Текст книги "Завтра начинается вчера.Трилогия"

Автор книги: Владимир Контровский

* * *

Колонна «студебеккеров» шла по степному проселку. Трехосные «короли дорог», как называли солдаты эти мощные грузовики, трудолюбиво одолевали ухабы, волоча за собой семидесятишестимиллиметровые орудия «ЗИС3», покачивавшие в такт неровностям дороги своими длинными змееголовыми стволами. Четыреста шестьдесят первый отдельный артиллерийский дивизион первой мотострелковой бригады 1го танкового корпуса генерала Катукова выдвигался на боевые позиции.

Лейтенант Дементьев стоял на подножке, держась за приоткрытую дверь кабины, и с тревогой поглядывал в небо, раскаленное июньским солнцем. Над степью мутным пологом висело знойное колышущееся марево, растворившее горизонт, и изпод этого занавеса в любой момент могли выскочить самолетыкрестоносцы – немецкая авиация господствовала в воздухе. И еще – Павел испытывал очень странное чувство: ему казалось, что эту степь с ее пологими холмами и увалами он уже видел, видел, и не только видел. Он – или не совсем он? – сражался в этих степях, несся на лихом коне, и свист пыльного ветра в ушах скрадывал злой посвист вражьих стрел. И была сеча, и падали наземь кони и люди, и капала горячая кровь с узкого голубого лезвия…

«Перегрелся, – Павел вытер потный лоб тыльной стороной ладони. – Никогда я не был в этих местах – никогда! Родная деревенька Захаровка да Ленинград – вот и вся моя география. На таком солнцепеке свихнуться немудрено…».

Самолеты не появились – на этот раз обошлось, – и к вечеру дивизион занял оборону у деревни Жерновка, где уже окопались мотострелки. Второй батарее Дементьева достался центр, слева расположилась первая батарея лейтенанта Вилли Хацкевича, справа – третья батарея старшего лейтенанта Василия Власенко. Жара спала, равнина просматривалась далеко – все было тихо. «Ночь пройдет спокойно, – подумал Павел, – все начнется утром». И не ошибся.

Утром он еще раз проверил свою батарею, привычно – уже привычно, фронтовой опыт вошел в плоть и кровь молодого офицера, прикинул ориентиры – командиры орудий записывали данные мелом на щитах своих пушек, и доложил комдиву о готовности второй батареи к бою. Потом он вдруг заметил на стволе орудия божью коровку – оранжевый с черными пятнышками жучок неспешно полз по нагретому солнцем металлу, и глубоко плевать ему было на все дела мира людей, несмотря на то, что этот полыхающий мир мог мимоходом сжечь крошечную божью коровку, не обратив на нее ровным счетом никакого внимания.

«Будет… Будет… Будет…» – ритмично повторяло сердце.

А потом степь зашевелилась.

Павел поднял к глазам бинокль и обомлел.

…На него катилась лавина всадников – Дементьев различал скуластые лица, узкие глаза, рты, раззявленные в воющем крике. Над войлочными шапками конников молниями взблескивали изогнутые клинки, маленькие косматые лошадки подымали тучу пыли; коегде среди конной орды темными глыбами ползли кибитки, слегка покачиваясь с боку на бок…

Лейтенант оторвался от бинокля, потряс головой и протер глаза. «Или я схожу с ума, или… Да что же это за местато такие?». Но когда он снова приник к окулярам, то уже не увидел дикой степной конницы – на них тремя цепями шла немецкая пехота; перед ней позли, поутиному переваливаясь и кивая орудийными стволами, десятка полтора танков.

И не мог понять комбатдва Павел Дементьев, что за видение промелькнуло перед ним: на миг выпавшие откудато из безвременья призраки давно истлевших степных воинов, веками налетавших на Русь, мираж или просто самая обычная галлюцинация, рожденная обостренным сознанием человека, в очередной раз стоявшего на грани бытия и небытия? Или же это было чтото такое, о чем простой крестьянский сын Павел не имел ни малейшего представления? Но размышлять над ирреальным ему было уже некогда – воздух над древней степью застонал и завыл, раздираемый в лоскуты летящей сталью, начиненной тротилом.

Немецкая пехота шла в полный рост, спокойно и самоуверенно. Цепи выдерживали равнение; в бинокль было видны закатанные по локоть рукава мундиров, стволы прижатых к животам автоматов, из которых выпархивали желтые светлячки пламени, и даже сигареты в зубах солдат.

– Хорошо идут, сволочи… – негромко произнес ктото из батарейцев.

«Да, – подумал Павел, – почти как в фильме «Чапаев», который мы, ленинградские мальчишки, смотрели десятки раз».

Передний край взорвался огнем. Стреляло все: винтовки, пулеметы, батальонные «сорокапятки», противотанковые ружья и минометы. Артиллеристы по приказу начальника штаба дивизиона Мироненко разделили цели: на долю батареи Дементьева выпала дуэль с шестиорудийной немецкой батареей, выкатившейся на холмы изза спин атакующей пехоты.

– Паша, не осрамись, – прозвучал в трубке голос Мироненко. – На тебя вся Россия смотрит!

Вообщето по правилам стрельбы сначала полагается пристреляться одним орудием, взять цель в «вилку», а уж потом вести огонь на поражение всей батареей. Но сейчас вопрос стоял «Кто кого?»: немецкие пушкари не хлопали ушами, а в бинокль лейтенант рассмотрел, что вражеская батарея состоит из новых длинноствольных орудий «PaK40» – опасный противник. Павел уже наловчился бить на поражение всей батареей без пристрелки, и чутье подсказывало: если промедлишь, то…

На занятой немцами высотке вспухли четыре разрыва – первый же залп лег в цель. Снаряды летели, опережая секунды, и бой был выигран «всухую»: немцам удалось откатить за бугор всего одно орудие.

…А потом лейтенант Дементьев потерял счет времени и ощущение реальности всего происходящего. Он стрелял по черным крестатым танкам, пропалывал шрапнелью немецкую пехоту, уже коегде дорвавшуюся до рукопашной, гасил огрызавшиеся немецкие пушки и не заметил, как наступил вечер.

Они выстояли – в этот день Зверь не продвинулся на восток ни на шаг.

* * *

Бои шли одиннадцать дней. Села Огрызково, Бобраки и Новая Жизнь переходили из рук в руки, пока от них не остались только обгорелые бревна, сиротливо торчавшие среди курящихся дымом воронок. С обеих сторон била артиллерия, и волна за волной налетали немецкие самолеты, сбрасывавшие вперемежку с бомбами продырявленные железные бочки, издававшие при падении истошный вой.

События этих дней слились для Павла в пеструю ленту кинохроники, из которой в память врезались лишь отдельные яркие кадры, словно выхваченные ножницами.

Он помнил, как они разнесли немецкую полевую кухню – в сорок втором немцы еще воевали по расписанию, педантично делая перерыв на обед. Вот в один из таких перерывов батарея лейтенанта Дементьева и накрыла полевую кухню, укрывшуюся в лощине, отследив ее по цепочкам солдат с котелками. Шрапнельный десерт пришелся немцам явно не по вкусу – они шустро побежали из оврага, живо напомнив Павлу ошалевших клопов, которых они с матерью травили однажды в своей ленинградской коммуналке.

Он помнил, как они подавили немецкую батарею, замаскировавшуюся за домами полуразрушенной деревеньки. Дементьев засек ее в стереотрубу по голубоватым дымным кольцам, взлетавшим над стволами укрытых оружий, и щедро нашпиговал цель фугасными снарядами. Потек черный дым, полыхнуло желтое пламя, а затем изза домов вынеслись кони, запряженные в артиллерийский передок. Следующий снаряд угодил прямо в упряжку, гулко громыхнуло, и высоко в небо взлетела лошадиная нога, дергавшаяся и сгибавшаяся в коленном суставе, словно оторванная ножка кузнечика или лапка паучкакосиножки.

И он помнил, как сосредоточенно работали его солдаты: именно работали – так, как они привыкли работать в поле или в заводском цеху. Они делали свою воинскую работу когда молча, когда с матерком или солеными шутками, но без напыщенных лишних слов, кидая в казенники унитары словно дрова в печь, в которой горело пламя войны. И умирали они тоже молча, оседая на землю и пачкая станины орудий кровью из вен, рассеченных осколками чужого железа.

А на двенадцатый день выяснилось, что бригада дерется в полуокружении: корпус Катукова и соседний 16й танковый корпус генерала Павелкина понесли во встречных боях большие потери и под нажимом противника отходили на восток. И первая мотострелковая бригада была оставлена прикрывать отход с приказом продержаться хотя бы сутки – то есть брошена на съедение, чтобы дать танкистам возможность отойти и отдышаться.

Под вечер батарея Дементьева осталась без пехотного прикрытия, и теперь уже молодому командиру, которому не исполнилось еще и двадцати одного, самому пришлось применить на практике жестокое арифметическое правило войны: потерять целое хуже, чем часть целого.

– Приказываю: орудиям один, два, три немедленно сняться и занять позицию южнее Жерновки. Командиру четвертого орудия сержанту Пампейну и наводчику Богатыреву – оставаться на месте и прикрыть отход батареи!

– Есть!

– Продержитесь полчаса, ребята, – добавил Павел, глядя на черные от копоти и грязи лица батарейцев, – и тоже отходите. Мы будем вас ждать на новой огневой позиции – там, за деревней.

– Есть, командир, – ответил сержант. – Сделаем…

Днем прошел дождь, глинистые бока увалов и дорога раскисли. Машины с пушками на прицепе шли медленно – от увязания их спасали только цепи на колесах. Проскочив Жерновку и установив орудия, Дементьев глянул на часы: прошло уже пятьдесят минут, а четвертое орудие так и не показывалось. Следуя суровой логике войны, комбат мог бы уже спокойно списать эту пушку в безвозвратные потери – за холмами гремело, – но он почемуто не смог так поступить. Вместо этого лейтенант, передав командование батареей своему заместителю, посадил в «ЗИС5» десяток бойцов и отправился обратно – туда, где остались его бойцы.

На полдороге на них коршуном свалился «мессер». К счастью, летчик промахнулся – пропахал огнем обочину, свечой взмыл вверх и исчез в небе. А через пару километров они увидели машину, по оси застрявшую в луже, и отцепленную от нее и приведенную в боевое положение пушку – ту самую, четвертую. Возле орудия стоял наводчик Богатырев с двумя противотанковыми гранатами в руках, а весь остальной расчет, матерясь и меся сапогами грязь, тщетно пытался вытащить свою безнадежно увязнувшую пушку.

– Цепляйте орудие к тягачу! – крикнул Павел солдатам, а сам, оглядевшись, побежал к невысокому холмукургану, возвышавшемуся метрах в ста от дороги. Немцы были гдето рядом, он это чувствовал, и появись они в пределах прямой видимости, его артиллеристов они прихлопнут играючи.

Вершину кургана сабельным шрамом рассекал глубокий окоп; вокруг валялись каски, противогазы, винтовки. А в окопе лежали трупы наших солдат, которых при отступлении не успели похоронить, – в воздухе плыл приторный запах разлагающейся человеческой плоти. В глаза Дементьеву бросился крест, выложенный из стреляных гильз, вдавленных в мягкую земляную стенку окопа. «Бог спас» – припомнились лейтенанту слова ездового Тимофеева. «Наверно, ктото из них, – подумал Дементьев, глядя на лица солдат – на черепа, обтянутые мертвой почерневшей кожей, – выложил этот крест, почуяв смертный час, и шептал молитвы костенеющими губами. Тоже надеялся, что бог его спасет – да, видно, не спас… Хотя, может быть, он и выжил – ранен был и вывезен в тыл, или отошел со своими. Но я об этом никогда не узнаю…».

С трудом оторвавшись от зрелища открытой братской могилы, Павел посмотрел в степь и вздрогнул: на высотку шли немецкие танки – до них было километра два, не больше, – за ними маячили автоматчики.

До своих машин Павел добежал с рекордной скоростью. Второй «ЗИС» уже выволок из грязи застрявшую машину, и расчет уже прицепил к ней многострадальное орудие.

– Гони! – заорал Дементьев, вскакивая на подножку. – Жми давай!

Лейтенант уже слышал рычание танковых моторов, и холодили спину чужие глаза, глядящие через прицел.

– Танки за холмом! Погоняй свои лошадиные силы, пока из нас тут мелкий винегрет не сделали!

«Как там говорил Суворов? Глазомер, быстрота, натиск и… нахальство».

Изпод колес летели фонтаны грязи, веером ложась по обочинам. Павел оглянулся – второй грузовик несся следом, подпрыгивая на ухабах, и прицепленное к нему орудие при этом всякий раз кивало стволом, словно одобряя – мол, правильно, не дрейфь, проскочим.

Петляя по лощинам, обе машины проскочили под самым носом у выползавших на дорогу немецких танков. Бог не выдал, свинья не съела – несколько снарядов, выпущенных вдогонку «ЗИСам», разорвались далеко позади.

– А ты человек, командир, – негромко сказал Богатырев, стирая пилоткой ошметки грязи, испятнавшие его лицо, – не бросил нас. Я уже думал – придется подрываться…

* * *

В начале войны в Красной Армии не было штрафных батальонов – они появились позже, в сорок втором, после выхода знаменитого приказа «номер 227». А до того солдат и офицеров, осужденных военным трибуналом за различные проступки и преступления и не приговоренных к расстрелу, просто направляли в обычные воинские части «под надзор» и «для искупления вины», причем офицеров, как правило, разжаловали до рядовых. Именно из таких людей и был составлен расчет четвертого орудия второй батареи – расчет, который в дивизионе называли «бандитским».

В этом расчете собрались разные люди с разными судьбами. Наводчик Богатырев, сухощавый мужчина лет тридцати пяти, прибыл сюда в черной куртке танкиста со следами сорванных трех «кубарей» – знаков различия политрука. На вопрос Павла – как, мол, дошел ты до жизни такой? – он поначалу ответил «долгая история, командир», но потом рассказал. Богатырев служил в танковой дивизии комиссаром батальона и встретил войну 22 июня сорок первого года на западной границе. Дивизия отступала, неся огромные потери, и когда от нее остались рожки да ножки, дивизию расформировали. Уцелевших солдат и сержантов раскидали по другим частям, а офицеров направили в резерв в город Горький, где они ждали отправки на фронт. Ждали неделю, две недели, месяц – тишина. Денег поднакопилось, и Богатырев с приятелем – разумеется, тайком от начальства, – махнули в Москву кутнуть. Кутнули они славно, но тем временем нежданнонегаданно стряслась проверка. Отсутствие доблестных гусар в части было немедленно обнаружено, и по возвращении в Горький оба попали под трибунал. Не мудрствуя лукаво, трибунал влепил каждому по десять лет тюрьмы – по году за каждый день гулянки – с заменой отсидки «искуплением вины на фронте».

Командир расчета Михаил Пампейн родился в Прибалтике и мечтал стать моряком, но судьба привела его в танковые войска. Там его приметил комиссар танковой бригады и взял к себе ординарцем. Бригада отступала, теряя людей и технику, и в итоге комиссар струсил и приказал Михаилу отстрелить ему палец, чтобы попасть в госпиталь. И Пампейн выполнил приказ: взял карабин и выстрелил. В госпитале факт «самострела» установили – дознание, трибунал, приговор. Комиссар получил свое, а заодно пострадал и Михаил – за соучастие.

Остальные бойцы расчета были самыми настоящими уголовниками. Когда началась война, все они подали заявления в ЦИК с просьбой направить их на фронт. Лидерами этой блатной компании являлись воры Коваленко и Волошин – матерые мужики, битые и мытые во всех щелоках и достигшие веса в блатной иерархии. Дементьев не понимал, что заставило их пойти на фронт: конечно, лагерь – не сахар, но и фронт тоже не рай земной. На прямой вопрос комбата Коваленко сначала ответил так: «А я немецкого языка не знаю – как я буду работать по специальности, если немец возьмет верх?», а потом посерьезнел и сказал, кивнув на запад: «Оттуда ползет такое, что всем нам будет полный атас, будь ты хоть ученый, хоть рабочий, хоть вор. А я этого не хочу, командир».

А Волошин высказался еще прямее: «Ради нашего верховного пахана и его кодлы я бы и с нар не слез, но за нашу землю крови не пожалею – не буду лагерную шамовку жрать, пока ее другие обороняют». Сказал – и в упор посмотрел на Дементьева своими черными пронзительными глазами, понимая, что за такие слова можно попасть под расстрел. Однако Павел не стал никому передавать слова уркагана – он и сам, несмотря на свой невеликий жизненный опыт, видел: не все так славно в России. А на смертной черте фронта слова и дела человеческие имеют совсем другой вес и смысл, нежели в мирной жизни, и если тот, кто стоит с тобой рядом под огнем, тебе доверяет, это дорого стоит. К тому же лейтенант уважал Волошина за его неподдельную отвагу: Волошин сам попросился в разведку и действовал там дерзко и умело. Волошин был общителен, и от него Павел узнал многое о лагерной жизни – из того, о чем не писали в газетах. В колонии «за хорошее поведение» Волошин был расконвоирован и обслуживал семьи «врагов народа» – приносил воду и дрова семье Тухачевского, видел его жену Нину Евгеньевну и красавицудочь Светлану. «Зайду я к ним, – рассказывал Волошин, – а она сидит перед зеркалом и волосы расчесывает. Они у нее длинные были, шелковистые, как у русалки. Нет, не понимаю я – ну, расстреляли самого маршала, а бабто его за что мытарить? Не полюдски это».

Дементьев не любил, когда его четвертый расчет называли «бандитским»: он видел, что все эти люди воевали честно: лучше многих «идейных», умевших красиво говорить правильные слова о любви к «социалистической Родине». И лейтенант оставил этот расчет прикрывать отход батареи не потому, что ему не жаль было пожертвовать «бандитами», а потому что знал – расчет выполнит приказ и не побежит. Так оно и вышло – артиллеристы «четверки» огнем заставили немецких автоматчиков залечь в двухстах метрах от орудия, а затем, воспользовавшись передышкой, быстро прицепили пушку к тягачу и отошли. А вернулся он за ними потому, что не мог бросить своих воинов, выполнивших свой долг.

ГЛАВА ПЯТАЯ. В СТЕПЯХ ПРИДОНЬЯ

 
Тихий Дон… Казачие станицы,
Cрезанный откос береговой
Шелестят истории страницы,
Пахнут дымом и степной травой…
Тяжесть кольчуги ложится на плечи,
Вьется змеей половецкий аркан,
Крылья сложил и прицелился кречет,
Плещется боль окровавленных ран
Испить шеломом воды из Дона,
О край степи копье переломить,
КнязьИгоря полки идут изгоном
Течет неспешно летописей нить
Тихий Дон… Лихие атаманы
Горячат нагайкою коней,
Янычаров блещут ятаганы,
Гул орудий чаще и плотней…
Громом пищалей камыш потревожен,
Пенят волну боевые челны,
Сабли забыли убежища ножен,
Кубки янтарною влагой полны
Мятежны духом сыны России,
На каждый век приходится смутьян
Горячей кровью плаху оросили
Кондрат Булавин, Стенька, Емельян
Тихий Дон… Стучится век двадцатый,
Лихолетий полоса и смут
Рвут шрапнели курени и хаты,
Пули сеют и клинками жнут…
Сотня из яра выходит наметом,
Кони теряют своих седоков,
Плавятся в злобе стволы пулеметов
Новые записи в книгу веков
От тех пожарищ чадят уголья,
И тянет дымом выжженных жилищ,
И ноет сердце застарелой болью:
Кто прав тогда был, кто остался нищ?
 

Речка Сухая Верейка своему названию не соответствовала: ее поросшие камышом берега были заболочены. Когдато здесь в изобилии водилась всякая водоплавающая птица и прочая живность, но война спугнула птиц с насиженных мест – они улетели, предоставив людям играть на берегах Сухой Верейки в смертельную игру под названием «война». И люди играли, перекатывая по болоту полуторатонные орудия, перебрасываемые с одного танкоопасного направления на другое.

Дементьев навидался всякого, но июльские бои на Дону запомнились ему как самые ожесточенные за все четыре года войны. Армейская группа «Вейхс» упорно рвалась к Дону, стремясь переправиться на его левый берег, а противостоявшие ей советские войска не только оборонялись, но и пытались перейти в контрнаступление. В результате все свелось к взаимному перемалыванию сил: противники схлестывались, усеивая степь трупами солдат и остовами сгоревших танков, отходили, получали пополнение и снова сходились. Катуков, мастер танковых засад, наносил наступающим немцам серьезные потери, но появлялись «Ю87» – «лаптежники», как их называли за обтекатели неубирающихся шасси, – и сравнивали счет. Немецкая авиация буквально ходила по головам, стаи «мессершмиттов» и «юнкерсов» непрерывно висели в воздухе и сводили на нет любой успех наших танкистов, а «сталинские соколы» появлялись в небе редко и в небольшом числе. Катуков теребил всех, кого мог, требуя прикрытие с воздуха, однако его 1й танковый корпус не получал больше десятка истребителей, которых никак не хватало для надежного «зонтика».

И обильно лилась в донских степях русская кровь…

* * *

Над полем стлался дым – там горели шесть немецких танков, но изза холмов ползли и ползли новые, и мелькали за танками горбатые от заплечных ранцев фигуры немецких автоматчиков.

На переправе через Сухую Верейку мотострелковая бригада 1го корпуса Катукова угодила под массированный авианалет и понесла большие потери, а танки попали на мины – правый берег реки представлял собой сплошное минное поле. Немцев потеснить удалось, но они быстро оправились и контратаковали, стараясь загнать русских в реку. Подтянувшийся артдивизион с ходу вступил в бой: немцев надо было сдержать до подхода танков второго эшелона.

Немцы шли и шли. Горели земля и небо, густые облака пыли, поднятой разрывами снарядов и мин, заволакивали все вокруг. Батарея Дементьева стреляла, не считая снарядов – их щедро подкидывали артиллеристам танкисты, чьи машины вышли из строя, не успев расстрелять запасные боекомплекты. Пространство и время, перевитые грохотом орудий и лязгом стали, слились перед глазами Павла в сплошную огненную карусель. Временами ему казалось – все, конец, раскаленные докрасна стволы пушек вотвот начнут разваливаться на куски, а его усталые батарейцы, едва успевавшие в короткие минуты затишья запить ржавый сухарь глотком теплой воды из фляги, без сил лягут на землю. И поэтому он даже не сразу поверил своим ушам, услышав позади огневой позиции батареи рычание танковых моторов.

«Наши, – с облегчением подумал лейтенант. – Наши! Ну, гады, теперь держитесь!».

Однако радость была преждевременной – не успели подоспевшие танки развернуться в боевой порядок, как откудато с визгом понеслись немецкие снаряды. Вспыхнула одна «тридцатьчетверка», другая, третья – танковая атака захлебывалась. «Откуда они бьют? – лихорадочно соображал комбат, шаря биноклем по затянутому дымом полю. – Где, где притаились эти противотанковые «змеи»? Ни лесочка, ни кусточка – голая степь кругом. Но ведь бьют, сволочи, да еще как метко…».

Он попытался связаться с выдвинутым вперед наблюдательным пунктом батареи – может, они чтонибудь видят? – но полевой телефон молчал: как всегда, связь оборвалась в самый неподходящий момент.

– Селиванов! – крикнул он, найдя глазами сержантасвязиста.

– Есть, товарищ лейтенант!

– Дуй на энпэ, проверь линию. Связь, сержант, связь! Видишь, что творится? – он показал на горящие танки. – Давай связь!

Связист, пригибаясь и поминутно приникая к земле, бросился выполнять приказание и пропал. Минуты тянулись, летели немецкие снаряды, загорелся четвертый танк, а связи все не было. Наконец Селиванов вернулся и, пряча бегающие глаза, доложил, что заблудился и не смог добраться до наблюдательного пункта.

И тут Павел не выдержал – прорвалось многочасовое напряжение. Он развернулся, молча врезал Селиванову в ухо и выдохнул яростно:

– Иди снова! И если не будет связи, лучше не возвращайся!

Сержант исчез, будто сдутый ветром, а у огневой позиции батареи резко затормозил, лязгнув траками, легкий танк «Т60».

– Браток, – прохрипел высунувшийся из люка капитантанкист, – сделай чтонибудь! Комбриг по радио орет «Наступайте!», а как? Горим, как шкварки! Заткни ты эту батарею, Христомбогом прошу!

«Где бы я сам поставил орудия? – прикидывал Павел, снова и снова вглядываясь в степь. – А вон там, возле вон тех бугорков, похожих на бородавки. Танки попали под огонь в лощине, а оттуда она видна как на ладони». И вдруг он отчетливо ощутил себя немецким офицером в мышиного цвета мундире, стоящим возле своих орудий там, между холмовпрыщей, и подающим лающие команды своим артиллеристам. Теперь комбат не сомневался: вражеская батарея именно там, где он и предполагал.

И уже через пару минут, внимательно присмотревшись, лейтенант увидел между этих проклятых бугорков приземистый силуэт немецкой противотанковой пушки, сливавшийся с выгоревшей степью.

– По батарее, фугасным, буссоль… уровень… прицел… трубка… веер параллельный, батарея, залпом, один снаряд, огонь!

Они проутюжили бугры беглым огнем так, что там не осталось ничего живого. Во всяком случае, немецкая батарея заткнулась и больше не подавала признаков жизни.

А через несколько дней, во время краткого перерыва между боями, к Павлу подошел Богатырев и сказал негромко, отозвав Дементьева в сторонку:

– Дело у меня к тебе, командир. Вот, почитай, – с этими словами наводчик протянул комбату небольшой листок помятой бумаги.

Бумажный клочок оказался докладной запиской на имя старшего лейтенанта Рябкова, офицера фронтовой контрразведки, подписанной «Черным». И в записке сообщалось, что командир второй батареи 461го артиллерийского дивизиона лейтенант Павел Дементьев применяет рукоприкладство по отношению к своим солдатам, что является недопустимым для советского офицера.

– Откуда это у тебя? Кто этот «Черный»? Знакомый почерк…

– Селиванов. Он вчера ровик копал для телефонного аппарата; я подошел, попросил закурить. А он мне и говорит: «Возьми в моей шинели, там у меня кисет, вон она, шинель». Я полез в карман за кисетом, а оттуда и выпади это сочинение. Так что остерегись, комбат. Сам знаешь, как у нас судьбы ломают: был человек – и нет его.

Это Павел знал, как знал и то, что особисты не столько ловят немецких шпионов, сколько выискивают крамолу среди своих. И вот этого он понять не мог. Дементьев считал, что если хочешь проверить человека, то дай ему винтовку, посади в окоп и посмотри, как он будет себя вести, когда на него пойдут танки. А дознаваться, что мать рядового Иванова в империалистическую войну была медсестрой, выхаживала в госпитале раненых офицеров, ставших потом белогвардейцами, и тем самым обвиноватила перед Советской властью весь свой род до седьмого колена – это бред. И поэтому Павел предпочитал не пересекаться с особистами: у него своя работа, у них – своя. Однако на сей раз он пошел к Рябкову и отдал ему «сочинение», коротко пояснив, как было дело, и предоставив контрразведчику самому разбираться со своим незадачливым «сотрудником».

Внешне Дементьев своего отношения к Селиванову не изменил, но про себя решил, что пристрелит его на месте, если тот еще хоть раз не выполнит боевой приказ. И связист это словно почувствовал, и старался не попадаться комбату на глаза.