского асессора)

*Педель – младший персонал в гимназии или университете, надзиратель за порядком -своего рода учебная полиция.

* Для тех кто не учил немецкий – «Maus, Maus, komm heraus!» – «Мышка, мышка, -выходи!» – старинная школьная считалка для запоминания немецких слов.

*«Тускуланские беседы» – название философского трактата Цицерона о жизни, смерти и страданиях написанного на его вилле в Тускуле (Тускул – один из важнейших городов древней Италии неподалеку от Рима. При поздней республике и в период принципата привлекал множество состоятельных римлян, которые строили здесь виллы. Любопытная подробность – существовал до позднего средневековья и был разрушен по приказу папских властей в 1191 году.)

Глава 5
Альма матер и прочее

…За прошедшие дни и недели он относительно недурно изучил гимназию – тем более помогала память реципиента – хоть работала она и так себе и пропусков в ней хватало.

Альма матер его располагалась неподалеку от центра города, через дорогу от торговых рядов и Вознесенского собора; в трехэтажном здании на углу улиц Казанской и Большой. Здание желать лучшего не оставляло – со светлыми и просторными классными комнатами, лабораториями и актовым залом. Его без преувеличения в газетах и разговорах называли храмом науки. Правда в основе здания гимназии был двухэтажный большой усадебный дом тридцатых годов этого века конца – построенный на еще более старом фундаменте (Дима Спасский говорил что там сводчатые подвалы времен Екатерины и на кирпиче он видел клеймо 1780 года). Дом, несколько раз перестраивался -пока не стал частью главного корпуса.

Гимназия занимала большое здание строго облика – полуколонны по фасаду – типично «николаевский» дизайн, говоря языком будущего – желтая окраска стен, суровый, подтянутый, как старый солдат образ.

Вторая городская существовала не так долго – с 1871 года (почти столько же лет сколько было Сурову —отмечал попаданец). В том же здании был открыт и пансион. И создана была не как-то – а по именному указу государя Александра Николаевича —отца ныне царствующего Александра III.

…А ведь он помнит день его убийства! -что-то толкнуло Сергея прямо в душу.

На миг вернулась память прежнего обитателя тела увиденная как будто на экране монитора… Он – первоклассник вот этой гимназии… Колокольный звон, звуки заупокойных, убранный черным крепом портрет немолодого мужчины с бакенбардами в актовом зале… И строки из Иловайского «царь-мученик, ставший жертвой злоумышленников, боровшихся с высшей государственной властью… Смерть сразила государя кроткого, облагодетельствовавшего своими реформами горячо любимую им Россию и пользовавшегося безграничной преданностью своего народа». И разговоры – таимые от детей, но слышанные краем уха – мол довел царь до ручки не только мужиков -реформой шестьдесят первого года ободранных как липка, но и образованное сословие -которое поманил конституцией и парламентом, а дать не посмел… Еще шепотки совсем тихие – слышанные пару раз – что царь слишком не угодил большим людям и всей царственной семье – а бомбисты стали лишь слепым орудием. И еще – как напротив его дома пьяный в дым офицер-инвалид на костылях – в кое-как зашитом старом грязном мундире крыл покойника последними словами – мол даром уложил в Болгарии сто тысяч русских солдат, а братушки к австриякам да немцам переметнулись… И и что-то еще было -уже в памяти попаданца – со второй женой монарха – Долгорукой – связанное… Ну да то прошлый царь и прошлые дела… С нынешним как раз было всё в порядке.

Вечером того же дня как вышел из лазарета Сергей первым делом направился в актовый зал – где увидел другой портрет– мощного грузного еще не старого мужчины с бородой-лопатой. Память подсказала тогда что недолго тому царствовать – хотя обстоятельств конца в голове попаданца не нашлось. Вроде была какая-то авария на железной дороге? Убили? Или просто рано умер от пьянства – говорили-точнее писали в желтой прессе его времени – пил сверх нормы…

Но до царя далеко, а гимназия – близко – вот она – вокруг. Создана по указу и по по прошению земства -мол одной гимназии в городе мало. А старый бездетный хлеботорговец Луковкин выделил сто тысяч ассигнациями – другие еще добавили. Так что царь и не потратился. Купили особняк помершего губернского предводителя дворянства и перестроили -вот и гимназия.

…Трёхэтажное здание на высоком цоколе, с его глубокими подвалами и полуподвалами, несколькими корпусами, антресолями выходящими на задний двор этажами, с его странными углами и коридорчиками оставляло впечатление какой-то особой солидности и легкой тайны.

На фасаде альма матер – солидные чугунные фонари и потемневшие от непогоды и времени львиные морды.

На первом этаже были гардеробная, учительская, зал совета, библиотека, кухня, разные хозяйственные помещения – кладовки, библиотека с книгохранилищем – и учебные кабинеты.

На втором располагалась квартира Паровоза – как он про себя уже привык называть директора, основные классы, рекреационный зал с мраморными колоннами, гимнастический зал – по сути длинный коридор – в котором стояли разные спортивные снаряды и еще -учительская. (Кстати, а ведь толковая мысль – что начальник живет прямо на работе!) На третьем этаже были камеры (хм)-старших, столовая для пансионеров и рекреации, где занимались ученики выпускных классов.

В западной части здания была устроена парадная лестница, освещенная сверху стеклянным куполом. Актовый зал был красиво отделан мрамором, лестницы были сделаны из белого камня или дуба, «приборы – медные, паркет дубовый, парадные залы имели лепной декор».

На первом этаже кроме гардеробной расположены были разные служебно-хозяйственные помещения, учебные кабинеты и кухня. На втором – находились: квартира директора; основные классы; громадный двухсветный рекреационный зал с мраморными колоннами, за которыми помещались различные снаряды для гимнастических упражнений, и – мозг школы! – учительская. Другое крыло было занято второй гардеробной, лазаретом – по сути мини больницей– лично знакомой попаданцу – и квартирами инспекторов. А в нижнем, цокольном этаже размещались прачечная, служительская, склады и квартира эконома. Там же была еще одна маленькая столовая и разные хозяйственные службы -комнатка полотеров например (у них иногда здешние школотроны -ну и Суров – клянчили табак). А еще был флигель где жили служители и пара холостых учителей.

…Гимназия была не из худших.

К нынешнему 1888 -му году число гимназистов увеличилось до трехсот с лишним человек, а пансионеров – до восьмидесяти трех.

Пару лет назад по всей губернии гремел гимназический шекспировский кружок, руководителем и главным режиссером которого преподаватель живых языков Зиновий Зиновьевич Костров. Кружок занимался изучением творчества Шекспира и постановками отрывков из его трагедий силами гимназистов – но как-то все заглохло когда.

…Физический кабинет был оборудован на деньги купца Первой Гильдии Петра Степаныча Иноядова -о чем восторженно писали газеты. Хотели даже дополнить его астрономической обсерваторией, с вращающимся куполом – но тут щедроты его степенства Иноядова иссякли – остатков хватило на приобретение в Германии двух телескопов.

Двор образовывали два полукруглых двухэтажных строения с деревянными верхними этажами на аркаде белокаменных колонн. Между домами в аляповатом здании – гимназическая домовая церковь соединенная переходом с цокольным этажом.

На этом общие сведения закончились – больше ничего не приходило в голову – но может потом память бывшего хозяина еще что-то подскажет

…Он вспомнил со смутной тоской про солидную стопку тетрадей в своей тумбочке и табель с парой книг уложенный в ранец – по казенному образцу как и положено. И чернильница -плотно закрытая -увесистый стеклянный граненый шар…

…Когда он обдумывал свое попаданство в самом начале – то весьма боялся что выдаст себя неумением писать. Мало того что «яти» и «еры» -так еще писать надо было чернилами из чернильниц и перьевыми ручками.

Но как оказалось – и грамотность и умение водить пером у него сохранились от бывшего хозяина тела -видать всякая мелкая моторика и прочее хранится там же где основные инстинкты – позволяющие человеку дышать и правильно ставить ногу – чему всякие хитрые роботы-шагоходы так толком и не научились. Правда стоило ему задуматься о правописании – тут тебе и пропущенные «ижицы», и кляксы. Но старый навык автоматического письма по большей части выручал.

На каждой парте было специальное углубление для чернильниц. Не простых, а чернильниц-непроливаек. Сергей только читал о них и слышал, а теперь увидел воочию это простое, но толковое изобретение.

Чернильницы-непроливайки имели хитро устроенное горлышко, которое не позволяло чернилам вытекать наружу при опрокидывании и наклоне. Содержимое не проливалось на стол, а уходило в резервуар, в углубление загиба.

Мама – печаль кольнула его душу – рассказывала что у нее в школе были почти такие же – и шкодливые мальчишки обожали приносить утащенный на стройке карбид на занятия и кидать в чернила – с хихиканьем наблюдая извержение мини-гейзера. (Чернила портились, становясь бурыми) А еще так и норовили сунуть девочкам сидящим впереди косичку в чернильницу. Впрочем и девочки случалось шалили – мама однажды поведала как две ее подружки принесли в класс кошку и выпустили на уроке – и что из этого вышло…

Само собой промокашка -она же клякс-папир – была необходимым предметом, настоящей палочкой-выручалочкой -ее осторожно клали на свеженаписанное -чтобы не дай Бог не размазать чернила. Они дожили до его школьных лет -когда писали уже шариковыми ручками. Вроде и нужды в них нет, но лист рыхлой белой бумаги вкладывался уже и в тетрадки российского производства какое-то время…

Полагалось писать исключительно в тетрадях в косую линейку, чтобы выработать правильный наклон букв. А орудием труда гимназёров (как и прочих реалистов-лицеистов) были тонкие, деревянные, выкрашенные бежевой масляной краской палочки с жестяным наконечником-трубочкой, куда вставлялось перо. (А ведь он помнит такие – на почте – уже и Союз рухнул и «реформы», рвали то что от него осталось – а чернильницы с такими вот перышками были в ходу!)

… Кстати говоря, именно благодаря тому, что в детстве мы писали стальными перьями, у детей выработался хороший почерк. А еще терпение и усидчивость… -говорили на его памяти старые учителя.

Стальные перья были разной формы и даже размера. Перья подразделялись по номерам, писать полагалось строго пером № 11 (эти цифры были выбиты на пере). А еще были перья «лягушки», «пружинки» и другие. Были перья в честь Пушкина – с мини-барельефом. Были тонкие «рондо», широкие «номер семьдесят шесть» и даже отчего то «Скобелев» -в честь знаменитого генерала (С ним тоже была какая-то темная история). Писать таким пером было не просто. Острый кончик царапал бумагу, поскрипывая. Если нажимать на перо слишком слабо – оставляет на бумаге невнятный след, чересчур сильно – может порвать лист или сломаться. И как бы аккуратно не писал ученик, кляксы в тетради будут всегда.

Но он справлялся – справится и со всем прочим. В конце концов это последний гимназический год.

* * *

Он невольно вернулся памятью в недавнее прошлое -в первые дни тут.

…Из палаты его выпустили на следующий день после визита Бурачека и Локомотова – сперва Ардальон принес его китель, нижнюю сорочку, короткие подштанники и башмаки, а потом явился гимназический надзиратель – высокомерно-наглый, бесшумно ступающий (Барбович —подсказала память) и сухо предложил одеваться -указав на ширму.

…Шагая за Барбовичем бывший пациент попутно рассматривал гимназию -натертый дубовый паркет, побелка и темно бежевая краска – на стенах.

Пара длинных коридоров, и вот они поднимаются по широкой лестнице…

Белая дверь с начищенным медным номером -три

– Надеюсь вы не забыли что это ваше место? – ткнул Барбович в кровать в углу.

– Как будто… – произнес он про себя и уселся на кровать.

Он думал о товарищах Сурова, с которыми проводил долгие вечера в беседах, обсуждая книги и мечтая о будущем. Но как они его встретят? Не почуют ли чего неладного… Оно конечно многое можно будет списать на последствия невротического припадка -так вроде в этом временем называют то что случилось с ним…

«Не с тобой, а с Суровым! – кто-то ехидно поправил его мысли. Но ты то не истеричный мальчишка -тебе то что до страданий глупого слабонервного щенка? Перед тобой мир – старый мир – косный и беззащитный против человека знающего науку, политтехнологию и грядущее…» Он даже встряхнул головой, отгоняя эту странную и несвоевременную мысль.

Комната хоть и была просторна, но была заставлена кроватями – более менее аккуратно застеленными. Вот его кровать… Рядом его тумбочка, облезлый чуть покосившийся стул. У входа громоздится весьма немаленький и облупившийся шкаф – возможно помнящий еще времена нашествия Бонапарта. Он все это как будто узнавал и не узнавал…

Ну —все же уточним.

Осмотр имущества начал с тумбочки -на ней – стопки тетрадей и конспектов с упражнениями и задачами. Надзиратель и память не обманули – на первой же странице тетради обернутой темно синей бумагой значилось «Тетрадь» -а чуть ниже – «Ученика 8 -го класса Самарской 2й гимназии Сергея Сурова». Книжки тоже были тоже аккуратно обернуты да еще бумага была подклеена белыми и красными облатками -все по стандарту. «Математика». «Русская словесность для старших классов гимназий»… Латинский (божечки-кошечки!) Белицкого. Нидерле – «Грамматика греческого языка» с датой издания −1879 год. «Римские классики. Тексты с комментариями». Мда. «Лингва латина – нон пенис канина!»* – всплыл в его голове плосковатый юмор -только не припоминалось -из его времени или уже из этого? Аж две книги по Закону Божию -а вроде не помнит за бывшим обитателем тушки особой религиозности! Учебники по русскому языку – грамматика и хрестоматия Поливанова. Учебник географии Янчина и атлас Российской империи к нему. «Курс физики для классических гимназий» какого то Брунова… Сверху этого бумажного богатства лежали грубовато очиненный простой карандаш, деревянная потертая линейка размеченная в дюймах, вершках и «линиях» и вполне знакомого вида резинка-стирашка…