Текст книги "Атолл (СИ)"

Автор книги: Владимир Колышкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

   "В следующий раз не побегу, – подумал Джон, глядя в темный потолок каюты. – Остановлюсь, и пусть делают, что хотят. В конце концов, это только сон. Я в нем господин, а они статисты. Они – фантомы, порождения моего ума. Как и герои моих книг. Однако, здорово они меня запугали, те подонки с битами...

   Поздравляю тебя, приятель, у тебя, кажется, развивается синдром преследования".

   Осторожно, чтобы не разбудить спящую Аниту, Джон повернулся на правый бок. Светящиеся цифры больших электронных часов показывали 3 часа 25 минут. Джон закрыл глаза.

   Утро, как и вчера, и как уже много-много дней подряд, было пронзительно солнечным. Такие утра Джон называл бриллиантовыми, когда каждой жилочкой ощущаешь, что и для тебя еще не закрыто Царствие Небесное, что и ты можешь обрести спасение, несмотря на мерзлую грязь и ужас в твоем сердце.

   Лагуна так и сияла. Внутренние берега атолла утопали в мангровых зарослях. Жизнь в этих райских местах очищает душу, подумал он. А ему надо очиститься от зловония нью-йоркской жизни, где «тени наши еще гуляют без нас».

   И главное, ничего больше не писать. Вот закончит автобиографическую штуку и больше ни под каким видом не сядет за роман. А штуку надо докончить. Это тоже своего рода очищение...

   К борту яхты причалила пирога. Прибыл младший брат Аниту – Оайе. Джон занимался его образованием, приучал читать книги – французские, английские и русские. Мальчик проявлял великолепные способности к обучению, гораздо в большей степени, чем его сестра. Это и понятно – ведь он много младше Аниту.

   Оайе привязывает пирогу и, с ловкостью обезьянки, вскарабкивается на палубу. На мальчике надеты шорты, подаренные ему Джоном. Оайе знает, что иначе на яхту его не пустят.

   Джон здоровается с Оайе за руку по западному обычаю, а мальчик, в свою очередь, здоровается с ним по обычаю аборигенов – нужно соприкоснуться лбами. «Чокнемся», – говорил Джон, наклоняясь. «Чокнемся», – смеялся мальчик. И они бились лбами, как бараны.

   К слову, таким способом, только с большей силой, выясняют отношения два соперника, когда оба влюблены в одну девушку. Кто упадет, тот проиграл. Девушка достается победителю. Таким способом можно, если захотеть, убить соперника, ударив в переносицу. Раньше, до белого человека, это не считалось преступлением. По новому законодательству такое убийство тоже практически ненаказуемо. Очень трудно доказать умысел. Просто человек неловко поздоровался. Проявил излишек чувств, за что же его судить?

   Поначалу Джон всерьез опасался, что островной ухажер Аниту однажды вызовет его на лобовой поединок. Поэтому тренировался каждый день – стучал лбом в пустотелый деревянный гик грот-мачты. И набил себе порядочную шишку, все равно, как правоверный мусульманин от усердного моления. Шишка постепенно выровнялась и затвердела. Теперь Джон своим лбом мог колоть кокосовые орехи.

   Они сели завтракать. Аниту накрыла стол на троих. Оайе честно признался, что уже поел, но от лишней порции макуки не откажется. Тем более, что вторая жена отца ущемляет его в еде.

   – А что, разве мамы не было?.. – спросила Аниту.

   Уплетая сладкое, похожее на творог блюдо, мальчик сообщил сестре, что их мать больна.

   – Ты должна навестить её, – сказал Оайе.

   – Я и так сегодня собиралась идти в деревню.

   – Может, мне пригласить Генри? – предложил Аниту Джон. – Он хороший доктор.

   Генри Уилсон частенько бывал в гостях на яхте Джона, и Аниту его хорошо знала и была очень рада его видеть. Но теперь она покачала головой.

   – Нет, мама не доверяет европейским врачам.

   – Глупости...

   – Нет не глупости, – возразила Аниту. – Если мама не верит врачам, то и не вылечится. Ведь не лекарства лечат, а вера.

   В её словах был резон, ведь даже Иисус говорил: «Кто верит в Меня, тот излечится».

   – Сегодня на заре к ней приходил колдун Нон Апуапа, сказал, что вылечит её, – доложил Оайе. – Ночью соберут бово.

   – Большое бово или малое? – спросила Аниту.

   – Сначала малое, если не поможет, соберут большое бово.

   Джон знал, что бово – это такое местное сборище колдунов и их помощников. Помощники образуют круг, внутри которого горит костер и сидит (или лежит) тот, кого требуется вылечить. Бьют в барабаны и пляшут до тех, пока больнойбольная не исцелятся. Если помощники не справляются, в бой идут одни колдуны. Это и есть большое бово.

   Самое удивительное в том, что больные действительно исцеляются. Правда, те, кто не исцеляется, те помирают. Тут ничего смешного нет. Ведь и западная медицина имеет летальные исходы. И никто над этим не смеется.

   После завтрака, за которым Джон мог воображать себя отцом семейства, Аниту села в пирогу, которую пригнал Оайе, и отчалила, курсом на берег, в деревню. Писатель сообщил своему ученику, что сегодня они будут заниматься английским языком. Продолжат чтение книги Джеймса Босуэлла «Жизнь Сэмюеля Джонсона».

   Джон был того мнение о преподавательском методе, что ребенку вовсе не надо давать кокой-то облегченный материал, типа «бейсик-инглиш» Огдена".

   [* «Бейсик-инглиш» – предложенный в 1932 г. лингвистом Ч.К. Огденом редуцированный английский язык, содержащий всего 860 слов.]

   Облегченный материал надо подавать взрослому.

   Поскольку способности ребенка к обучению значительно превосходят способности взрослых, то именно ребенку надо давать самый трудный материал без каких либо скидок на возраст. Простой пример. Если ребенка воспитывает волк, то ребенок вырастает волком, его умственные способности так и не проснутся. Если воспитывает человек, вырастает человек. То есть, чем примитивнее воспитание, тем примитивнее вырастает человек. Потому, что мозг – это данное, а ум – приобретенное.

   Если ребенку дать Шекспира, то он мало что в нем поймет, но, вырастет умным человеком. А тот, кто читает во всем понятные комиксы, вырастет дебилом. Так думал Джон.

   Мальчик открыл книгу на закладке и стал читать:

   «Это напоминает мне, как забавно он описывал мистеру Лангтону несчастное состояние одного молодого джентльмена из хорошей семьи: „Сэр, когда я в последний раз слышал о нем, он носился по городу, упражняясь в стрельбе по котам“. А затем мысли его вполне натуральным образом отвлеклись, и вспомнив о своем любимом коте, он сказал: „Впрочем, Ходжа не пристрелят, нет-нет, Ходжа никогда не пристрелят...“»

   Оайе способный мальчик, читает бегло, но у него есть недостаток. Он легко отвлекается или загорается какой-нибудь идеей и уж пока её не воплотит в жизнь, не успокоится.

   Вот и теперь, едва прочитав о стрельбе по котам, Оайе вдохновляется перспективой пострелять из ружья по чайкам. Джону, который уже успел вдохновиться неурочной рюмкой виски (когда отбыла Аниту), эта идея показалась занятной. Стрельба по чайкам, что-то в этом есть чеховское. Тем более, стрельба из «чеховского» ружья.

   Джон сходил в каюту, вынес двустволку и несколько патронов к ней, набитых мелкой дробью. Переломил ружье, вставил в стволы смертоносные цилиндрики, взвел курки. Цели, однако, по близости не было. Чайки как назло летали везде, но не вблизи яхты.

   Оайе осенила идея, он побежал к столу, схватил недоеденный с утра круассан, раскрошил его и стал кидать крошки за борт. Горластые белокрылые птицы сразу узрели дармовую еду. Налетели, передрались, расхватали. Некоторые уселись на спокойную воду лагуны, плавали как утки.

   Джон вскинул ружье, прицелился в одну такую водоплавающую и нажал спуск. Грохнуло раскатисто по всей лагуне, чайки взлетели, прыснули врассыпную. Не ожидали они такой глупости от умного писателя. Но одна так и не улетела. Облако дроби изрешетило её в пух и прах.

   Джон обрадовался, что попал, но тут же огорчился убийством ни в чем не повинной птицы. Оайе был в восторге, не терзаясь сомнениями, просил тоже дать ему выстрелить. Не в цель (потому что цели уже не было) а просто так. Джон уступил с легкостью подвыпившего человека.

   Ружье для мальчика было явно великовато. Оайе поднял стволы в воздух. Приклад несколько широковат – перекрывал не только хрупкое плечико, но и верхнюю часть живота мальчика, как раз, где солнечное сплетение. Оайе держал ружье неправильно, к тому же не плотно прижимал. Джон как-то этого не заметил. Когда мальчик выстрелил, сильной отдачей его отбросило назад. Оайе упал на палубу, бросив ружье, держась худыми руками за живот. Мальчик не хотел плакать, но слезы сами полились из глаз. Лицо ребенка словно покрылось сумрачным пеплом. Казалось, он сейчас умрет.

   Джон бегал вокруг, точно перепуганная курица, и все спрашивал, периодически наклоняясь над мальчиком: больно ли ему? Оайе говорил, что да, больно и продолжал плакать. Джон корил себя за глупость на чем свет стоит, чуть ли не рвал на себе волосы. Потом мальчик успокоился, прекратил скулить. Боль прошла, цвет лица восстановился, и Оайе уже улыбался, вспоминая, как здорово он бабахнул.

   – Вот Аниту нам задаст жару, когда узнает о наших проделках, – сказал писатель. – Давай-ка, унесем ружьё от греха подальше...

   Чтобы загладить свою вину перед мальчиком, Джон Кейн решил повезти его на главный остров архипелага. Там сводить в увеселительный парк. Оайе ликовал! Нечасто местные жители бывают в столице со столь богатым и щедрым спутником.

   По такому случаю, Джон завел двигатель и направил яхту к выходу из бухты атолла. Когда судно вышло на простор океанской волны, мальчик попросил «порулить». Джон подумал, что сегодня вряд ли случится еще одна катастрофа, тем более что фарватер совершенно пуст.

   С обязанностями рулевого мальчик справлялся хорошо. И даже уловил, когда надо действовать с упреждением. Это главное в управлении. Многие в этом деле тупицы, упускают момент коррекции, и судно начинает выписывать зигзаги. Оайе вел яхту ровно, строго по азимуту, указанным Джоном. Мальчик быстро разобрался в навигационных приборах.

   – А я немножко поработаю, – сказал Джон. – Не люблю, когда время тратится впустую.

   Он спустился вниз, принес из кабинета свой ноутбук, устроился на палубе под навесом за чисто прибранным обеденным столом. Извлек из кармана свой талисман, поставил его справа от себя. Пока в маленьком мирке кружился снежный буран, Джон сосредотачивался. Но вот там все замерло, и пальцы его коснулись податливых клавиш компьютера.

   «В свой безрадостный домицилий он плелся с тяжелой душой и озадаченным разумом...»

   Нет, так не пойдет. Джон стер все предложение. Писать надо просто, без заумных латинизмов. Вот так: «Однажды он возвращался с работы очень поздно...»

   Глава 14

   Однажды он возвращался с работы очень поздно. Машинально проверил почту, думая, что, как всегда, ничего нет. Но в ящике лежал конверт. Большой. Сердце у Джона обмерло, в груди разлилась волна как от хорошей порции виски. Переворачивая конверт, он уже догадывался, откуда тот. В окошечке под пленкой прочел свое имя и адрес отправителя – журнал «Нью-Йоркер».

   Потом у него сердце захолонуло. Подумал, а что если это лишь вежливый отказ? И тогда он загадал: если отказ – пошлет писанину к чертовой матери и займется деланием денег, способом нормальных людей.

   Он безобразно раскурочил конверт, вынимая послание. И вот плотная гладкая бумага дрожит под пальцами, с хрустом её разворачивает, выпрямляет острые складки, читает.

   Да! Они принимают его рассказ! И даже высылают чек!

   Смотрит – в письме чека нет! Джон кидается на пол, поднимает конверт, ищет – и находит! Фу, черт, аж сердце зашлось. На чеке написано: $500!

   И какое-то незнакомое ранее чувство посетило Джона. Чувство собственного достоинства – вот что это за чувство. И он уже спокойно подумал: «Пятьсот баксов. Ну что ж, за такой короткий рассказ – это неплохо».

   Это дело нужно непременно отметить. Иначе госпожа Удача опять уйдет к другому. Он зашел в квартиру – принять душ и переодеться. Джулии дома не было. Он заглянул в их общую спальню. Шкаф Джулии был раскрыт, на кровати раскинулись, как гигантские яркие бабочки два её платья вместе с «плечиками». Очевидно, Джулия их забраковала, отыскала нужное и уехала. Ясное дело, куда – на очередной «сэй-хеллоу»*.

   [* От англ. Say hello – Скажи привет! (простенькая вечеринка)]

   Ну что ж, дорогая, подумал Джон, очень даже хорошо. Это так хорошо, как ты даже себе не представляешь. Имею полное право на кутеж и измену. Сегодня я это заслужил.

   Он шел по Бродвею, в неутихающей до позднего часа сутолоке людей, машин, движущихся картинок. Фейерверки и каскады огней рекламы на фоне еще светлого неба придавали этому коловращению дополнительный градус безумия. Ему хотелось тесноты и света, чтобы острей почувствовать свою сопричастность этому миру. Он был почти счастлив. До полного счастья немного не добирал.

   Пока я один из них, думал он, пока я один из миллионов этих скарабеев, катящих по жизни свой шарик говна. Когда же он поднимется над всем этим в загадочные эмпирии? Когда же, когда же, наконец, зоркий глаз авторитетного обозревателя из «Нью-Йорк таймс бук ревью» выделит его из безликой толпы? Когда его портреты появятся на обложках «Пипл» и других подобных ему журналов? Восходящая литературная звезда – Джон Кейн. Взойдет ли его звезда?

   К подъезду шикарного ресторана, куда Джон даже не мечтал попасть, подъехал «Даймлер» – роскошная машина ручной сборки. Открылись дверцы, и из рукодельного «Даймлера» вышли пожилой мужчина и молодая красивая женщина. Женщиной была Джулия.

   Это так ошеломило Джона – то есть увидеть Джулию в компании совсем для нее не привычной, – что он застыл как вкопанный. На него даже налетел кто-то сзади и ругнулся весьма энергично. Джон спрятался за столб и впился взглядом в мужчину, пока парочка шла под навесом, протянувшимся через ширину тротуара, к дверям, где стояли бравые швейцары.

   Спутник Джулии был солидный мужчина с сединой на

   висках. В его аккуратно подстриженных усиках тоже белели седые волосы. Он был похож на воротилу с Мэдисон-авеню.

   Ему было не меньше пятидесяти пяти лет, но у него была не плохая фигура, – несомненно, он проводил немало времени в гимнастическом зале.

   На Джулии было надето её любимое черное платье, похожее на нижнее бельё. Она была сексуальна до неприличия.

   «Вот сука», – с ожесточением подумал Джон и невольно устремился вперед.

   У стеклянных дверей Джона остановил швейцар, похожий на отставного адмирала какого-нибудь опереточного флота.

   – Прошу прощения, – сказал он простуженным голосом, – без галстука не пускаем. И в джинсах – тоже, – добавил он, оглядев клиента с головы до ног. – И в сникерсах нельзя. И куртка у вас...

   – А если я надену женскую комбинацию, вы меня пустите? – спросил Джон.

   – Педиков вообще не пускаем. Идите в свой гей-клуб.

   – Очень хорошо... Скажите, любезный страж, мужчина, который сейчас зашел с женщиной, вам не знаком?

   – Знаком, еще как знаком, – охотно подтвердил страж. Это Джаст Лестер Дорхэм – очень богатый человек. Он здесь часто бывает... и все с разными курочками, – добавил швейцар и доверительно-гадко рассмеялся, как будто он уже зачислил Джона в приятели, перед которым можно не стесняться.

   Джон Кейн готов был врезать швейцару по его холуйской роже, но только равнодушно спросил, как скучающий

   обыватель:

   – А чем он занимается, этот Лестер?

   – Джаст, его зовут Джаст... Джаст означает «справедливый», «праведный», – как-то машинально, будто школьный учитель, пояснил швейцар. – А занимается он... Бог его знает. Надо полагать, что бизнесом.

   – Значит, все время с разными? Хорош праведник.

   – О, да! Такой, знаете ли, витальный! – Швейцар, откинув голову, захохотал, и безволосый затылок его уперся в твердый стоячий воротничок и налился кровью.

   – Да вы, я смотрю, образованный человек, – удивился Джон. – Латынь знаете, и вообще...

   – Я, парень, двадцать лет преподавал в колледже английский язык и литературу...

   – Ого!

   – Да-а-а... И на старости лет погорел на этих самых курочках. Какие там были девочки! – Он мечтательно закатил глаза, и с уголка его перекошенного рта выглянула и перелилась через край тонкая струйка слюны.

   Джона всего передернуло от отвращения. Швейцар вытер рот несвежей белой перчаткой и продолжил признание:

   – Отсидел я свои шесть лет за якобы изнасилование, а на самом деле никакого насилия не было. Она сама, сучка длинноногая, юбку сняла у меня в кабинете, ей нужно было сдать тест, а она тупая, как все блондинки, зато между ног у неё была такая узенькая щелочка, такая сладкая щелочка, – швейцар снова вытер слюни, в глазах его стояли слезы.

   – И вот мне шестьдесят лет, – закончил свою исповедь адмирал шутовского флота, – от меня ушла жена, мне запретили заниматься преподавательской деятельностью, лишили пенсии, забрали у меня всё... Помните, как у Фицджеральда: «Богатые – это другие».

   Тяжелая печать страданий исказила большое лицо в морщинках и алкогольных венозных паучках. У Джона шевельнулось в душе некое чувство, похожее на сострадание.

   – Даже здесь у меня самая унизительная должность младшего швейцара. А вон та морда – старший. – Старик кивнул на долговязого своего напарника, стоявшего неподалеку от них и все прислушавшегося к разговору, наконец, поняв, что его подчиненный не выполняет обязанности, а попросту болтает с посторонним, долговязый бесцеремонно подошел и сделал старику обидное замечание.

   Старик встряхнул всеми своими аксельбантами, сверкнул галунами, вцепился в ручку двери, будто его сейчас хватит удар. Но нет, едва подошли посетители, старик довольно резво отворил перед ними дверь и почтительно поклонился, принимая чаевые. На Джона он уже не смотрел, выказывая к нему такое же равнодушие, как к любому стоящему столбу.

   В тот вечер Джон Кейн сильно напился в баре «Зебрийски поинт», подрался с каким-то типом так, что их – его и типа – забрали в полицейский участок. Хорошо, у него хватило рассудка не драться с полицейскими. А вот у типа не хватило, и ему вломили по первое число.

   Джон отсидел ночь в обезьяннике, утром его выпнули, вручив повестку в суд. Вдогонку предупредили, что за неявку к судье к провинившемуся будут применены крутые меры.

   Пару дней спустя он предстал перед судьёй. Седые курчавые волосы и цвет кожи делали судью похожим на старого продавца из Гарлема, у которого Джон когда-то купил пишущую машинку. Как давно это было, вздохнул Джон. С тех пор он уже купил себе новую – айбиэмовскую, с памятью...

   Судья приговорил его к штрафу в 500 долларов и сказал, что подсудимый еще легко отделался. Типу, с которым Джон подрался, светит два года тюрьмы.

   Джон Кейн обналичил чек, полученный из редакции «Нью-Йоркера», и заплатил штраф. Вот так, горько посетовал Джон, Бог дал, Бог взял. Всё правильно: «Богатые – это другие».

   Джулия почувствовала, что с мужем не все в порядке. Он с ней почти не разговаривал, а если отвечал, то неохотно и сквозь зубы. Как всякая женщина, Джулия любила ясность в отношениях. Она вообще любила выяснять отношения. Ей всегда казалось, что её недостаточно уважают и мало любят.

   – О'кей, – сказал Джон, – ты сама напросилась. Тогда ответь мне на такой вопрос: кто такой Джаст Лестер Дорхэм?

   – Кто? – довольно натурально удивилась Джулия.

   – Джаст Дорхэм, по прозвищу «Праведник», – со всем возможным сарказмом повторил Джон.

   – Откуда тебе известно это имя? – Джулия нахмурилась, занервничала.

   – От одного адмирала в отставке...

   – Я не знала, что ты вращаешься в столь высоком кругу.

   – Ты мне зубки не заговаривай, отвечай на вопрос.

   – Причем здесь прозвище? Он не уголовник какой-нибудь, мистер Дорхэм – порядочный, уважаемый человек.

   – Ну, разумеется, таковым он представляется всем девушкам, которых водит в «Белую розу».

   – На что ты намекаешь?! – повысила голос Джулия и густо покраснела.

   – На все сразу я намекаю! – тоже гаркнул Джон. – Отвечай, что ты делала с этим грязным типом в ресторане?!

   Джону на секунду пришла в голову мысль, что он задает дурацкий вопрос. Что делают в ресторане, пришедшие туда люди? Разумеется – едят, пьют и танцуют. Но потом пришла трезвая мысль: главное – что они делают ПОСЛЕ ресторана.

   – Он вовсе не грязный тип. Ты его совсем не знаешь. Это была деловая встреча.

   – И что за дела у вас такие?..

   – Слушай, ты что, нас видел? Или кто-то тебе донес?

   – Птичка принесла на хвосте.

   Джон почувствовал непривычное чувство: садистское удовольствие от своего маленького тайного знания о Джулии. Да, знание – это сила. Ему хотелось сделать ей больно и физически и душевно. Отомстить за все свои неудачи.

   – Мистер Дорхэм, – объяснила Джулия, – богатый человек, меценат. Он владелец крупной холдинговой компании. К тому же он известный галерист. Вот, кстати, почему мы с ним и встречались. Он хочет купить мои картины для своей галереи...

   Джулия рассказывала уже почти спокойным голосом и моргала не намного чаще, чем обычно. Джон где-то читал, что проводились исследования, которые показали, что по тому, с какой частотой моргают веки, можно определить, лжет человек или нет. Значит, Джулия говорила правду. Или очень близко к правде.

   «Конечно, – подумал Джон, – она так же хочет славы и денег, как и я. И этот старый мешок с монетами может ей помочь. Вопрос в другом: как она будет расплачиваться? Ведь её полотна бездарны, и в этом плане ей не поможет никакой меценат. Людей не заставишь покупать дрянные картины. Значит, меценат купит их ради её красивых глаз. Стало быть, не сегодня, так завтра ей придется расплачиваться известным местом. Вот тогда-то Джулии предстоит много морганий. Неужели она этого не понимает? Или все прекрасно понимает, и уже все решила?»

   Глава 15

   – Дядя Джон! – позвал мальчик.

   Джон закрыл ноутбук и поднялся на мостик. Впереди из голубоватого марева проявился разноцветный парус небольшой яхты, шедшей встречным курсом, причем весьма неопределенным, Джон взял рулевое колесо в свои руки. И хотя у него имелась система электронной отмашки, Джон велел мальчику взять белый флажок, стать на левый борт и махать флажком до тех пор, пока встречное судно не ответит тем же.

   Оайе, вцепившись в планшир, махал усердно, так, что Джон боялся, как бы мальчик не свалился за борт.

   – Пьяные они что ли? – проворчал Джон, – никак не могут решить, каким бортом расходиться.

   Наконец там ответили, что согласны разойтись левыми бортами. Но сами стали сворачивать влево и пересекать курс Джону.

   – Вот сволочи! – сказал Джон, тоже резко беря влево.

   Разошлись они правыми бортами. Джон показал им кулак. На яхте рассмеялись. Ну, конечно, они все – молодые парни и девушки – были вдрызг пьяные. Поднимали бутылки и что-то кричали. Шум мотора «Жемчужины» заглушал пьяные возгласы.

   Джон включил рацию, стал на частоту береговой охраны и вызвал диспетчера берегового патруля. Когда ему ответили, Джон сообщил бортовые номера яхты, которую надо задержать. Его бестолково переспрашивали, наконец, ответили, что примут меры.

   «Сомневаюсь», – подумал Джон. – Если бы это было в Америке, патрульные бы уже мчались по вызову. А здесь... французская лень плюс аборигенское безразличие... Mezhdu prochim, русские мой поступок не одобрили бы, а некоторые бы резко осудили. Обозвали бы... (как будет слово «stukach» в их творительном падеже?)... stukachem. Да, назвали бы stukachem. Их можно понять... Как-то у них был разговор с доктором на эту тему. Генри Уилсон тогда сказал, что это следствие лагерного сознания. Свободные люди никогда не противопоставляют себя органам правопорядка. На этом союзе и базируется гражданское общество. Русские до той поры не создадут гражданское общество, покуда не изживут менталитет зека. Между прочим, все уголовники мира, и американские в том числе, имеют одинаковый с русскими менталитет. Никогда не сообщат органам правопорядка о преступлении своем собрата.

   – Ну, за деньги еще как закладывают, – возразил Джон.

   – За деньги, да. А бескорыстно, по воле сердца как гражданин – нет.

   Все чаще встречались прогулочные катера и яхты. Джон не мог оставить штурвал, поэтому его все больше начинало беспокоить, куда подевался Оайе. Отсюда из рубки его не видно, если он под навесом...

   Джон включил громкоговоритель, позвал мальчика. Тот быстро прибежал. Оказалось, да, он сидел под навесом. Джон внезапно вспылил, увидев в руках мальчика свой пресс-папье.

   – Сейчас же отдай сюда! – крикнул он так, что мальчик вздрогнул.

   Оайе испуганно протянул стеклянный мирок дяде Джону.

   – Никогда не бери чужие вещи без спроса, – назидательно сказал дядя Джон, пряча красивую вещицу в карман.

   Тут он осознал, что был слишком груб. Парнишка ведь еще ребенок, и как всякий ребенок любит игрушки.

   – Ладно, прости меня, парень, – миролюбиво сказал писатель. – Понимаешь, просто эта вещь очень дорога мне... Это мой талисман...

   – А кто в домике живет? – осмелевшим уже голосом спросил мальчик.

   – Мои мама и папа...

   – А-а, так это там ваш дом?

   – Ментально, да.

   – А как же вы туда залазите, вы такой большой, а домик маленький?

   – А я туда и не залажу, я же сказал – это домик моих родителей.

   – А почему они у тебя такие маленькие?

   – Потому что они, когда умерли, стали эльфами. И теперь живут в домике.

   – А их можно увидеть?

   – Только во сне... Да и то не всегда.

   Джон видел, что запутал мальчика, и чтобы выйти из ситуации, пообещал, что по прибытии в Онаэгану, купит ему какую-нибудь игрушку.

   Но у мальчика еще были вопросы, и один из них он задал:

   – А что там белое летает?

   – Какое белое?.. А-а-а... Это имитация снега.

   – Я не понимаю.

   – Ну, проще – это снег.

   – А что такое снег?

   Точно такой же вопрос в свое время задала Аниту.

   Между тем вдали уже показались изумрудно-зеленые острова, окруженные сверкающим голубым морем, над которым виднелись туго закрученные белые облака. На одном из островов, самом большом, который назывался Какуара, раскинулась столица архипелага – Онаэгана. По сути, Онаэгана захватила уже несколько островов, по капризу природы, близко расположенных друг к другу, связала их сетью мостов и дорог. Это был такой мини-Нью-Йорк Океании.

   По мере приближения «Жемчужины» к берегу, взору стоящих на её палубе открывалась широкая дуга Гран Пляжа со ступенчатым конгломератом отелей, резидансов, игорных заведений... Сквозь утреннее марево все это великолепие проявлялось постепенно, как проявляющаяся цветная фотография.

   Вскоре уже отчетливо видны были утопающие в тропической зелени приземистые виллы с белыми стенами и красными крышами; современные дома а ля «тропик» и старые здания, построенные в колониальном французском стиле. Но прежде всего взгляд притягивался конечно же к суперсовременной набережной, которая, официально называлась Океанским бульваром, а неофициально – Променадом.

   Здесь на Променаде все было пропитано атмосферой праздника, который никогда не кончается. Магазины с зеркальными витринами, рестораны и танцевальные залы, скрытые за нарядными заведениями тропинки, ведущие к потешным ярмаркам, к каруселям, к колесам обозрения, к кегельбанам и публичным домам; любому что-то да приглянется. За гостеприимно сверкающими белопесочными пляжами возвышались многоэтажные отели самого футуристического вида. Многочисленные архитекторы-новаторы, не нашедшие применения своим талантам у себя на родине, здесь, что называется, «оттягивались» по полной программе.

   Инвесторы со всех концов света вкладывали миллионы евро и долларов в инфраструктуру Онаэганы с непонятной для Джона Кейна энтузиазмом, словно на Пиньорском архипелаге найдены огромные запасы нефти. Впрочем, пуркуа па, как говорят французы. Такие архипелаги бывают богаты редкими полезными ископаемыми (например, как Новая Каледония богата никелем). Недаром же американцы пытаются подстелить здесь свой звездно-полосатый матрас... Джон удивился, что впервые он подумал о своих соотечественниках как о людях чуждой расы. Это для него было новым ощущением, которое следовало бы посмаковать...

   Возле увенчанного деревьями холма, Променад кончался, упираясь в открытый амфитеатр, где ежевечерне, едва погаснет блеск благословенных небес, проходили какие-нибудь музыкальные представления. Тут даже, говорят, выступал русский балет на льду во главе с Петросяном. Почти что Дягилевские сезоны в Париже.

   Рядом с портом находилась акватория закрытого яхт-клуба, членом которого состоял Джон Кейн, платя немалые членские взносы. За это он имел свой причал, который никто не смел занять.

   «Жемчужину» принимал лично сам бригадир причальной команды Охам Дженкинс – здоровенный мужик, родом, как он говорил, из Йобурга.*

   Сноровистые парни Охама принайтовали яхту к пирсу так, что она не дрогнет даже в самый сильный ветер.

   [*Просторечное название Йоханнесбурга, ЮАР]

   – Рад вас приветствовать, мистер Кейн! – ослепительно улыбаясь, прогудел Охам Дженкинс.

   Охам и Джон обменялись дружескими хлопками по спине, причем Дженкинс бил в четверть силы, чтобы своим тяжеловесным ударом не свалить обнимаемого с ног.

   С мальчиком Охам поздоровался по аборигенскому обычаю, с величайшей осторожностью. Для этого громадному бригадиру пришлось согнуться в три погибели, отклячив свой могучий зад.

   – Ну, что, пацан, трубочку тебе еще не выдали? – Охам еле сдерживался от смеха.

   На что Оайе отвечал, смущаясь своего детского статуса, что «поно» – начленную трубочку – ему выдадут через пять лет – Оайе показал пятерню – после ганама – ежегодного обряда инициации, когда мальчики, достигшие совершеннолетия, получают все права взрослого мужчины.

   – Я куплю тебе самую красивую поно, – сказал Охам мальчику, – из кипарисового дерева, с инкрустацией, я видел в одном магазинчике.

   – Эбеновые поно лучше, – подсказал мальчик.

   – Ладно, так и быть, подарю тебе эбеновую, с перьями какаду, – заржал Дженкинс, уже совсем не сдерживаясь.

   Мальчик никак не мог понять, почему смеется этот здоровенный мужик, ведь носить начленную трубочку – мечта каждого мальчишки, что же тут смешного?

   – Какие распоряжения будут насчет судна, сэр, – Охам был уже серьезен.

   – Да! – вспомнил Джон. – Заправьте, пожалуйста, водой и соляркой.

   – Будет сделано, – ответил Дженкинс. – Двигатели не шалят?

   – Да, вроде, пока тянут.

   Они попрощались до вечера с жизнерадостным бригадиром и его командой и по деревянному настилу пирса направили свои стопы в город.

   Они пошли по тенистой алее сквозь строй королевских пальм в сторону Океанского бульвара или Променада. Тротуары улиц обсажены были мириадами цветов. Тут росли все, какие только можно вообразить тропические растения. Колибри радужной расцветки, точно шмели, порхали вокруг бутонов, зависая, совали свои длинные клювы в самую сладкую серединочку. Впрочем, шмелей тоже хватало, и они не страдали от такой конкуренции. Потому что цветов было море.