Текст книги "Атолл (СИ)"

Автор книги: Владимир Колышкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

   Журналист был жизнелюбивым оптимистом, лауреат конкурсов, а значит, удачник, и это придало былую уверенность соискателю писательского счастья.

   Совсем другой настрой, все ту же пресловутую ложку дегтя выдал Кейну другой полузнакомый, которого Джон звал Стоппером – эрудит, непризнанный литературный гений, – с которым они уже давно пили «Гиннес» в Гринвич-Виллиджском баре «Монпарнас»:

   «По-моему, ты лезешь в запретную зону, – сказал Стоппер с кислой миной на небритой физиономии. – Пойми, чувак, все это бесполезно. (Слово „бесполезно“ было самым часто употребляемым в его словаре). Тут все места схвачены и чужака они не пустят». – «Но ведь меня напечатали в журнале, а я никому не был известен», – пытался нейтрализовать кислоту Джон Кейн и показал псевдогению заветные печатные страницы. Физиономия псевдогения стала еще кислее. Он посмотрел иллюстрации к рассказу, пролистнул и даже удивился (о, да у тебя длинный рассказ) и вернул журнал Джону. «Ну, – он частично согласился, но гнул свою линию, – одно дело журнал, там под общим прикрытием любая дрянь прокатит (сам ты дрянь, подумал Джон, но смолчал) – и совсем другое дело – книга. Тут уж нужно иметь имя. Никто не станет вкладывать деньги в темную лошадку. Замкнутый круг получается. Чтобы заиметь имя, нужно написать не какую-нибудь дрянь, а, по меньшей мере, бестселлер. Но чтобы его напечатать, нужно иметь имя».

   «Да иди ты... – разозлился Джон. – Сам ты дрянь». – «Не обижайся, чувак. Ну, разве что случится чудо...»

   Джон как раз и надеялся на чудо. Все молодые надеются на чудо и очертя голову лезут туда, куда человек бывалый не рискнул бы соваться. Настойчивость Джона Кейна объяснялась тем, что он, получивший хороший щелчок, был еще все же до изумления наивен.

   – Я вас очень прошу... – Джон впервые в своей карьере пустил в ход мужские флюиды.

   Но на даму это не подействовало.

   – Простите, но мистер Булл не занимается самотеком. Только заказанными рукописями. Вам ведь не заказывали? – с надеждой спросила секретарь.

   – И все же я хотел бы отдать рукопись лично в руки главному редактору, – Джон Кейн был сама непреклонность. У него, как у осьминога в минуту опасности, происходила резкая смена, только не окраски, а настроения – то он робок, то агрессивен. Он словно бы прощупывал противника на уязвимость, пока какая-нибудь эмоция того не проймет. Но секретарша была в бронежилете из инструкций.

   – Да вы понимаете, куда вы рветесь?! Легче верблюду протиснуться сквозь игольное ушко, чем попасть к мистеру Буллу на прием без записи!

   – Ну, в виде исключения! Один раз в жизни! – заломил руки юный соискатель счастья.

   – Боюсь, что тогда мы создадим дурной прецедент и тогда... – снова начала секретарь свою песню верности долгу за оградой из терновника.

   Тут священная дверь вдруг отворилась, и из кабинета босса вышел сам босс. Он был так огромен, что сразу потеснил всё – мебель, секретаршу и самого Джона с его жалкой папочкой. Все трое разом подали звуки: Джон кашлянул, секретарша обратилась: «Мистер Булл...», Босс сказал: «Мисс Линн, где у нас договор с мистером Брокманом?»

   Мисс Линн засуетилась, приговаривая, что сейчас отыщет, сей момент... но по лицу её было видно, что она лихорадочно вспоминает, кто такой этот мистер Брокман?

   «Она, оказывается, еще и мисс», – мысленно усмехнулся Кейн и по контрасту с подчиненной секретаршей испытал некоторую радость, даже на секунду расслабился, сознавая себя никому не подчиненным, свободным человеком.

   – Не торопитесь, Джоан, – великодушно отпустил вожжи мистер Булл, – подадите мне его вечером.

   Джон Кейн мгновенно представил, как мисс Джоан Линн, неимоверно напрягаясь, ставит на стол шефа блюдо с поджаренной на медленном огне тушей неизвестного мистера Брокмана, лежащего на выпотрошенном брюхе, раздвинув лапки, а во рту у него торчит зеленая веточка петрушки.

   – Мистер Булл, – сказала секретарь, – звонил мистер Элиас Джойнтер, сообщил, что весьма сожалеет, но встретиться с вами в ресторане «Граф Монтекристо» не сможет, потому что вчера при игре в гольф повредил лодыжку.

   – Старый скряга, – сказал мистер Булл, нахмурившись, – знаю я его штучки. Он специально ударил себе по ноге. Ну и черт с ним, обойдемся и без его инвестиций...

   Тут мистер Булл оборвал сам себя, поняв, что говорит лишнее при постороннем.

   – Выходит, у меня окно? – озадаченно произнес босс, – и преогромное... Ай-яй-яй... – Мельком глянув на Джона, мистер Булл спросил: – У нас посетитель?

   – Разрешите представить, – фальшиво улыбаясь, сказала секретарша, – это мистер Кейн...

   – Очень рад, – ответствовал хозяин. И было видно, что он действительно рад, или это был обман зрения?

   – Вы ко мне?

   – Й-й-я да... – с кашлем выплюнул ответ Джон, так как язык его присох к гортани. Ему ужасно хотелось пить. Во рту всё горело, как в долине смерти.

   – А что вы все кашляете? Вы не больны? – тревожно спросил мистер Булл. – Туберкулезом не болеете?

   – Нет, что вы, абсолютно здоров. Это просто нервное.

   – Нервное... Сейчас все нервные. Нут-ка, чем могу быть полезен?

   Кейн не верил своему счастью: главный редактор, он же владелец солидного издания спрашивает у никому не известного автора, чем он, мистер Булл, может быть полезен! Дас ист фантастиш! – как говорят немцы.

   Кейн выставил напоказ заветную папку.

   Мистер Булл все понял. Случилось чудо. Он пригласил Джона в свой кабинет. Секретарша смотрела на мистера Кейна с уважением как на создателя прецедента.

   Кабинет мистера Булла производил внушительное впечатление. Это была уютное, со вкусом отделанное помещение, обшитое панелями из дуба, с удобными кушетками и дорогим брюссельским ковром посреди блестящего паркета.

   Хозяин офиса указал посетителю на дорогущее кожаное кресло перед столом, и Кейн торопливо уселся, стараясь держать спину прямо.

   Сам шеф издательства восседал за массивным дубовым столом и вызывал в памяти у посетителей персонажи с Уолл-стрит: банкиров, стальных магнатов и владельцев железных дорог. Книжные шкафы со стеклянными дверцами заполняли справочники по праву и выпущенные издательством книги. На стенах висели неподписанные фотографии президентов.

   – Ну, что вы там принесли? – деловито начал хозяин кабинета, – давайте, я посмотрю.

   Джон Кейн выхватил из папки объёмную рукопись, как ковбой выхватывает кольт в ответственную минуту, и протянул вершителю судеб. Страницы пачки уже обтерлись, некоторые были с загнутыми углами. Вершитель их разгладил, открыл титульный лист и стал читать.

   «Он что, при мне будет читать? – с некоторым недоумением подумал Джон, – но ведь это занятие не на один день...»

   – Чтобы сделать заключение о романе и его авторе, вовсе не обязательно читать вещь целиком, – не отрываясь от рукописи, сказал мистер Булл, чутьем профессионала угадав, о чем думает посетитель, – достаточно любых пяти страниц. Во всяком случае, для меня, если вас это беспокоит...

   – Нет-нет, что вы! – подскочил Кейн. Он удивился и восхитился, глядя, как широкоугольный взгляд мистера Булла сканирует страницу.

   Томительная пауза, хотя и обещанная быть короткой, все же позволила Джону Кейну детально разглядеть хозяина кабинета.

   У мистера Булла – редактора и владельца издательства «Найт стар» – была очень выразительная внешность. Несмотря на относительно молодой возраст, где-то слегка за тридцать, это был огромный, просто-таки необъятный, похожий на быка человек, что и подтверждала его фамилия. Тугие щеки были гладко выбриты. Глаза для мужчины довольно красивые, с острым блеском и умом. Но особое внимание притягивала его шея. Она была невероятной толщины или «жирноты», если бы можно было так сказать. В окружности она не уступала его огромной голове с черными, слегка курчавыми волосами. Шея была без единой складочки, мягкая на вид. На ум Джону Кейну пришла вдруг совершенно дикая, несуразная мысль или желание, абсолютно не свойственное его натуре, – ему захотелось полоснуть по этой огромной шее опасной бритвой. Желание было странным и пугающим. Тем более, что бритва для Джона Кейна представлялась самым противным, подлым орудием убийства. Уж куда ни шло – револьвер, но бритва... Бр-р-р! Он так и слышит, как острейшее стальное лезвие с ледяной ложбинкой с жутким шорохом разрезает кожу, много легче, чем нож масло. Просто невероятно легко разрезает. И из этого лунообразного широкого разреза хлещет кровь... Достаточно ли её будет, чтобы удовлетворить ваших читателей, а, мистер Бык?

   Джон Кейн очнулся от своих кровавых видений, потому что мистер Булл внезапно отложил рукопись и поймал взгляд соискателя. Застигнутый на месте преступления Джон Кейн, расшифровал в красивых гренадерских глазах целую гамму чувств: недоумение, гнев и в конце, как заключительный аккорд – саркастическая ирония.

   – Простите, я задумался, – извинился Кейн и машинально поправил узел галстука, при этом так же машинально провел

   рукой по своей безупречной шее.

   – Прощаю, – смягчился мистер Булл. – А я даже знаю, о чем вы думали. Хотите, скажу?

   – Это будет любопытно. – Кейн сухо, принужденно кашлянул.

   – Да, это будет очень интересно, – усмехнулся мистер Булл, откинулся на спинку своего громадного кожаного кресла, и оно скрипнуло, как могут скрипеть только дорогие вещи. – Вы подумали, а хорошо бы этого жирного борова полоснуть по шее опасной бритвой, а? Подумали? Я прав?

   – Да как вам такое... – фальшиво возмутился Кейн.

   – Да ладно вам... – махнул пухлой рукой редактор. – Не вы первый так думаете. Один даже успел достать из кармана бритву. Он её специально принес, когда повторно пришел за отзывом... Но на такой случай у меня есть вот это...

   Мистер Булл вместе со спинкой кресла вдруг ринулся вперед, упал на руки, спружинил ими о край стола, открыл ящик и с тяжелым стуком выложил на столешницу огромный никелированный револьвер. Наверное, из таких револьверов Элвис Пресли расстреливал провинившиеся телевизоры у себя в доме не в лучшую пору своей жизни, когда стал таким же полным, как мистер Булл, только куда более несчастным.

   Однако, в отличие от депрессивного Элвиса, мистера Булл несчастным назвать было никак нельзя. Напротив, счастье так и распирало его, из него фонтаном била энергия. Глаза его горели жаждой жизни, он казался удивительно подвижным, притом, что редко вставал с места.

   – А теперь позвольте мне высказать свое мнение о вашем романе, – вернувшись в деловое русло, сказал мистер Булл. – Оно будет беспристрастным, несмотря на ваше ко мне отношение...

   – Я к вам отношусь более чем положительно, – поспешил вставить Джон.

   – А вот слово «более» здесь совершенно не уместно, – огорчился хозяин кабинета. – Достаточно просто положительного отношения. Потому что я традиционной ориентации, короче, вы меня поняли, да? Отвечайте без лишних слов – «да» или «нет»?

   – Простите, вы меня как-то сбили... и я не понял, что именно «да» или «нет»?

   – Что ж вы, такой молодой, а не догоняете... Ну ладно, перейдем все-таки к делу. Итак...

   Глава 9

   После завтрака Джон курил первую свою сигару, сидя в шезлонге на палубе, глядя на бирюзовую воду лагуны, мангровые заросли по внутренней кромке берега и дальше – сквозь стволы кокосовых пальм – где темно-синие океанские просторы растворяются в мареве начинающегося дня.

   Яхта стояла на якоре в центре лагуны, в центре природного бублика, как еще один остров, как остров невозможного счастья.

   Аниту вынесла портативную магнитолу, включила её и стала танцевать под музыку группы «Яха-нолла». Кейн смотрел на танцующую обнаженную Аниту уже не единожды, но каждый раз она поражала его своей красотой, полным отсутствием вульгарности, присущей стриптизершам. Эта девушка знала тысячи движений телом – ритмичных, точных, изящных, никогда не повторяющихся, как узоры в калейдоскопе.

   Она обладала какой-то непостижимой грацией, от которой у Джона Кейна дрожали руки, срывалось дыхание и пылали губы. Он и представить себе не мог, что когда-нибудь станет переживать из-за такой смуглой девушки с коротко подстриженными на затылке черными волосами, прекрасной, как Аталанта*, какую описал Свифт в своей поэме.

   [*Аталанта – персонаж греческой мифологии, дева-охотница.]

   Музыка кончилась, Аниту замерла, но казалось, за спиной у нее продолжают трепетать невидимые крылья, как у бабочки, которая села на минутку отдохнуть.

   Он встал за её спиной, полюбовался коротко стриженным изящным затылком и быстро её поцеловал в основание шеи.

   Аниту обернулась, поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Он опустился на колени, обнял её ноги, прижался губами к её сладкому телу. Еще немного и его охватит непреодолимое желание овладеть ею прямо на палубе, при свете утра, на виду у всей деревни. Трезвая мысль вовремя успела восстановить контроль над чувствами. После совместного с Аниту танца в горизонтальном положении, о сегодняшней рыбалке можно забыть. А сегодня у него по плану – рыбалка.

   Не без сожалений он оторвался от тела девушки – такого податливого, трепетного, отзывчивого, готового принять любое положение, какое ему придет в голову. А если у него иссякнет фантазия, Аниту расширит её границы.

   – Команде строиться к отплытию! – отдал распоряжение Джон Кейн, капитан «Жемчужины». Он достал универсальный пульт дистанционного управления, нажал кнопку подъёма якоря. Загудели электромоторы, за бортом раздался скрежет – это цепь стала наматываться на барабан, якорь поднимался со дна. Кейн стоял на палубе, опершись руками о фальшборт, и смотрел в воду.

   Стайки экзотических рыб, похожих на пестрых бабочек, сновали в жидком хрустале. Однако эта мелюзга не интересовали Джона Кейна, его, как настоящего рыболова, интересовали твари Божие покрупней. Весом этак под сотню фунтов. Ну ты, брат, загнул, укорил он сам себя, таких даже Хемингуэй не ловил. И все-таки тщеславие взыграло – Хемингуэй не ловил, а я поймаю!

   Истекая морской слезой, якорь встал в гнездо. Теперь можно поднимать паруса. Кейн нажал другую кнопку, и вот на грот-мачте ожили леера, и вот уж из полой трубы гика выскочил и затрепетал угол раскручиваемого паруса, огромное полотнище сноровисто устремилось к вершине, расширяясь, набирая полную запазуху ветра.

   Яхту стало «приводить», то есть повело на разворот по ветру относительно центра парусности. Кейн ругнул себя, опять он путается, все еще не привык, какие паруса надо поднимать первыми. Нажал следующую кнопку, и заскользили вверх под углом 45 градусов треугольные стаксели – сначала один, следом за ним другой, надулись ветром, растянутые между бушпритом и гротом. Яхта остановила разворот и пошла вперед, набирая скорость. Работая с пультом, Кейн натянул шкоты, взяв направление на выход из лагуны. Чтобы не ошибиться, когда судно будет проходить узкий канал, он отключил автоматику руля и стал за штурвал. Большое рулевое колесо из красного дерева крутилось легко, но эта легкость не была пустой. Яхта чутко слушалась руля.

   Кейн сейчас был сосредоточен, как летчик в момент посадки. Он вел судно по плавной дуге, чтобы войти в канал точно посредине. Чуть влево или вправо и острые рифы пробьют корпус. В первые дни Кейн пользовался услугами местного лоцмана, но потом желание независимости заставило самому пройти этот участок. И вот он уже триста с лишним раз проходит его, но все так же внимателен, как и в первый раз. Еще бы не быть внимательным, его пятидесятифутовая яхта, стоит огромных денег, кровно заработанных долларов.

   Конечно, можно было включить двигатель (на его яхте стояло целых два небольших дизеля), и спокойно выйти из залива, но тогда не будет драйва, игры со смертью, острых ощущений, которые так же нужны душе, как кислород легким.

   И вот он прошел сквозь атолл (как верблюд через угольное ушко – мелькнул такой богохульный образ) и вышел на океанский простор. И сейчас же солёная роса окропила лицо. Корпус судна подхватила крутая волна, свежий боковой ветер раздул паруса до предела, и яхта, слегка кренясь на левый борт, устремилась к горизонту. Джон Кейн включил автопилот по выбранному азимуту, уселся в кормовое кресло, забросил в убегающую воду леску с крючками, укрепил мощный морской спиннинг. Ловля началась. Нет, не зря он сюда приехал. Это поистине благословенное место.

   Глава 10

   Да, он бросил якорь здесь, среди горстки островов, настоящих островов, а не Манхэттена или Лонг-Айленда. Архипелаг расположен к северу от Маршалловых островов и состоит из десятка мелких островов и россыпи крошечных, какие обычно рисуют в карикатурах о потерпевших кораблекрушение. Эти острова открыл французский мореплаватель Роже Пиньор (1635 – 1711) в конце XVII века. В честь его они и были названы Пиньорами. Вплоть до 70-х годов XX века Пиньорский архипелаг был «заморской территорией» Франции. Последние тридцатилетие прошлого века колониальные тиски медленно разжимались. Нынче Пиньоры стали вроде бы независимым государством Куакуйя, но влияние Большого Папы не ослабевает. Куакуйя вступила в члены Французской культурно-технической Ассоциации, что молодой республике давало ряд существенных экономических и прочих преимуществ, чем, если бы она повела себя как Куба по отношению к Америке.

   Кстати, об американцах. Их влияние тоже существенно усиливается. Больше всего их интересует возможность размещения ракет-перехватчиков, которые смогут сбивать «иранские» ракеты на подлете к Гавайям.

   Последнее время сюда все больше заезжает туристов: европейцы, американцы, иногда японцы. Главный остров – Какуара – уже застроили отелями с бассейнами, барами и даже казино. Так что толстосумы здесь не редкость. Джона Кейна назвать толстосумом было бы преувеличением, но денег он заработал достаточно, чтобы ни от кого не зависеть.

   Но свобода часто превращается в тюрьму, если рядом с тобой нет близкого человека. Когда Джулия предала его, он надолго замкнулся в скорлупу обиженного мужчины. Да, он изменял Джулии, но все же она первой положила камень в стену, отделившую их друг от друга.

   Познакомившись с Аниту, он и не предполагал, что их встречи перерастут во что-то серьезное. Ему не понравился слишком карнавальный главный остров Какуара. Он не страдал игроманией, поэтому был равнодушен к призывным огням казино. Рестораны тоже не прельщали его. Ему довольно было какого-нибудь маленького бара. И он перебазировался на Кок. Это был даже не остров, то есть клочок материковой коры, а атолл – творение квинтиллионов микроскопических живых существ. Из их останков возникает, тянется со дна океана этакая пирамида и заканчивается она над поверхностью воды, имея вид незамкнутого кольца. Снаружи океан, внутри лагуна и узкая полоска суши, этакий бублик с прорезью, через который лодка может выйти в океан или зайти в лагуну. Атолл Кок имел достаточно широкий и глубокий проток, так что Джон на своей «Жемчужине» относительно легко проходил его туда и обратно.

   Так Кок стал его убежищем. Его парадизом. Здесь бежало только солнце по небу, а время стояло. Джон, собственно, все чаще к тому и стремился: пришпилить, законсервировать время, остановить его совсем. В идеале хорошо было бы жить в одном и том же дне. Как герой фильма «День сурка». Чтобы просыпаться с Аниту каждый день, как в первый раз.

   Когда он впервые стал на якоре в их лагуне, люди из деревни пришли на берег, посмотреть, кто это прибыл к ним? Они расселись на берегу группками, смотрели на яхту, как показалось сначала Джону, с каким-то тупым ленивым безразличием. Потом появились подростки. Эти оказались более резвыми. Они бросились в голубую воду лагуны и стремительным кролем поплыли к яхте. Они легко держались на воде, казалось, вода была их родной стихией. Впрочем, так и было. Здесь еще ползающие младенцы уже умели плавать. А дети и взрослое население – все были отличными пловцами, ныряльщиками и рыболовами.

   Мальчики сначала робко подплывали к яхте и тут же уносились прочь, как резвящиеся дельфины. Наконец, приблизились к бортам. И вот уже первый – самый смелый – шоколадный паренек вскарабкался на низкую корму. Вытирая с лица воду и сопли, бежавшие из носа от почти часового купания, он уселся на горячую палубу. Паренек был абсолютно голым, и если бы сидел неподвижно, то напоминал бы изящную статуэтку, вырезанную из дерева теплого, сочного цвета. Как позже выяснилось, это был родной брат Аниту. Его звали Оайе. Очень странное на слух западного человека имя, но для аборигена вполне обычное. Когда ему исполнится 16 лет, Оайе получит второе, взрослое имя.

   Джон был смущен до крайности. Он не имел представления, что подумают жители деревни, когда узнают, что у него в гостях был голый мальчик. Он даже не посмел предложить мальчику чашку горячего какао или плитку шоколада, не зная, как расценят аборигены его поступок.

   Впрочем, все его опасения были напрасны. Местным жителям были абсолютно чужды предрассудки белой расы.

   Вскоре к яхте подплыла легкая пирога, которой управляла гибкая девушка. Разумеется, тоже голая. Это оказалась сестра Оайе, её звали Аниту.

   Джон с облегчением вздохнул, и тогда его гостеприимство развернулось во всю американскую ширь. Правда, сначала с ним приключился небольшой конфуз. Голая Аниту так близко стояла от него и так была красива, что ему невольно пришлось сесть, изображая печеночный приступ. Который, кстати, у него иногда случался, если он переедал жареного.

   Когда стояк, одолевший его, понемногу ослаб, Джон Кейн с радостью предложил гостям угощение. Чтобы приступ не повторился, Джон все время повторял про себя, что это аборигены, они и должны быть голыми. Такой климат, чего тут ажиотажного? Ты же был на нудистском пляже в Ницце. Воспоминание о бледных, цвета медуз, телах европейцев помогло ему успокоиться и даже вызвало чувство некоторого омерзения. Для этого пришлось вспомнить самые отвратительные тела (или того типа с волосами на копчике).

   Джон ходил в шортах, обнаженный по пояс. Своего тела Кейн не стеснялся. Оно было бронзовым от загара и еще довольно крепким, без лишнего жира, что он особенно ценил в мужчинах. Да и в женщинах тоже. Не любил тучных. Эстетическое чувство художника пера протестовало при виде свисающих складок жира.

   Вскоре, когда он завел привычку прогуливаться по острову, и мимоходом бывал в деревне, ему уже не было нужды вспоминать европейские пляжи. Оказывается, на райских островах не только красота и молодость радует глаза, но и печалят старость и дряхлость. Вы когда-нибудь видели голой старую женщину? Нет? Ну и хорошо. Кейн был рад, что никогда не узрит Аниту в таком плачевном состоянии. Для него она всегда будет молода и прекрасна.

   Отца Аниту звали Луллабай Эссмой. Он был вождем племени. Имел три жены, одна из которых была матерью Аниту. Поскольку на атолле другие племена отсутствовали, то Луллабай являлся и главой деревни Дого и всего атолла Кок. По западным понятием мэр и губернатор в одном лице.

   Чтобы не затеряться в толпе голых людей, Луллабай по статусу вынужден был носить, кроме начленной трубочки (нако), каковую носят все взрослые мужчины, еще и накидку из перьев райских птиц – легкую и пеструю, а также особый головной убор. Впрочем, только когда находился при исполнении, когда принимал граждан по личным вопросам. Когда ему приходилось вершить правосудие, поскольку он по совместительству был еще и судья, то он надевал деревянную маску. Лицо судьи должно быть закрытым, чтобы никто не смог прочитать эмоции на его лице и догадаться, о чем он думает и кому отдает предпочтение. Кстати, по этой последней причине, в маске отсутствовали отверстия для глаз, чтобы не видеть, кто есть кто перед ним. Причем, чтобы судья не мог различить соплеменников по голосам, сами пострадавшие и ответчики во время заседания никогда не обращались лично к судье. А все показания давали, вернее, нашептывали, специальному человеку – готго, а тот уже излагал судье суть дела. Этим достигалась беспристрастность.

   Например, готго докладывал судье, что некто украл у соседа курицу. Судья, подумав, выносил приговор: пусть некто сварит курицу и пригласит на обед всю семью соседа. Так на атолле торжествовала справедливость.

   Разумеется, Луллабай Эссмой подчинялся президенту архипелага – Куллалу Манолу. Однако власть президента не была деспотической, авторитарной. В противовес ему время от времени заседали Совет Старейшин и Совет вождей, одним из членов которого был отец Аниту. То есть каждый в отдельности вождь племени повиновался президенту, а когда созывали Совет из этих вождей, то президенту приходилось давать им отчет о проделанной работе, там же рассматривали бюджет Куакуйи, проблемы экспорта и импорта и прочее в таком русле.

   Глава 11

   Рядом у ног его легла Аниту, все тело подставляя солнцу. Вот, подумал Джон, проверяя крючки и вновь кидая за корму леску, эта шоколадная девушка никогда не предаст и не обманет его, как это делала Джулия, как это делают все женщины, из так называемого цивилизованного мира. Совсем не то Аниту. Она будет лежать у ног его, как верная кошка, и придет по первому зову, разделит с ним горе и радость.

   Джон не уставал любоваться ею. Сейчас она смотрела комикс про «Спайдермена» и ела банан. Полные красные губы смыкались на фаллосоподобном фрукте, втягивали его в рот, а белые острые зубы откусывали... Джон представил её, как она ест банан, лежа на подиуме какого-нибудь бродвейского клуба, мужики кончали бы на расстоянии от одного взгляда на нее.

   Джону нравилась её привычка иногда за едой проводить розовым языком по верхней губе. У нее выходило это весьма невинно и потому особенно эротично. Вряд ли Аниту знала, что этим приемом пользуются развратные женщины, нагло глядя мужчине в глаза. Нет, у Аниты, повторимся, это было все невинно, как и её обычай расхаживать по палубе обнаженной. И к тому же Аниту не имела привычку пялиться на мужчин.

   Но когда Джон и Аниту бывали в Онаэгане, столице архипелага, и там посещали какой-нибудь ресторан, некоторые заезжие европейцы или американцы, истолковывали эту её процедуру неправильно. Иногда совсем ошибочно, особенно если в этот момент им удавалось перехватить карий её взгляд, случайно брошенный в зал. Тогда они наперебой, формально испросив разрешения у Джона, приглашали девушку танцевать. И тут же начинали её лапать. Аниту отстраняла нахала и возвращалась за столик, а Джон Кейн вставал и шел бить морду наглецу.

   Наглеца выносили официанты и грузили в полицейскую машину. И сержант из местных Ноно Мамун, вытирая платком пот со своего круглого коричневого лица, приносил мистеру Кейну извинения за беспокойство, словно это он, сержант Мамун, оказался нахалом и облапил Аниту. Кейн понимал, что почтительность сержанта была вызвана не его уважением к американскому гражданину, каковым являлся Джон Кейн, и даже не потому, что тот был миллионером и уж тем более не потому, что тот был известным писателем (Мамун ничего не читал, кроме протоколов), а то, что Аниту была дочерью вождя. Простенькое такое жизненное объяснение.

   Иногда выносили Джона Кейна. Тогда сержант Мамун был особенно заботлив. Однажды, выйдя из травматологического кабинета при госпитале Святого Себастьяна, Кейн наконец попросил Аниту надевать в присутственных местах не только юбку, но и какую-нибудь символическую блузку. Потому что её обнаженные груди сводят с ума похотливых западных людей.

   Аниту послушалась, стала надевать белую блузку, и число инцидентов резко пошло на убыль.

   После обеда на палубе, Джон спустился в свой кабинет, где почетное место занимал его рабочий стол из палисандрового дерева. Стеллажи с книгами создавали тот неповторимый уют, который так любят творческие люди. На стенах, обшитых благородными породами дерева, висели гравюры, купленные Джоном у художника Годо, который жил здесь, на островах, продолжая традицию, положенную Гогеном. В такой же рамочке под стеклом висела карта атолла Кок, нарисованная собственноручно Джоном.

   Кроме того, висели портреты: красивого человека в пенсне и человека с моржовыми усами, родоначальника детективного жанра, сэра Артура Конан Дойла.

   Над кожаным диваном (чуть ниже портрета человека в пенсне) висело ружье. Это была гладкоствольная охотничья двустволка 16-го калибра, фирмы «Холэнд энд Холэнд», подаренная Джону поклонниками его таланта в период, когда писатель увлекался охотой а ля Хемингуэй. Ни одного зверя он так и не убил из этого ружья. Потом увлечение охотой сменилось увлечением рыбалкой. И это уже было серьезным занятием, сравнимым с писательством. А ружье... что ж, висит как украшение интерьера.

   Как-то раз, в шутку, когда Аниту заинтересовалась, Джон ответил девушке, что это «чеховское» ружьё, которое обязательно когда-нибудь выстрелит.

   – Что такое «чеховское»? – спросила она.

   – Был такой русский писатель. – Джон указал на портрет человека в пенсне.

   – Он умер?

   – Да. Давно.

   – Жалко.

   – Еще бы... Сейчас таких писателей нет.

   – У него хорошее было ружье. Можно, я сотру с него пыль?

   – Пожалуйста, если тебе хочется.

   – А оно не выстрелит?

   – Нет. Оно не заряжено.

   – Но ты же сам сказал, что когда-нибудь оно обязательно выстрелит. Вдруг, это «когда-нибудь» уже наступило...

   – Девочка моя, «чеховское ружье» – это метафора. Смысл которой в том, чтобы писатели не занимались пустословием, а писали строго по делу. Если сказано, что на стене висит ружье, то будьте любезны, в конце пьесы ваше ружье должно выстрелить. А иначе, зачем о нем упоминать. Поскольку мы с тобой живем не в пьесе, можешь смело его драить...

   Джон уселся за стол, придвинул к себе портативный «макинтош». Когда экран засветился, открыл файл под названием «Atoll», прочел последние две страницы вчерашней работы, сосредоточился. Но для того, что бы сложилась начальная фраза, необходимо было проделать обязательный ритуал. Справа от компьютера на столе стоял стеклянный пресс-папье, залитый прозрачной жидкостью. Внутри был домик, а дальше белые холмы и елки. И если перевернуть этот крошечный мирок, а потом вернуть в исходное положение, там поднималась метель. Белые хлопья кружились, медленно падали, устилая снежным ковром – домик, холмы, деревья...

   Джон хранил эту игрушку как своего рода memento mori*. Это единственная вещь, которая досталось ему от отца. Пронесенная Джоном сквозь пространства и времена – в кармане, в рюкзаке, на столах меблированных комнат, в семейном быте с Джулией, она, в конце концов, пересекла океан... и вот он берет её в руки, как это делает каждый день.