Текст книги "Атолл (СИ)"

Автор книги: Владимир Колышкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

   Джон Кейн встал с кровати, поддел пальцами ступни край ковра и толкнул начавшую сворачиваться мягкую трубу. В полу откинулась квадратная деревянная панель, когда Джон нажал секретную кнопку на пульте. Вниз уходила лестница из полированного дерева вишни. Джон спустился в трюмное отделение яхты – довольно тесное пространство, зажатое сужающимися к килю бортами. Трюм в принципе тянулся от носа до кормы, но был перегорожен переборками. И в эту часть трюма ни откуда нельзя было попасть, только из спальной каюты. Здесь Джон оборудовал убежище на всякий непредвиденный случай, на случай ночного нападения и так далее. Тут была раскладная двухъярусная койка, узкое, но мягкое рабочее кресло. Перед креслом – небольшой откидной столик и запасной пульт управления всеми системами судна. Компьютерная система с четырьмя плоскими мониторами, на которые выводилась видеоинформация, транслируемая с нескольких замаскированных видеокамер. Находясь здесь, Джон мог просматривать и контролировать все судно. Была даже телекамера, установленная в корпусе ниже ватерлинии. Так что он мог наблюдать подводный мир. Джон частенько здесь сиживал, наблюдая, как играют дельфины, как они легко и неустанно несутся впереди судна, не отставая и не обгоняя, весело помахивая горизонтальными хвостовыми плавниками, грациозно изгибая свои резиново-гибкие туловища, на которых играли световые змейки.

   Джон включил экраны, и открылась перед ним подводная панорама. Сверху сочился чистейший зеленый свет, профильтрованный водной массой, который пропадал с глубиной, синел все более, переходя в сумерки, в черный страшный мрак.

   Облитый подводным зеленоватым светом, Джон походил на капитана Немо, задумчиво мчавшегося сквозь морские глубины, к известной только ему одному цели.

   Джон открыл тайник, где находился стальной ящик с эмблемой из переплетенных букв "J" и "K" на крышке. Когда колесики кодового замка встали, как положено, щелкнул запорный механизм. Джон поднял крышку. Внутри лежали аккуратно сложенные сертификаты, акции нефтяных компаний, пачки американских долларов, несколько слитков золота... Среди этих человеческих сомнительных ценностей покоилась толстая потрепанная папка. Он купил её еще в те времена, когда никому не был известен как писатель. В эту папку он сначала складывал черновики. Когда вышла первая рецензия на его книгу, он переложил (а потом и выкинул) черновики, а эту папку использовал исключительно как хранилища отзывов о своем творчестве.

   Он вытащил её на свет Божий, как свой тайный грех, положил на столик. Открыв верхнюю обложку, он вдохнул слабый запах плесени и застоявшегося времени. Внутри, прижатые мощной пружиной, лежала пачка пожелтевших от времени бумаг. Это были вырезки из газет. На первой вырезке сверху красным фломастером было написано его рукой «Нью-Йорк Таймс...», и стояла дата. Значит, заметка из «Нью-Йорк Таймс».

   Он отжал пружину, вынул и развернул хрупкий лист с неровными краями, разгладил и стал читать:

   «На литературном горизонте американской литературы взошло новое светило (идиот, обозлился Джон на журналиста, даже писать толком не умеет). Пока оно еще представляет собой лишь маленькую звездочку, но очень скоро эта звездочка превратится в звезду первой величины. Поверьте моему опыту, уважаемые дамы и господа, начинающий писатель Джон Кейн еще покажет себя во всем блеске. Его первый роман „Таксидермист“, написанный в экспрессивной манере...»

   Ну и так далее. Вторая заметка, третья, четвертая... Градус хвалебности все нарастал. «Таксидермист» бьет все рекорды по продаваемости. В списке бестселлеров он занимает первое место уже пять недель, невероятный успех!..

   И вот уже следуют глянцевые обложки с его портретом и глянцевые слова сопровождают фото.

   А вот маленькая заметка, вышедшая чуть раньше периода успеха:

   «...найдено тело шестидесятидвухлетнего Райана Букса, белого мужчины, без определенного места жительства...» – Джон Кейн перепрыгнул взглядом на соседние строчки: «...бейсбольными битами... размозжили череп... на теле множественные...»

   Джон Кейн перелистнул еще несколько заметок.

   Это были хвалебные рецензии и отзывы на фильм «Таксидермист», снятый по его одноименному сценарию кинокомпанией «Сан-Тренси пикчерс продакшн» и на его второй роман «Застенчивый убийца». Вся эта сладкая смесь, весь этот медок, сахарок и патока, предварялись заметкой о зверском убийстве известного редактора и владельца издательства «Найт стар».

   Далее шли рецензии на его, Джона Кейна, последующие книги. Все чаще мелькали нелицеприятные тирады о том, что фантазия Джона Кейна слабеет, что он исписался. Голоса завистников звучали все громче, грозя его славу, приобретенную кровью и потом, обернуть профессиональным крахом.

   Тогда-то, в эту решающую минуту он подшил к делу еще одну заметку.

   «Вашингтон пост» писала:

   "...прекрасная пора середины жизни... Её талант был в самом расцвете, когда грубая рука ревнивого подонка оборвала жизнь замечательного художника... Трудно поверить, что убийца ожидал пятнадцать лет, чтобы отомстить, проявив поистине крокодилово терпение...

   ...едва выйдя из тюрьмы, опять совершает преступление... пять выстрелов, в том числе два в голову, три – в различные части тела... стрелявший средь бела дня... её окровавленное тело лежало среди осколков разбитой витрины... шел дождь, как будто сама природа оплакивала знаменитую мастерицу кисти Джулию Мэйберри..."

   Тут же была еще одна вырезка. Из другой газеты. Интервью с убийцей, бывшим мужем «гениальной художницы».

   "Корреспондент. Ваш поступок трудно понять. Целых пятнадцать лет (!!!) вы не видели свою бывшую жену. Неужели вы так мстительны, столько времени копили злобу... Чем она пред вами уж так провинилась?

   Обвиняемый. Понимаете, тут такая штука. В психологии – а я в крытке почитывал всякие книжечки, – есть такое понятие, как «отложенное общение». Оно означает, что если вы с другом детства, например, не виделись сорок, скажем, лет, то когда вы случайно столкнетесь, то начнете свое общение ровно с того момента, когда расстались. Короче, совсем просто, если вы встретите друга детства, с которым вместе сидели на горшке, то начнете вы свое общение с разговоров о горшках. Теперь ясно?

   Корреспондент. Это любопытная информация. И все же. За что вы её убили?

   Обвиняемый. Этот свистун из «Вашингтон пост» наврал, что, типа, я только вышел и сразу пришил бывшую жёнушку. Не сразу. Пять лет прошло, понял?.. Ну, увидел её портрет в журнале, её глянцевую морду. Ну, обидно стало. Она, блин, миллионы гребёт. А я, выходит, полное дерьмо... никлы сшибаю на выпивку... А кто её из дерьма вытащил? Я её подобрал на дороге, понял?.. И вот такая благодарность... Видит Бог, я не хотел её убивать... Но она, оказывается, не только сама в порядке, но и замужем за известным писателем, а у меня все подруги шлюхи и пьяницы... ну, короче, у нее все намази, а я опять в полном дерьме... Ну, разозлился...

   Корреспондент. Вы её выследили?

   Обвиняемый. Да не следил я за ней. Просто так масть легла... Шёл дождь, я укрылся под навесом одного модного женского бутика. И тут подъехала она на своей крутой тачке. Я ей говорю: «Привет, Джулия! Тебя трудно узнать... Как странно, мы все время встречаемся на дороге...».

   Корреспондент. Ну и что она?

   Обвиняемый. А она , дура, как заорет: «Полиция! Полиция! Убивают!» А у меня, когда я слышу слово «полиция», моя пушка сама в руку вскакивает...

   Корреспондент. И сама стреляет...

   Обвиняемый. Ну, не знаю... Словно это не я сам... а какая-то тёмная сила меня заставила... Я даже не сразу понял, что произошло...

   Корреспондент. И что было дальше?

   Обвиняемый. Потом подвалили копы и уложили меня двумя выстрелами... Но мне повезло, в больнице я выжил.

   Корреспондент. А вот Джулии не повезло...

   Обвиняемый. Мне очень жаль. Ей-богу, жаль..."

   После убийства жены Джон вновь оказался на гребне успеха. Ошеломительный вал хвалебных статей о его новом романе «Глас вопиющего», экранизация которого принесла Джону Кейну баснословную кучу денег и взметнула очередную волну славы... Ну и так далее.

   Джон Кейн сложил заметки в папку. Взял с полки коробку с патронами. Вынул оттуда два патрона с крупной дробью (сразу из двух стволов, чтобы наверняка, подумал он), положил их в карман.

   С папкой под мышкой он поднялся из убежища в спальную каюту. Закрыл люк, пнул рулон ковра, который, раскатился и закрыл тайный вход. Из спальни Джон направился в кают-компанию, опустился на корточки перед модным камином. Это был высокий цилиндр, поставленный вертикально, изготовленный из металла толщиной в броневой лист, с прозрачной лицевой стенкой. Блестящая гофрированная труба выходила из стальной округлой макушки, тянулась кверху, исчезала из виду, пробив потолок солона.

   Джон открыл прозрачную стенку, сдвинув её вверх по полозьям вдоль цилиндра, положил папку в камеру сгорания, выдвинул заслонку трубы и поджег листы, выпирающие из-под картонной обложки. Когда пламя занялось, он закрыл лицевую стенку и, оставаясь на корточках перед камином, тупо смотрел на гудящий огонь.

   Потом он снял со стены ружье.

   Сунул руку в карман за патронами.

   Знакомые шаги прошелестели по палубе, в солон спустилась Аниту.

   – Ты зажег камин, как здорово!

   Она уселась на шкуру зебры, расстеленной перед камином. Весело посмотрела на огонь, на Джона, на его ружьё. Он все еще держал его, тупо глядя на стволы, только успел вынуть руку из кармана, так и не коснувшись смертоносных цилиндриков. Аниту его взгляд истолковала по-своему.

   – Не беспокойся, я его уже протерла, вчера, и даже смазала кокосовым маслом.

   – Девочка, сколько раз я тебе говорил, что оружие нельзя смазывать кокосовым маслом, только специальным ружейным. Там же все засохнет коркой. Вот захочу выстрелить, а стволы разорвет...

   Только сейчас Аниту заметила, что с её Джоном не все в порядке. Такой Джон её не нравился, он её пугал. Она подошла и отняла у него ружье, повесила его на стену. Потом спросила:

   – Чем я могу помочь тебе?

   – Как ты здесь, в Онаэгане, оказалась? Ты же была в деревне на атолле?

   – Тебя долго не было, вот я и приехала. На катере.

   Ну да, Кейн ведь знал, что острова связаны регулярным морским сообщением. Каждое утро и вечером пассажирские морские катера посещают все острова архипелага.

   Джон обнял Аниту.

   – Ладно, дорогая, не обижайся. У меня, как у всех писателей, очень дурной характер.

   Аниту знала, что у него вспыльчивый характер. Он мог взорваться как вулкан, но быстро успокаивался и вот он уже ласковый, как морской бриз.

   – Ты хочешь заняться со мной любовью? – спросила Аниту.

   – Пока только платонически. Я весь обессилил, как рыба, вытащенная из воды.

   – Ты просто голоден. Сейчас я приготовлю обед и накормлю тебя.

   – Спасибо, родная, – сказал Джон. – Ты спасла меня от смерти... голодной.

   Глава 22

   Из бара «Гавана» они вышли последними, когда все «наши» куда-то расползлись. Едва раскаленная небесная сковородка скатилась в океан, как наступила тропическая ночь. Джон проводил доктора до угла, где пересекаются рю Пикар и Портовая. Кроме галогеновых фонарей здесь светила вывеска спортивного магазина «Жак Кусто» (все для подводного плавания) да банкомат «Сосьете Женераль».

   Доктор подавленно молчал. Теперь он знал тайну Джона. Теперь они были больше чем друзья, они были своего рода сообщниками. И даже впервые перешли на «ты». Выслушав исповедь писателя, доктор сказал:

   – Скажу честно, я не знаю, что ответить на твою историю и как её объяснить – рационально или мистически. Я агностик и к тому же медик... и вот как медик, я уверен, что твое психическое здоровье значительно улучшилось. У тебя был слом, но ты его преодолел. Это очень хорошо, что ты сжег папку, это аутодафе очистило твою душу...

   Уилсон взял такси-электрокар. Садясь в это стеклянное яйцо-на-колесах, дал последний медицинский совет:

   – Знаешь, куда тебе надо поехать?.. раз уж зовет труба... Только не в кругосветку. Это тебе не поможет, а только усугубит... Тебя полностью излечит поездка в Россию.

   Джон открыл рот от такого неожиданного совета. Действительно, как это он сам до этого не додумался.

   – А может, вместе поедем? – предложил он доктору.

   – Боюсь, мои бронхи отвыкли от холода. А ты поезжай. В сакральные путешествия надо пускаться в одиночку.

   Dosvidanya, tovarishch!

   Крупные южные звезды, как россыпь алмазов, сияли на черном бархате неба. Джон подумал, что подобной избитой фразой он никогда бы не начал главу. Но звезды действительно были крупными и сверкали на небе, как россыпь брильянтов, так что ж тут еще выдумывать. Здесь нет поблизости мельничного колеса, нет плотины, и осколок бутылки не блеснет под луной. Если что и блеснет на крупном песке пляжа, так это пустая алюминиевая банка из-под пива. Да и ту утром подберет мусорщик. Чехов здесь тоже писал бы иначе.

   Алисия Ферэрра вышла из морских волн, как Афродита из пены. Только это была слегка состарившаяся богиня. Зато голая. Алисия научилась не стесняться наготы у местных жителей. Она легла на песок у ног Джона, как недавно на палубе лежала Аниту.

   У Алисии, особенно когда она находилась в горизонтальном положении, груди хорошо держали форму. Синьора Ферэрра слегка замерзла, поэтому соски её, смотрящие вверх, удлинились и на вид казались твердыми. А может, они затвердели по другой причине.

   Джон сел на песок, провел ладонью по груди женщины, стирая капельки воды, сжал упругую, сначала прохладную, а потом все разогревающуюся округлость. Алисия закрыла глаза и чувственно вздохнула. «Согрей меня», – прошептала она. Он навалился на нее, как был – в одежде – и сжал в объятиях. Их губы слились, языки страстно соприкоснулись и переплелись. «Как Чехов на пляже в Бирме с аборигенкой», – машинально подумал Джон.

   Она расстегивала ему намокшую рубашку, шорты. Потом двумя руками, как она любила, взяла его напрягшийся член. Горячие губы обхватили головку, тонкие чуткие пальцы щекотали яички. Французский поцелуй продолжался долго. И вот он вошел в нее, распластанную на песке. Они двигались навстречу друг другу синхронно, со сноровкой давних любовников. Впрочем, так оно и было. Ведь Ферэрра была первой женщиной, которая отдалась Джону, когда он прибыл на главный остров. Это потом Джон уехал на атолл, а Алисия осталась в столице архипелага. Она не любила дикий образ жизни. У них не было особых душевных отношений, только секс. Поэтому и расставание не было мучительным.

   Их встреча была странной и потому – закономерной. Джон сидел в ресторане на Океанском бульваре, официант принес ему записку «от вон той дамы». В записке – бумага в мелкую клеточку из блокнотика – зеленой пастой было написано: «Никаких отношений, только секс. Алисия». И был номер телефона. «Паркуа па?», по-французски подумал Джон, тем более, что дама была брюнеткой.

   Сегодня Джон впервые изменил Аниту, впервые за последний год. Но, кажется, Аниту это не считает за грех. У них в деревне невиданная для европейца свобода половых отношений: брат может переспать с сестрой, отец с дочерью...

   Джон вдруг похолодел от мысли, которая ему почему-то до этого не приходила в голову.

   – Не останавливайся! – вскричала Алисия, – молю, не останавливайся!

   Он продолжил уже как бы из чувства некоего долга. Он долбил ненасытную вагину Алисии, чтобы побыстрей закончить акт. А она все не кончала, она, наоборот, только разогрелась и вскрикивала как-то однообразно: «о-хо-хо! о-хо-хо!» Наконец, когда уж Джон потерял всякий счет времени, Алисия зарычала и вонзила острые ноготки в его спину и потянула вниз. Это означало, что у нее начался оргазмический прилив.

   Джон подумал, что он, как писатель, для полноты знаний о человеке хотел бы испытать женский оргазм. Какой он? Когда они поженились с Джулией и проводили половые эксперименты, она рассказывала, что вагинальный оргазм сначала играет далекими приливами и отливами, приближается как гроза, а потом вдруг пронзает как молния от матки до макушки головы и длится, длится, длится, всю тебя затопляет, а потом снова играет приливами и отливами, но уже неспешно удаляющимися. И вдруг, при изменении положения тела, иногда приходит вторая волна. Эту, вторую волну, очень любила Джулия и огорчалась, когда она не приходила...

   «Ну и в чем разница? – спрашивал Кейн, – мужской оргазм тоже приближается как бы издалека, тоже затопляет и удаляется...» – «Разница в том, – объяснила Джулия, – что мужской оргазм сосредоточен снаружи (хотя конечно все происходит в мозгу, но проецируется по-разному), а у женщин оргазм бушует глубоко внутри. Отсюда он и глубже и острее, и дольше». – «Жаль, что я не смогу приобщиться к этой благодати». – «И не надо, а то станешь педиком». – «Давай, лучше поймаем еще одну волну». – «Я хочу на ковре». – «А ты его чистила?» – «С утра пылесосила». – «Ну давай. Кама-сутра, позиция номер 68-я...»

   Далеко от берега во тьме сиял иллюминацией круизный лайнер: то ли удаляющийся, то ли приближающийся. Бухал прибой. Шелестели шевелюры пальм под бризом.

   – Может быть, пойдем ко мне в отель? – спросила Алисия, когда они одетые сидели на песке и курили.

   – Знаешь, Алисия, я, кажется, отсюда уеду.

   – В Нью-Йорк?

   – Нет.

   – А-а, в кругосветное плавание?

   – В Россию.

   – Что?! Да ты с ума сошёл, Джон. Там же этот, как его... ГУЛАГ, кажется... И потом снега, метели. Медведи, наконец.

   – А ты знаешь, что говорят русские про твою Бразилию?

   – Что? – Алисия заранее прищурила глаза, ожидая какую-нибудь гадость.

   – Что Бразилия – это страна, где много диких обезьян. Это я один русский фильм смотрел...

   Алисия долго хохотала, так что стала икать.

   – Кто им сказал такую глупость?

   – Тот же, кто сказал тебе про Россию.

   – Когда же ты уезжаешь?

   – Я еще не решил. Но как решу – сообщу тебе первой.

   – Ну так что, останемся здесь или пойдем в отель? – Алисия томно потянулась.

   – Нет, пожалуй, пойду в свой ковчег.

   – Хочешь, чтобы я пошла к тебе?

   – Не подумай, что я ищу отговорки, но у меня там мальчик спит.

   – Какой мальчик?

   – Брат Аниту. Мы с ним сегодня по городу гуляли и все такое... – Джон бросил окурок. Волна слизнула его длинным языком и уволокла в прибой. – Тебя проводить?

   – Зачем? – усмехнулась синьора Ферэрра. – Я так разохотилась, что мне сейчас никто не страшен... А вот и провожатый! – вскричала она. – Мониту! Эй! Иди сюда!

   Из воды, зажав под мышкой разукрашенный борд, вышел местный Пушкин (опять руссизм, подумал Джон, всё, всё зовет меня туда), курчавый, смуглый, молодой, сложен как олимпиец. И гениален, черт побери!

   – Вот с кем я встречу зарю, – бесстыдно сказала синьора Ферэрра и повисла на руке поэта-сёрфингиста. – Не так ли, Мониту?

   – Си, синьора,– кивнул мокрой кудлатой головой олимпиец.

   – Как вы плаваете в темноте? – обратился Джон к Мониту только для того, чтобы замять эту бордельную ситуацию.

   – Плавает merde*, а я катаюсь, – ответил Мониту. [*дерьмо (фр.)]

   – Извините, я неправильно выразился. Как вы катаетесь в темноте?

   – Море светится, – лаконично ответил поэт.

   Алисия Ферэрра потянула за руку молодого человека в сторону отеля. Они пошли по пляжу встречать зарю у нее на лоджии, а он пошел к причалу, где стояла его яхта.

   Сторож причала, малый из местных (то ли 30-ти, то ли 60-ти лет – белому очень трудно определить возраст аборигена, когда тот одет), приветствовал Кейна со всем радушием человека под хорошим алкогольным кайфом. Утопал он в скрипучем плетеном кресле, а рядом с ним на табуретке стоял лоток со льдом, набитый жестянками с круговой надписью «Пабст». Кейн подумал, кто это такой расщедрился и так по-царски угостил мужика. Потому что у самого этого типа никогда не было денег на выпивку. Но тем не менее он всегда был навеселе.

   – Янки, угостись! – сказал мужик, вытягивая из охладителя полную жестянку.

   «Что-то новенькое в его репертуаре», – подумал Джон. Обычно мужик говорил совсем противоположное: «Янки, угости». И его угощали. Но никогда так щедро, как сегодня. У него было никак не меньше ящика пива.

   Джон Кейн провел ребром ладони по кадыку, показывая, что сыт и пьян по горло. Сторож не обиделся. Ему же больше достанется. С легким пшиком открыл очередную банку, сделал хороший глоток и, вытянув шею, удовлетворенно рыгнул.

   Кейн пошел по дощатому бону к своей номерной стоянке. Его красавица яхта стояла ровно, умело расчаленная ребятами из причальной бригады Охама. Габаритные огни были погашены, кроме белого топового на верхушке грота, но палуба хорошо была освещена энергосберегающими светодиодами, укрепленными над кокпитом, по линии кают и на корме. Иллюминаторы же кают были непроглядно темны.

   Кейна кольнуло чувство брошенности. Он с теплом вспомнил, что обычно его возвращение из города приветствовал теплый оранжевый свет, льющийся из кают, и музыка играла, и Аниту встречала его, стоя на пороге, по обыкновению одетая только в свою шоколадную кожу...

   Едва Джон Кейн ступил на палубу своей яхты, как со стороны города послышались завывания сирен. По авеню Республики в сторону Президентского дворца промчались две, нет – три «амбуланцы», озаряя чернобархатную ночь вспышками бело-голубых огней мигалок. За ними пронеслись шикарный «шевроле», на котором ездит префект или супрефект (их писатель всегда путал), в сопровождении автомобиля жандармерии.

   Джон остановился в раздумье, что бы это значило? Потом вспомнил – сегодня же во Дворце идет прием – скромное суаре на 200 персон. Вот и вызвали медицинское и полицейское подкрепление. Событие-то не рядовое. Президент справляет юбилей – 50 лет! Приглашены все ВИПы, в том числе и он, Джон Кейн. Причем, приглашен лично Президентом. «Надо же, запамятовал. Пожалуй, Фунек был прав, ну и свинья же я».

   И кроме того – упустил единственное свое паблисити. Джон уже был как-то раз, почти сразу по приезде из Нью-Йорка, на суаре у президента. Получил там немало французских дуплетных поцелуйчиков. Вместе со всеми пел «Марсельезу» в весьма своеобразной местной интерпретации. Были фоторепортеры из «Фигаро», «Лё Монд», «Нью-Йорк Таймс». Репортер из «Нью-Йорк Таймса» взял у него интервью. О нем тогда еще писали...

   Но с тех пор, как американцы стали вытеснять французов, встречи такого уровня становились все скучнее и скучней, и Джон перестал появляться в Свете. Тусоваться среди тупоголовых послов и их фальшиво-любезных жен, занятие не из приятных. Из всего населения острова, с кем он мог осмысленно поговорить, это двое – местный поэт да доктор. Но они, очевидно, тоже не пошли. Вон поэт ушел с Алисией Ферэррой...

   По авеню промчалась еще одна «скорая». Однако. Наверное, кто-то из гостей отравился блюдом из морепродуктов. Тут водятся такие рыбки, что если их неправильно приготовить...

   Пока он так стоял, в том же направлении пронеслись несколько джипов с открытым верхом, битком набитыми жандармами. Они были вооружены до зубов. Кроме того, на каждой машине имелся крупнокалиберный пулемет, установленный на турели.

   А это уже что-то серьезное. Тут рыбкой не пахнет. Тут пахнет порохом. Уж не революцию ли они затеяли. Но кто посмеет предпринять государственный переворот, когда президента поддерживают американцы? Сейчас ведь не 59-й год, и Куакуйя не Куба. А, может быть, американцы разочаровались в Кулле и теперь его уже не поддерживают? Наверное, все-таки хорошо, что он не пошел на юбилей, мало ли какая там заварушка возникла...

   Рассуждая подобным образом, Джон спустился в кают-компанию, включил свет. Аниту, конечно, не было. Неприятно сжалось сердце. Потом вспомнил, что в каюте для гостей спит Оайе. Вот и хорошо, подумал Джон, будет не так одиноко. Однако лучшее средство от тоски – это работа. Сейчас он сядет за свой любимый стол из палисандрового дерева, откроет верный «макинтош» – и ...

   И в голове привычно стали возникать причудливые образы, рожденные недавними событиями.

   Алисия Ферэрра вовсе не та, за кого себя выдает. А, скажем, агентша Уго Чавеса. Специально была сюда заслана, чтобы уговорить президента Куллал Манолу отказаться от американской помощи и примкнуть к антиамериканской коалиции, возглавляемой Уго.

   Но президент отказался, и тогда она в него стреляла. Как близорукая Фани Каплан – в Ленина. А на пляж выходила (Алисия, а не Фани), чтобы обеспечить себе алиби. Все видели, во всяком случае, он, Джон Кейн видел, как она ушла с поэтом. Кстати, о поэте – молодой, горячий, может, он тоже революционер? Вполне вероятно, что они сообщники.

   Вот так придумал! Бедняжка Алисия, расскажи он ей о её роли в сюжете, она бы умерла со страху. Ну, разумеется, имена он изменит... Если вообще надумает это писать.

   Джон, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить мальчика, зашел в спальную каюту – переодеться и засесть в кабинете. Но, когда он зажег там свет, то был потрясен открывшейся взору сцене. На ковре возле кровати лежали в крепких объятиях Аниту и какой-то незнакомый белый мужчина.

   Когда первая волна шока откатила, Джон понял, что дела обстоят куда как хуже. Мужчина прикрывался Аниту, словно живым щитом, удерживал её левой рукой, а в правой держал пистолет весьма зловещего вида. Длинный ствол был уперт в висок Аниту.

   Джон отметил, что девушка ведет себя на удивление спокойно, а вот мужчина явно паниковал.

   – Что здесь творится? – глупо спросил Джон Кейн. – Аниту, ты в порядке?

   Девушка кивнула головой и попыталась улыбнуться.

   – Как ты здесь оказалась? Опять на катере?

   – На вертолете. Маму забрали в госпиталь, но она не пожелала лететь без меня...

   – Вы кто? Хозяин яхты? – резко задал вопрос незнакомец.

   – Где Оайе?

   – Я отправила его вместо себя дежурить в госпитале...

   Джон и Аниту говорили на французском, и мужчину это стало раздражать.

   – Хватит болтать как лягушатники, черт бы вас побрал! – вспылил мужчина. – Говорите по-английски?.. Отвечайте на мой вопрос. Вы хозяин яхты?

   – Ну, допустим... – ответил Джон, переходя на родной язык.

   – Если не хотите, чтобы у этой девушки появилась лишняя дырка, по-тихому поднимайте паруса и направляйтесь в открытое море. Курс я укажу позже.

   Человек говорил с противной растяжкой гласных, с тем особенным южным акцентом, когда кажется, что у собеседника во рту протекает не меньше половины Миссисипи, и Джон понял, что имеет дело с соотечественником.

   – Пока вы не объясните, в чем дело, моя яхта не сдвинется с места, – объявил он, похолодев от собственной дерзости.

   – Послушайте, упрямый вы болван, я не вступаю в переговоры. Повторяю, если через пять минут яхта не отойдет от пирса, я вышибу мозги у этой черной крошки, а потом пристрелю вас.

   Пока незнакомец велеречиво произносил свои угрозы, Джон Кейн успел его разглядеть, как следует. Это был еще молодой человек, лет тридцати, спортивного телосложения, коротко стриженный. Он был одет во фрак и белую сорочку, соответствующие брюки и туфли. Этот наряд вполне подходил для великосветского приема. И еще Джон заметил, что незнакомец был бледен и время от времени морщился, как человек, которому сделали операцию по поводу грыжи, и он мучается от неловкого движения.

   – Вы, что ранены? – спросил Джон, надеясь выиграть время и что-нибудь придумать.

   – Да, я ранен... в живот, – человек скривился, уже не сдерживаясь. Рука его, державшая Аниту, убралась, очевидно, он зажал рану. Рука с пистолетом тряслась от напряжения, но ствол смотрел точно в цель. «Его надо заболтать, пока он не лишится сознание от потери крови», – "подумал Джон.

   – У вас осталось три минуты, – простонал человек и снова обхватил Аниту левой рукой. По черной груди девушки потекла темная жидкость, и это место влажно заблестело.

   – Аниту, как ты себя чувствуешь? Ты не ранена?

   – Нет, Джон, со мной все в порядке, – отозвалась девушка по-английски спокойным голосом.

   – Она, что, говорит по-нашему? – удивился человек. А со мной бормотала на своем наречии.

   – Вы полагали, что она дикарка? Она, mezhdu prochim, закончила Сорбонну, – соврал Джон.

   – А вы, я вижу, знаете русский язык.

   – А вы тоже им владеете?

   – Неважно. Скажите мне ваше имя.

   – Меня зовут Джон Кейн.

   Джон Кейн? Вы, случайно, не тот самый писатель, который написал романы «Таксидермист» и прочие?..

   – Тот самый.

   – Тем лучше. Тогда вы должны знать психологию человека в моем положении. И что он может натворить.

   – Мне не известно ваше положение. Расскажите.

   – Долгая история. Да и не вашего ума дело. А вот времени у вас осталось всего ничего.

   И он демонстративно вдавил ствол пистолета в висок Аниту.

   – Послушайте, долго вы так продержаться не сможете. Вам нужен врач и как можно быстрей. У меня есть знакомый доктор. Он англичанин и не связан с местным госпиталем, так что...

   – Англичанин? – человек опять скривился, не то от приступа боли, не то от идиосинкразии к англичанам.

   – Не хотите европейца, могу пригласить местного колдуна. Он прекрасно лечит своих соплеменников. Правда, я не знаю, умеет ли он заговаривать пулю. У вас пулевое ранение?..

   – Хорошо, черт возьми! – Человек побледнел, по его выпуклому лбу катились крупные капли пота. – Зовите своего англичанина, а то я не люблю эти местные барабаны.

   Едва человек произнес слово «барабаны», как издали донесся его бой. К одинокому барабану присоединился второй, потом – третий. Через несколько секунд там-тамы уже звучали по всему острову.

   – Что это? – всполошился человек.

   – Туземный телеграф, – с угрозой в голосе произнес Джон Кейн. – Что-то случилось экстраординарное. У русских в таких случаях «звонят во все колокола».

   – Пр-р-роклятые дикари! – застонал человек и отвалился от Аниту, но, опершись на локоть, держал её под прицелом. Левой рукой он зажимал рану на животе.

   – Ну, себя-то вы считаете цивилизованным человеком.

   – Хватит болтать, зови доктора!

   Джон Кейн задумался – незнакомец оказался более крепким человеком, чем можно было предположить. Но как же быть? Звать доктора, означает, подвергать его опасности. Не позвать его – подвергнуть опасности себя и Аниту. Времени на размышления, однако, не было.

   Джон достал из кармана мобильник – из меню выбрал номер доктора, при этом навел глазок видеокамеры на террориста и включил запись. Террорист, кажется, ничего не заподозрил, только приказал, чтобы Джон включил громкую связь.

   Доктор отозвался сразу.