Текст книги "Атолл (СИ)"

Автор книги: Владимир Колышкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

   Тогда он не знал один простенький факт, что «реальность» не является ни субъектом, ни объектом истинного искусства, которое творит свою, особенную «реальность», ничего не имеющую общего с «реальностью», доступной общинному оку.

   Из Парижа его прогнала та же вонь, еще крепче нью-йоркской – запах пота француженок, которые не бреют подмышки, и смрад крепкого черного табака, который курили престарелые французы, – и он осторожно вернулся к родным берегам. Но вскоре новая серия злодейских убийств, имевших с ним какую-то странную, мистическую связь, вынудила его всерьез искать более надежное убежище – как можно дальше от цивилизации, с её соблазнами, и в первую очередь – греха честолюбия.

   Он похоронил убитую жену, продал квартиру в Нью-Йорке, бывшую у них в совместной собственности в одном из стильных домов по бульвару Парк-Вест, договорился о системе связи со своим литературным агентом и улетел на другой край страны – с восточного берега на западный – в Сан-Франциско. Именно там, а точнее, в маленьком городишке Монтерей, куда он отправился отдыхать на лето, и пришла ему в голову идея жить на собственной яхте. Плавать по морям, океанам, быть свободным как ветер.

   В Монтерейе он по удачному случаю купил пятидесятифутовую яхту «Барокка», и ранним утром (по тихоокеанскому береговому времени) отчалил в полную неизвестность – на просторы Тихого океана.

   Глава 4

   – Ты сегодня какой-то странный, – сказала Аниту, наливая ему красный, как вино, сок «уру». – Не выспался?

   – Не то чтобы не выспался... Просто сегодня обнаружил первые признаки надвигающейся старости.

   – Пей уру и никакая старость тебя не возьмет. Будешь крепким, как мой папа.

   – Да, твой отец – мужчина что надо. Три жены мне бы не потянуть. Я, конечно, имею в виду не деньги...

   Они посмеялись.

   Джон отпил глоток уру из высокого стакана. Сок как всегда поражал обилием вкусовых оттенков. С каждым глотком так и чувствуешь, как в тебя вливается чудесная энергия и всякие там полезные микроэлементы. Нектар небожителей был пустяковиной по сравнению с этим подарком щедрой тропической природы.

   – Еще я думал о Нью-Йорке. И своей жене... – честно признался он.

   Ему было приятно, что с Аниту, да и со всеми островитянами, можно быть честным. Не хитрить, не пыжиться, не становиться на котурны...

   – Ты скучаешь по ней и по своему городу?

   – По городу – да. По жене – нет.

   – Расскажи мне о своей жене. Она красивая?

   – О, да...

   И новый поток воспоминаний, как прилив затопил его мозг.

   Джулия. Высокая, роскошная, натуральная блондинка с вызывающим ртом. Джулия оказалась для него символом утраты иллюзий по тихому семейному быту. За те тринадцать лет брака с Джулией он прошел длинный путь: от страха и благоговения перед ней, желания обладать ею – к ненависти ко всем блондинкам.

   Уже через пять лет совместной жизни он ненавидел в ней все: как она ходит своей голубиной походкой, тесно переставляя ноги; как читает свежий номер «Вуменс хоум джорнэл», варит отвратительный кофе. И шевелит своим вызывающим ртом, говоря по телефону с «важными людьми».

   Но больше всего он ненавидел её за то, что сначала не хотела заводить ребенка, потому что ей «еще рано» (ему было 27, а ей – 23), а потом вдруг оказалось – поздно рожать по каким-то особенностям её женского организма. Зато эти особенности не мешали ей трахаться, как кошке, на стороне, это ему потом стало ясно.

   Часто он горько сожалел, что взял в жены совершенно чуждый себе тип женщины. Джулия не подходила на роль жены писателя ни по каким статьям. Жена писателя должна быть в первую очередь самоотверженной, жить ради мужа, забыть о своей карьере. Эгоистично? Да. Но мир искусства эгоистичен по своей природе. К несчастью, Джулия сама принадлежала к миру искусства и не желала ставить крест на своей карьере из-за амбиций мужа. Если бы Лев Толстой был бы женат на Джулии, а не на Софье Андреевне, которая переписывала в чистовик и приводила в порядок его рукописи, то великий русский граф не написал бы «War & World».

   – А теперь расскажи мне о своем городе Нью-Йорке, – попросила Аниту. – Он большой?

   – Да. Самый большой в мире город. Во всяком случае, самый высотный. Там небоскребы...

   – Они скребут небо?

   – Да, именно скребут.

   – А чем они скребут?

   – Макушкой, – Джон похлопал себя по соответствующему месту и ощутил под ладонью теплую кожу проступающей лысинки.

   – А какой он твой город?

   – Он тоже расположен на островах...

   – Я так и думала.

   – Да... в основном на трех больших островах. Только острова эти очень близко расположены и соединены мостами: центральный район города раскинулся на острове Манхэттен, потом есть остров Лонг-Айленд – там находятся районы Квинс и Бруклин; остров Стэтен-Айленд и малые острова.

   – Ты хотел бы вернуться на свои острова?

   – И да и нет. Это трудный вопрос. Пока нет...

   – Ты женишься на мне? – Вопрос был задан со всей простотой дитя природы.

   – А для тебя это важно?

   – Очень важно. Мне уже много лет...

   Кейн усмехнулся.

   – ... и поэтому я должна быть замужней. Таков обычай.

   – Понятно. Это важно для твоего статуса.

   – Что такое статус?

   – Определенное место человека в обществе, его положение. Для тебя – это твоя деревня.

   – Да, иначе я должна буду уйти от тебя. Мне пора рожать...

   – У тебя был жених? – Почему-то Кейн только сейчас задал этот вопрос, после целого года сожительства с Аниту.

   – Да, есть. Но он тебя уважает и потому не претендует. Пока. Но если ты от меня откажешься и уедешь в Нью-Йорк к своей жене, я пойду за него замуж.

   Вот так, мистер Кейн. Все очень просто и по-деловому. А еще говорят, что аборигены не практичны, романтичны и прочая. Впрочем, определенность во всем, в том числе и в отношениях полов, и есть стиль их жизни. Их экзистенция.

   Она не спрашивала его, любит ли он её? А если бы спросила, он бы ответил, да, влюблен. Влюблен, наверное, это было, одно из тех выражений чувств западного человека, которых она не понимала.

   – Послушай, Аниту, – ты говоришь, что тебе пора рожать... Так почему ты не рожаешь? Ведь мы с тобой никак не предохраняемся. А между тем ты не беременеешь... Может, дело во мне? Может, я стар для тебя... Скажи, я тебя не неволю...

   – Ты не стар. И не в тебе дело. Я не беременею потому, что не хочу. Пока. Пока мы не оформим наши отношения, как того требуют закон и обычаи.

   – Ты что, используешь какие-то травы, снадобья?

   – Нет, для этого не нужны никакие снадобья. Достаточно моего нежелания.

   – Но так не может быть. Природа...

   Аниту рассмеялась:

   – Что вы можете знать о природе, живя в своих железных городах?

   – Значит, все зависит от моего решения?

   – Да.

   Джон снял очки. Жгучее солнце ударило в глаза. Он прикрыл веки, из-под ресниц выкатились две слезинки и быстро стали высыхать под горячими лучами. В носу защекотало. Он громко чихнул. Аниту рассмеялась. Он снова прикрылся очками и сказал:

   – Дай мне ещё немного времени...

   Аниту успокаивающе положила прохладную ладонь на его горячее плечо.

   «Вот еще один их плюс, – подумал Джон Кейн, – они не цепляются к словам, для них важен поступок. А белая девушка уже бы обиделась, закатила бы истерику...»

   Конечно, надо ему наконец решиться. Жениться на Аниту, тем более, что она брюнетка, ха-ха-ха! Завести детей... шоколадных или кофе с молоком детишек... Идиллия. Наверное, не зря же он здесь бросил якорь, когда странствовал среди островов Тихого океана.

   Но было страшно думать, что на этом атолле он и окончит свои дни. А как же кругосветка? Он все откладывал поход вокруг Шара. Пойдет ли Аниту с ним в дальнее плавание, разделит ли все тяготы пути, шторма и возможную гибель? Если – нет, рискнет ли он в одиночку пройти по пути Магеллана?

   Ведь он с юности мечтал о путешествиях. И детективщиком он стал не сразу. Свою писательскую карьеру Джон начинал с приключенческого жанра.

   Глава 5

   Хорошо быть маститым писателем. Но и у начинающих писателей тоже есть свои радости. Окружающие к ним относятся как к беременным женщинам. Про маститого уже все ясно. Они уже достигли своего потолка и ничем особо новым не потрясут мир. Другое дело, если вы начинающий писатель. Ваши знакомые, те, кто посвящен в вашу тайну, глядят на вас с каким-то ожиданием, как смотрят на мамочку с большим животом. Кого-то она родит? Каким романом вы разродитесь? Будет ли ваше литературное дитя прекрасным лебедем или гадким утенком? Все ждут. Даже если кто-то говорит, что он безразличен к вашему творческому животу – врет. Сознательно или неосознанно, он обманывает вас и себя. Родные ждут ваших родовых схваток с затаенной радостью. Друзья – с затаенным страхом: а ну как вы действительно напишете что-то стоящее. А уж если вы на этом разбогатеете, вам такой наглости друзья не простят.

   Но это все в будущем, более или менее отдаленном. А пока вы носите свой творческий живот, вас авансом уважают, приглашают в компании, чтобы похвастаться знакомством с вами.

   У Джона Кейна родных в Нью-Йорке и вообще в любом другом месте Земного Шара не было, не считая бабушки Мэрилин. Иногда (по праздникам, таким, например, как День Труда, улавливаете юмор?) он звонил в свой родной Спрингфилд, бабушке. Она отвечала низким от курева и выпивки голосом. Да, она теперь «жила на всю катушку», когда устроила свою личную жизнь, сойдясь с отставным военным медиком, курила сигареллы и пила коньяк. Теперь она была не Мэрилин Монро а, скорее, Черчилль в юбке.

   Чтобы иметь хоть какое-то интеллектуальное общение, молодой Джон Кейн стал захаживать в бар с творческим уклоном – «Монпарнас». Там тусовались все начинающие гении. Иногда захаживали мэтры, но не часто, чтобы не баловать вниманием начинающих и самим не примелькаться.

   Поначалу Джон для солидности обзавелся трубкой и заплатил за нее немалые деньги в табачной лавке, но потом решил, что это нарочитый понт, и вернулся к сигаретам, оставив трубку для будущего образа. Совсем бросить курить он не мог. Без доброй затяжки писать было чертовски трудно. Мозг надо было как-то стимулировать. Не переходить же на спиртное, как Хемингуэй или Эдгар По, или, того хуже, нюхать кокаин, как это делают многие писатели. Впрочем, не только писатели. Наркотики, конечно, открывают новые миры, но тут же закрывают твой старый мир, куда ты уже не сможешь вернуться, чтобы пожать плоды своего труда. Короче говоря, это путь в никуда.

   И вот он, двадцатичетырехлетний парень, стоит в хмельной, прокуренной атмосфере бара «Монпарнас», насыщенной творческим электричеством. То и дело слышится треск разрядов – столкнулись разноименные полюса. Частые явления здесь – перепалка, перебранка, а то и мордобой на почве несогласия с мировоззрением собрата по перу, кисти или нотного ключа. Тут легко дают ценные советы, за которые в другом месте с тебя сорвали бы немало денег. Нужно только уметь слушать, брать все полезное и отбрасывать вздорное.

   Тут Джон узнал, что читателю, зрителю, слушателю интересны только ценности в основном ниже пояса, как то: яйца, член, грудь (женская), вагина, зад (любой) и все, что с ними связано. И еще кровь. Много крови! Реки крови! Океан крови!

   Если перечисленное выше присутствует в твоем произведении – успех тебе обеспечен.

   Параллельно с работой над романом Джон Кейн, неожиданно для себя написал рассказ в духе Джека Лондона. Про двух золотоискателей, которые нашли сумасшедшую золотую жилу. И как они возвращаются через зимний лес и снежные поля, как замерзают, борются с голодом и преследующими их волками. Как один из них – раненый по собственной глупости – погибает. Волки разрывают его на части. Остался от человека лишь небольшой клочок мяса. Его товарищ, корчась от презрения к себе, нанизывает этот кусок на шомпол от винчестера, и тупо глядя перед собой, поджаривает на костре, а потом ест человечину с не меньшим остервенением, чем волки.

   Все кончается в мистическом духе. Оставшийся в живых сказочно разбогател. Но призрак погибшего однажды вернулся и отомстил бывшему товарищу.

   Джону Кейну в своем первом рассказе удалось сочетать казалось бы сейчас уже не сочетаемое. Утолить читательскую жажду крови и сохранить дух романтики, который в современной литературе давно издох. А у него вот получилось. Чтобы бить наверняка, он начал рассказ с диалога. Это, как ему говорили профессионалы, сразу захватывает внимание читателя. А дальше уж от тебя зависит, сможешь ли ты поддерживать читательский интерес до ударной концовки рассказа, в которой вся соль.

   Когда рассказ был написан, вдруг выяснилось, что его надо отпечатать на машинке. До этого Джон не использовал технических средств, писал обычной шариковой ручкой «Бик» на листах почтовой бумаге с голубой каемкой, которую он покупал в ближайшем отделении почты. Выручила стриптизерша. У нее нашлась подруга, подрабатывающая печатанием на пишущей машинке, и которая брала за лист недорого. Отдав в надежные руки свое дитя, Джон приступил к самому главному.

   Прежде чем куда-то послать свой рассказ, он проанализировал конъюнктуру журнального рынка, в каких журналах, что печатают, каким темам отдают предпочтение. По его теме – приключения в духе Джека Лондона – больше всего подойдет журнал «Нэшнл джиогрэфик», решил Джон. Как раз там он прочитал в редакторских заметках, что журнал ищет новых авторов. Это было то, что надо. Правда, по тут же приведенному рейтингу, читатели «Нэшнл джиогрэфик» не очень жаловали мистику. А у Джона вся концовка именно мистическая. Но он решил, что все остальное реалистическое перетянет и вполне удовлетворит читателя, а главное, редактора.

   Три месяца спустя, после того как он отправил пухлую бандероль по адресу редакции (никаких Е-мэйлов, никаких электронных файлов, тогда не существовало, только старая добрая бумага), ему пришел большой конверт. Где заведующая литературным отделом журнала любезно сообщала «уважаемому мистеру Кейну» умопомрачительную новость, что его рассказ «Тайна сэра Генри Моррисона» будет напечатан в декабрьском, 12-м, номере журнала. Гонорар пришлют позднее.

   Сумасшедшая радость овладела им! Черт с ним, с этим гонораром, главное, главное-то – его напечатают в настоящем, профессиональном, с научным уклоном журнале. В одном старейшем, уважаемом журнале, экземпляры которого будут храниться в Библиотеке Конгресса США. Храниться вечно, пока существует человеческая цивилизация, пока Земля не обратится в прах. Только теперь он осознал, что сразу, одним махом обессмертил свое имя. Тем самым приобщился к великим.

   И это была правда. Получив журнал (два экземпляра), в самый канун Рождества как подарок, он прочитал на последней странице, в списке авторов за весь год, свою фамилию и имя – Кейн, Джон. Следующим, сразу за ним по алфавиту скромненько так шел – Лондон, Джек.

   Вот так, господа!

   Глава 6

   Но потом он совершил ошибку. Впрочем, вполне простительную для новичка, который не может сдержать радость первого успеха. Вдоволь налюбовавшись своим рассказом, напечатанном на глянцевых листах солидного журнала, а также иллюстрациями к своему рассказу (аж целых четыре штуки: блестят рассыпанные самородки золота, оскаленные морды волков выглядывают тут и там), Кейн стал носить его с собой и всем показывать, делая вид, будто случайно захватил журнал. Многих непризнанных гениев он сильно этим огорчил. И не только непризнанных, но и утративших былую силу писателей тоже. Один из них с горечью сказал: «А я так и не прорвался в „Нэшнл джиогрэфик“». А потом посоветовал: «Ты пошли туда еще».

   И вот тут произошел «СГЛАЗ». Когда Джон писал свой первый рассказ, он ни с кем не советовался, он был независим. Да, он прислушивался к высказываемым в баре мнениям и мотал себе на ус. Но все решал сам. И это было правильно. Но главное, никому ничего не выбалтывал. Он был замкнут по отношению к другим, и удача – пугливая дева – доверчиво прильнула к нему.

   А теперь, из мелкого чувства тщеславия, он раскрылся, и негативная энергия неудачников сразу испоганила всю его чистую ауру. Как ложка дегтя портит бочку меда. А здесь была не ложка, целые ведра черной-пречерной зависти, злобы, недоброжелательности. И его прямой путь к славе и признанию исказился. Но понял он это постфактум, когда было поздно и ничего нельзя уже было исправить.

   Он написал еще один рассказ, тоже с мистическим уклоном, отослал в «Нэшнл джиогрэфик», хотя чувствовал, что рассказ для географического журнала не совсем в тему. Можно сказать, что вообще не в их тему. Джон понимал, что делает глупость: как тупая подопытная мышка лезет в кормушку, где вчера лежало угощение, а сегодня бьёт током, – но остановиться не мог.

   И, конечно, получил отказ. Вернее, ничего не получил. Ни ответа, ни привета. Его просто проигнорировали, будто его имя никогда не стояло рядом с именем Джека Лондона на страницах их проклятого журнала. Вот так ему щелкнули по носу, поставили на место, которое он теперь заслуживает.

   После этой неудачи он опять залез в свою раковину, редко бывал в «Монпарнасе», больше гулял по городу, копил материал для романа. Он решил, что роман не будет похож на его рассказы, никакой мистики, что-нибудь этакое, подземное. Зря что ли он в свое время излазил, исползал вонючие закутки нью-йоркского метро. А там происходили встречи с очень колоритными личностями. Взять хотя бы того русского бродягу, его собрата по подземной жизни. Он хоть и был инвалидом на протезе, мог однако дать фору любому здоровому. Какие чудесные сказки он рассказывал про русское метро! Он вспоминал о нем, как о потерянном рае, где потолки украшает прекрасная мозаика, где в нишах стоят изящные статуи, не то, что местные обосранные закутки. Там полы выложены золотыми плитками, а не грязным заплеванным бетоном, как здесь, в Нью-Йорке. Там, в московском метро, колонны из полированного мрамора, а не ржавое, грязное железо с заклепками. Там огромные антикварные хрустальные люстры освещают шикарные платформы с яркостью бродвейских огней. Там уральские самоцветы и якутские алмазы сверкают на стенных панно. И там совсем, ну совсем нет рекламы...

   Понятное дело, ничему этому Джон не верил, но рассказы бродяги были так живы и интересны, что ХОТЕЛОСЬ верить.

   Шло время, а честно заработанный гонорар за первый рассказ не приходил. Неудача со вторым рассказом поубавила в нем великодушия. Разозлившись, Джон сел и написал письмо в «Нэшнл джиогрэфик» на имя главного редактора журнала. Буквально через неделю ему выслали чек на 50 долларов, а через какое-то время – еще один чек на ту же сумму. Итого: 100 баксов за рассказ о мешке с золотом. А писал он его без малого два месяца. Грузчиком в магазине и то больше заработаешь, думал Кейн. Но сойти с писательской трудной дороги он уже не мог. Ради заработка и чтобы больше было свободного времени для творчества, Джон устроился ночным сторожем в аптечный склад.

   Глава 7

   Однажды, как всегда гуляя по городу, Джон случайно забрел в запретный для белых город – Гарлем. То ли он не выспался. После ночной смены обычно чувствуешь себя словно с похмелья. То ли слишком задумался над судьбами героев своего будущего романа. Перейдя какой-то перекресток, он вошел в Гарлем незаметно, как люди иногда незаметно переходят из мирного времени в военное. Все был мир-мир и вдруг война. Почти как у русского графа Толстого. Приличные фасады домов разом как-то подурнели. Потянулись ряды низкоэтажных зданий из красного кирпича, окна с выбитыми стеклами смотрели на него черными гнилыми провалами, стены были изрешечены не то пулями, не то снарядами, словно здесь велись уличные бои.

   Когда Кейн осознал, что зашел в сумеречную зону, было уже поздно. Черные жители окружали его со всех сторон. На их лицах он не прочел ни одной доброжелательной улыбки. Старики, проходившие мимо него, произносили явные ругательства в его адрес. Мальчишки, даже самые малые и сопливые, задирали «проклятого белого». А уж когда его остановила группа молодых людей, похожих на бандитов, он основательно струхнул.

   – Куда хиляешь, снежок? – спросили его сурово люди с черными лицами.

   – Видите ли... – выдавил из себя Джон, в жалкой попытке оправдать свое здесь появление. Он не мог смотреть в эти жестокие глаза с фарфоровыми белками и отвел свой взор в сторону, бессмысленно уставясь в витрину жалкого магазинчика, возле которого его тормознули. И вдруг – о, чудо! Он увидел то, что подсознательно искал последнее время. Поэтому он, собственно, и оказался в этих кварталах, что именно здесь поблизости продавали некоторые вещи подешевке. Он давно хотел купить пишущую машинку, чтобы не платить лишних денег машинисткам. Но современные электрические машинки стоили очень дорого и были ему не по карману. Вот он и пошел в кварталы, где можно было купить подержанные вещи. И он-таки нашел, что искал. Он смотрел сквозь пыльное стекло витрины на старую механическую машинку, довольно-таки портативную, как утопающий смотрит на брошенный ему спасательный круг.

   Джон так все и объяснил парням. Надо говорить правду, был у него девиз. Правда она не подведет.

   – Значит, ты считаешь, что у нас тут только один хлам продают? – сказал главарь.

   – Он думает, что мы все здесь нищие! – подзуживал правая рука главаря – парень с косыми, как скрещенные клинки, зубами.

   Джон стал что-то лопотать про свою бедность, но участь его уже была решена.

   – За то, что ты посмел нарушить границу нашего государства... Эй, Сэмми! Что мы делаем с нарушителями наших священных границ? – спросил совета главарь у подошедшего к ним сопливого подростка.

   – Обрезаем яйца, – хриплым гортанным голосом сказал подросток, достал бритву и вытряхнул жуткое лезвие.

   У Джона от страха похолодело то, что хотели ему отрезать, но он нашел в себе силы протестовать:

   – Позвольте! Но мы с вами живем в одной стране, самой свободной стране мира!

   – Закрой пасть, белый ублюдок!.. – твердый палец больно воткнулся ему в грудь, и он, дернувшись, стукнулся головой о стекло витрины, к счастью, оно выдержало. – Запомни, белая моль...

   Из-за угла вывернул побитый «Шевроле» с коробкой мигалок на крыше. Джон с облегчением вздохнул, но быстро пришло разочарование. Патрульный «кар», в котором сидели два копа, разумеется, черных, проехал мимо. Полицейские демонстративно смотрели в другую сторону, делая вид, будто на противоположной стороне улицы происходит нечто интересное, хотя там была грязная пустота.

   – Запомни, белый, – опять начал черный бандит, после псевдолояльной паузы с копами, и Джон понял, что сейчас ему зачитают смертный приговор.

   Вдруг дверь открылась, и из магазина вышел, щурясь на белый свет, старый негр. Нос у него был приплюснут больше, чем предписывали расовые признаки, и в осанке тощей его фигуры сохранилась некая спортивность. Было видно, что в молодости он занимался боксом и по привычке считает себя сильным человеком, в соответствии с этими представлениями он и вел себя.

   – Вы что здесь устроили разборку возле моего магазина? – гаркнул он на парней, ничуть их не боясь. – Прочь! Прочь отсюда!

   – Я хотел у вас купить! – вскричал Джон, надеясь, что торгашеские чувства собственника все-таки перевесят расовые предрассудки, и оказался прав.

   – Что ты хотел у меня купить? – владелец магазина подозрительно уставил на него старческие глаза с красной окантовкой – следствие бессонных ночей.

   – Вот эту машинку, – Джон ткнул пальцем в витрину.

   – Заходи, – кивнул старик молодому белому, а парням бросил: – Прочь, здесь моя территория.

   Звякнул колокольчик, подвешенный к двери. И Джон обрадовался, что попал в надежное убежище. Правда, из него все равно придется выйти, но эту проблему будем решать позже, не сейчас. Сейчас можно передохнуть и осмотреться.

   Старик без лишней канители достал из витрины машинку, ибо это был единственный экземпляр, и повел покупателя к обшарпанному прилавку. Джон все же огляделся. Магазин представлял собой пародию на заведение торговли. В этих стенах, как призрак в склепе, покоился XIX век. И больше добавить тут нечего.

   – Вот, смотри... – старик сдул пыль с каретки и клавиатуры.

   Это был древний черный ундервуд вертикальной компоновки. Буквы были уложены под кругляши плексигласа, в некоторых местах замутненного до непрозрачности.

   – Механизм сделан на совесть, – нахваливал продавец, – его только смазать надо и он еще сто лет будет работать.

   Старик наобум забарабанил по клавишам, рычажки с литерами ударили по обрезиненному валику и так истосковались по работе, что торопились разом протиснуться в узкую направляющую щель и, конечно же, застряли там. Старик черной рукой со вздувшимися венами вернул буквы на место. Потом он, кряхтя, полез под прилавок, достал лист старой бумаги, подозрительно смятой, расправил её и попытался вставить в машинку, но не преуспел.

   – Позвольте? – ринулся Джон.

   Наконец лист вставился просто из жалости к Джону, тем более, что он делал это первый раз. Это как с женщиной – все не так получается и тогда она, стесняясь, вам поможет.

   Лента была сухой, и на бумаге буквы отпечатывались просто от механического воздействия. Нечто слепое, мало разборчивое.

   – Ленту купите в любом магазине канцелярских товаров, – поспешил сказать старик. – Подойдет.

   – Хорошо, я беру машинку, – сказал Джон. – Футляр есть у нее?

   – Обижаете! Конечно... – старик опять полез под прилавок и долго там возился, наверное, стирал пыль с коробки. – Вот держите.

   Он протянул картонную коробку с фанерным дном, обшитую коричневым дерматином. Джон осмотрел футляр и сказал: «О'кей, упакуйте её». Это тебя сейчас упакуют, говорили глаза старого негра, и тогда Джон понял, что он находится лишь в пародии на магазин, и никто ему паковать здесь ничего не будет.

   – Позвольте, я сам...

   – Нет, – сказал противоречивый негр, – Это моя работа. Вы думаете, мы тут бездельничаем?

   Подростковый бандит на секунду выглянул из-под старой личины.

   – Нет, что вы, я так не думаю, – отперся Джон, хотя именно так и думал. Он понял, что правда – хорошо, а жить – лучше.

   Старик поставил машинку на дно футляра, закрыл её крышкой (как крышкой гроба, подумал Джон), защелкнул замок и перевязал футляр пластиковой бечевкой, бывшей некогда цветной.

   Джон полез в карман за деньгами, уж лучше истратить их на эту машинку, чем отдать просто так бандитам.

   – Сколько с меня?

   – 25 баков, – рубанул продавец, как палач топором.

   У Джона дрогнуло сердце. У него было только двадцать с какой-то мелочью.

   – 15 долларов, больше никак... – Попробовал качнуть права Джон.

   – Коллекционный экземпляр. 20 и ни цента меньше, – сказал старик и выразительно посмотрел сквозь витрину.

   Там стояли бандиты, курили и непристойно ругались, дожидаясь беленького, чтобы снять с него шкуру и натянуть её на уличный барабан.

   – Согласен, – поспешно ответил Джон и выложил деньги на бочку, то есть на прилавок.

   При виде денег черное лицо продавца сразу покрылось испариной, будто неожиданно ударил стоградусный фаренгейт. Старик хищно сгреб клешней купюры чужого враждебного государства и указал безопасный выход через задний двор. Джон с машинкой (которая, сволочь, весила полтонны) под мышкой бросился в параллельный квартал. Через десять минут хорошего спринтерского бега, он опять оказался на мирной территории и уже не спеша пошел домой.

   Глава 8

   Наконец наступил судьбоносный год и решающий день, событие, которого он с трепетным волнением ждал и одновременно боялся – он взял папку с рукописью романа, отпечатанного на гарлемской машинке, и пешком отправился в ближайшее издательство. Сердце билось учащенно. Потом оно дало сбой, когда Джон отворил тяжёлую дубовую дверь вестибюля старинного многоэтажного здания на Перри-стрит.

   К нему тотчас бросился швейцар в мундире с золотыми галунами и в некогда белых хлопчатобумажных перчатках. На лице стражника цвета остывшего кофе блестели два ряда белых, как не растаявший сахар, зубов.

   – Вы куда, мистер?

   – В издательство, – небрежно бросил Джон и помахал папочкой перед носом швейцара, будто это был пропуск в VIP-зону.

   Как ни странно, это подействовало. Швейцар сделал движение туловищем, намекавшее на поклон, деликатно взял посетителя под локоток и проводил к лифту.

   – Седьмой этаж, – подсказал швейцар, помогая справиться с лифтом.

   – Благодарю, вы очень любезны.

   Лифт тронулся. Это был элеватор старой конструкции, навевавший тюремные ассоциации, ибо везде были

   раздвижные решетки и стальные сетки безопасности.

   На этаже издательства все было устроено так, что ворвавшийся с улицы террорист, если он с боем прорвется через швейцарскую, попадает в хитрую ловушку коридоров и непонятного назначения кабинетов с людьми, работающими на гремящих пишущих машинках. Пока он будет вести перестрелку с пьющими кофе охранниками, пыл его – разгромить приемную – окончательно угаснет.

   Джон сунулся в несколько дверей, поговорил с кучей ненужных людей, окутанных клубами табачного дыма, пока не нашел заветное. Вот она приемная. Ситуация ему сравнилась с приемной у Господа Бога. Сейчас все решится. «Быть или не быть?»

   – Вам назначено? – едва он переступил Рубикон, обратилась к нему секретарша, строго одетая женщина бальзаковского возраста. Не какая-нибудь короткоюбочная финтифлюшка. Она всё видела насквозь, как рентгеновский аппарат, с ней небрежность не прокатит.

   – Мне к мистеру Буллу... – пробормотал Джон и почему-то спрятал папку за спину, вместо того, чтобы её предъявить.

   – Я это поняла, потому и спрашиваю: вам назначено? Как ваше имя?

   Посетитель взял себя в руки, выпрямил спину и произнес:

   – Кейн, Джон.

   Выглядело это так, будто он представился: Бонд, Джеймс.

   – Очень приятно Мистер Кей Джонс...

   – Кейн – моя фамилия, а имя – Джон.

   – Ох, простите, не расслышала...

   Секретарша почувствовала свою вину, и этим стоило воспользоваться.

   – Я принес рукопись и хочу, чтобы... чтобы мистер Булл прочел её...

   – Ну зачем же утруждать такими пустяками самого мистера Булла... Ах, простите... ваша рукопись, конечно, не пустяк, но для этого у нас есть отдел рукописей. По коридору направо, потом налево, чуть прямо и резко влево. Охрана вам покажет...

   «Рукопись отдай лично в руки редактору, желательно, главному, самому, – наставлял Кейна лауреат „золотого пера“, когда начинающий писатель, по уже приобретенной дурной привычке, решил проконсультироваться с метром журналистики, встретившись с ним на крыльце их общего дома. – Если сдашь в отдел рукописей, там она и сгинет. Писульки твои отдадут на рецензию одному из бездарностей, несостоявшемуся писателешке, который подвизается у них на службе. Он, злобно потирая ручонки, капая горчицей с хот-дога, одним глазом пробежит по твоим, кровью написанным страницам. Потом вырвет из середины клок листов и оботрет ими свои сальные руки. Через три месяца или полгода тебе сообщат, что „Ваше замечательное произведение не заинтересовало наше говенное издательство, желаем успехов“. Хорошо, если вернут рукопись, а нет, – будешь снова машинку долбить, перепечатывая свой роман».