Текст книги "Завтра начинается вчера.Трилогия"

Автор книги: Владимир Контровский

* * *

Двадцатого апреля дивизия Кеневича вышла к северным пригородам Берлина, к Ораниенбургу, расположенному километрах в тридцати от столицы Тысячелетнего Рейха. Мост через небольшую речку был взорван, и дивизион «катюш» остановился, ожидая, пока саперы наведут переправу. Они уже начали забивать сваи и сооружать настил, но Павел, оценив объем и скорость работы и прикинув время, понял, что его дивизион может немного передохнуть. Боевые машины загнали в ближайший лесок – немецкие самолеты нетнет, да и появлялись еще в воздухе, – а Дементьев с группой офицеров устроился под солнышком, на полянке, откуда хорошо был виден восстанавливаемый мост.

Однако насладиться отдыхом на природе им не пришлось. «Юнкерсы» не прилетели, зато к переправе на кавалькаде из десятка шикарных автомашин пожаловало очень высокое начальство: военный министр Польши, он же командующий польскими войсками пан РоляЖимерский собственной персоной. Министр был в кожаном пальто и в конфедератке и маршальскими знаками отличия. За главкомом повалила его свита: адъютанты, штабники всех мастей, порученцы в блестящих чистеньких мундирах с аксельбантами, несколько молодых паненок в офицерской форме. Одна из них была личным врачом маршала, другая личным секретарем, остальные неизвестно кто, но тоже личные, и все очень красивые.

К маршалу колобком подкатился с докладом Кеневич. Министр подал комдиву руку, и они начали о чемто беседовать. Павел наблюдал за этой сценой с неким отстраненным интересом, полагая, что главком прибыл для личного руководства боевыми действиями. Но Дементьев ошибся: министр приехал, чтобы лично наградить самых достойных. Пяти минут пребывания на фронте было явно недостаточно для их выявления, и тогда РоляЖимерский потребовал от Кеневича список героев. Недолго думая, генерал назвал всех, кому повезло в этот момент оказаться рядом с ним у моста, в основном своих штабных офицеров. Адъютант почтительно подал список главкому, и тот начертал на нем краткое «Наградить».

А затем министр оставил свиту и в одиночку направился к полянке, где отдыхали офицерыэрэсники. Павел насторожился – встреча с любым начальством, особенно высоким, всегда чревата непредсказуемыми последствиями – и быстро оглядел своих офицеров: все ли в порядке? Те тоже подтянулись, следя за приближающейся фигурой маршала. Но министр не дошел до полянки: он остановился у ближайших кустов, огляделся по сторонам, оросил кусты сверкающей струей и как ни в чем не бывало пошел обратно, к ожидавшей его свите.

– Товарищи офицеры, – торжественно провозгласил Павел, сдерживая смех, – мы с вами стали свидетелями исторического события. Сегодня, двадцать первого апреля тысяча девятьсот сорок пятого года, военный министр Польши РоляЖимерский лично «освятил» кусты в непосредственной близости к фронту, на вражеской территории, внеся тем самым весомый вклад в победу!

Все дружно рассмеялись, а комбат Виленский глубокомысленно изрек:

– Кто какой вклад может внести, тот такой и вносит…

* * *

– Товарищ капитан, – взмолился командир транспортного взвода, – вы бы стреляли побольше! У нас снарядов и так под завязку, у моих машин от перегруза колеса враскорячку, а из тыла все везут и везут!

Снарядов действительно было немеряно. Дивизион без сожаления сыпал их по любой цели, и приходилось даже сожалеть, когда заявок на «поддержку огоньком» не поступало. А такое случалось – немецкая оборона была сломана, враг бежал, и русские танки и пехота шли вперед без помех. Немцы отступали по шоссейным дорогам, и дороги эти были забиты – уже не беженцами, а колоннами войск. Русские штурмовики яро клевали эти колонны с воздуха, и тогда немцы разбегались по лесам и просачивались на запад мелкими группами, тревожа тылы наступающих, – на шоссе то и дело происходили стычки с остатками разбитых частей вермахта, фольксштурма и даже с охранниками тюрем и лагерей.

Изучая карту, Павел обратил внимание на перекресток двух дорог – рокада и шоссе на Берлин сходились тут почти под прямым ушлом. Никаких данных о наличии немецких войск на перекрестке не было, но перед глазами Дементьева на фоне карты вдруг возникли, как на экране кино, танки и машины, которые – он знал это совершенно точно! – гигантской пробкой забили весь перекресток. «А вдруг там гражданские?» – подумал комдив, борясь с соблазном шарахнуть по такой заманчивой цели всем дивизионом, и услышал знакомый призрачный голос: «Там нет женщин и детей, воин, – там только солдаты, слуги Зверя: много солдат. Убей их!». И капитан Дементьев отдал приказ готовиться к залпу.

А полутора часами позже дивизион «РС», следуя за наступающими частями, прошел через этот перекресток, и Павел увидел последствия своего удара.

Перед ним была страшная картина сплошного разрушения. Наитие не обмануло, и голос ведуна сказал правду: удар дивизиона пришелся по скоплению немецких войск. Лес и дома небольшой деревушки горели пышными огненными гирляндами, скопившиеся на перекрестке несколько сот машин, орудий, минометов, повозок, броневиков были разбиты, разбросаны взрывами по всей дороге и по ее обочинам и горели черными кострами. Дымилась и плакала развороченная взрывами земля, выжженную траву покрывали длинные черные полотнища вырванной земли. На шоссе и в поле лежали в самых невероятных позах обгоревшие, обезображенные трупы, много трупов. Многие из бойцов дивизиона впервые увидели, что творят реактивные мины, и молчали, пораженные увиденным, – им, много раз стрелявшим по врагу, редко приходилось видеть пораженную цель вблизи и воочию, да еще вскоре после стрельбы. На перекрестке в пробке из встречных колонн застряли сотни машин и тысячи солдат и офицеров, и реактивные мины накрыли их внезапно: немцы, не ожидая огневого налета, не успели ни укрыться, ни даже рассредоточиться. «Залп дивизиона «катюш», – подумал Дементьев, – это Страшный Суд, кара небесная, от которой на открытом месте никому нет спасения».

А когда двадцать второго апреля 4я дивизия взяла Ораниенбург и освободила лагерь смерти Заксенхаузен, Павел и другие офицеры дивизиона, побывав в этом лагере, увидев его узников и узнав, что тут с ними делали, лишний раз убедились в том, что вправе вершить земной суд над нелюдью, способной на такое.

* * *

Близилась победа, но война продолжала собирать свою кровавую дань – немецкий осколок настиг Василия Полеводина. Его ранение, к счастью, оказалось не смертельным, но Вася, прощаясь с Дементьевым, чуть не плакал, сожалея, что так и не дошел до Берлина. А Павел жалел, что потерял боевого товарища, а также о том, что не взял у Полеводина адрес. На фронте не принято было обмениваться адресами – плохая примета. Если дашь комуто свой адрес, значит, скоро тебя убьют, и твой друг сообщит об этом твоим родным.

Двигаясь к Эльбе, заночевали в очередном взятом поселке. Кеневич и артиллеристы разместились в большом каменном здании: генерал со своим штабом занял одно крыло дома, а в другом крыле расположились управленцыэрэсники Дементьева и штаб артиллерийского полка 4й дивизии. Полком этим командовал полковник Расков – муж знаменитой летчицы Марины Расковой, Героя Советского Союза. Дивизион «катюш» шел бок о бок с полком Раскова две недели, Павел успел подружиться с полковникомартиллеристом, оказавшимся умным и душевным человеком, и был рад такому соседству.

– Вы ведь уже знаете, – сказал ему Расков, когда они, пользуясь минутой затишья, пошли вечером прогуляться по тихим улицам немецкого поселка, – что Марина командовала полком легких ночных бомбардировщиков и погибла еще в январе сорок третьего. У нас есть дочь, ей всего пять лет, и я по ней страшно соскучился. Вот кончится война, я приеду домой и скажу: «Здравствуй, доча, я вернулся! Пойдем гулять – война кончилась, уже не стреляют».

Погуляв и поговорив о том, как хорошо будет жить после войны, они разошлись по своим комнатам – война еще не кончилась, и завтра обоих ждал очередной трудный день. Дементьев прилег на койку, не раздеваясь, только снял сапоги, ослабил ремни и расстегнул гимнастерку. Из открытого окна пахло сиренью, тишину нарушали только шаги часовых, и Павел уснул.

Проснулся он от сильного грохота и от кирпичной пыли, лезущей в ноздри. В доме суетились и бегали офицеры; ктото, прихватив автомат, выпрыгнул в окно. Кеневич кудато пропал (вскоре он обнаружился в соседнем доме – стоял у телефона без кителя и матерился в трубку); полдома было разрушено, изпод развалин вытаскивали убитых и раненых. Все уже ожидали атаки немцев, но ее не последовало. В дом попал одинединственный шалый снаряд – наверно, какойто немецкий наводчик то ли от злостиотчаяния, то ли залившись шнапсом, выпалил наугад в ночную тьму.

Последним из дома вынесли полковника Раскова. У него была разбита голова – он умер сразу, не мучаясь. «Вот так, – подумал Павел, глядя на мертвое тело командира полка. – Его маленькая дочка уже никогда не услышит отцовское «Я вернулся! Пойдем гулять, война кончилась»… Какая нелепость – погибнуть от дурацкого шального снаряда в самом конце войны! А какой был человек…».

* * *

Берлин горел – очистительное пламя пожирало логово Зверя. Но среди его пылающих руин шли ожесточенные бои: последние фанатики Коричневого Дракона все еще защищали свою издыхающую химеру. Эта последняя битва Великой Войны была не менее яростной, чем бои на Висле и Одере – во время общего штурма Берлина дивизион капитана Дементьева стрелял по несколько раз в день. И рядом сражались его старые боевые товарищи – Первая гвардейская танковая армия Катукова. Двадцать девятого апреля жестокие бои развернулись в районе Зоологического сада, у парка Тиргартен, у Ангальтского и Потсдамского вокзалов, у рейхсканцелярии. А с запада к столице Германии рвалисьторопились союзники, причем почти не встречая сопротивления – Ганновер был взят без боя одной ротой американцев, город Маннхейм сдался американцам по телефону.

Тридцатого апреля танки Катукова и 1я польская армия вышли к Спортплощадке и отрезали югозападную группировку немецких войск от северовосточной. И здесь, в районе Спортплощадки, первого мая сорок пятого, уже после смерти Гитлера, капитан Дементьев в последний раз отдал дивизиону команду «Огонь!» и увидел в последний раз, как срываются с направляющих его боевых машин огненные стрелы возмездия, и запомнил этот последний залп на всю жизнь.

…Черный дым окутывал развалины Берлина. И Павел увидел, как дым этот принял форму драконьей головы – совсем как когдато, в Придонье, в далеком сорок втором году, отделенном от года сорок пятого сотнями дней, тысячами километров фронтовых дорог и миллионами людских смертей. Дракон умирал, и умер на глазах русского офицера Павла Дементьева, пронзенный беспощадными огненными стрелами реактивных мин, – дымный силуэт Дракона был виден совсем недолго, и быстро исчез, распался, развеялся рваными темными лоскутьями, растекся струями дыма среди развалин опустевшего логова Зверя…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. СЛУГИ ДРАКОНА И РАБЫ КОЩЕЯ

 
Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью
Куда ж теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?
Пошел солдат в глубоком горе
На перекресток двух дорог,
Нашел солдат в широком поле
Травой заросший бугорок.
Стоит солдат – и словно комья
Застряли в горле у него
Сказал солдат: «Встречай, Прасковья,
Героямужа своего.
Готовь для гостя угощенье,
Накрой в избе широкий стол
Свой день, свой праздник возвращенья
К тебе я праздновать пришел…»
Никто солдату не ответил,
Никто его не повстречал,
И только теплый летний ветер
Траву могильную качал.
Вздохнул солдат, ремень поправил,
Раскрыл мешок походный свой,
Бутылку горькую поставил
На серый камень гробовой.
«Не осуждай меня, Прасковья,
Что я пришел к тебе такой:
Хотел я выпить за здоровье,
А должен пить за упокой.
Сойдутся вновь друзья, подружки,
Но не сойтись вовеки нам…»
И пил солдат из медной кружки
Вино с печалью пополам.
Он пил – солдат, слуга народа,
И с болью в сердце говорил:
«Я шел к тебе четыре года,
Я три державы покорил…»
Хмелел солдат, слеза катилась,
Слеза несбывшихся надежд,
И на груди его светилась
Медаль за город Будапешт
1945 год
 

Михаил Исаковский, «Враги сожгли родную хату»

Подполковник Певишкис выглядел торжественно, словно свадебный генерал.

– Ну, капитан, спасибо вам за боевую работу, – начал он, вызвав к себе Дементьева. – Мы представили вас к польскому ордену «Виртути Милитари» – это у поляков вроде нашего Красного Знамени, – только получите вы его не так скоро: процедура награждения довольно сложная. А сейчас напишитека мне проект отзыва о боевых действиях вашего дивизиона за время наших совместных сражений в апрелемае.

Павел добросовестно выполнил задание – перечислил все бои дивизиона «РС», не забыв при этом упомянуть своих батарейцев, отличившихся в этих боях: чем черт не шутит, а вдруг и им перепадут польские ордена?

Пробежав глазами дементьевское сочинение, Певишкис хмыкнул и заявил:

– Скромничаете, капитан, – не учитываете остроты момента. У нас в штабе о вашей работе сложилось несколько иное мнение. Ладно, зайдите ко мне через часок, я тут коечто подработаю.

Когда Павел ознакомился с «подработанным» вариантом своего боевого донесения, у него отвисла челюсть, а глаза приняли выражение слегка контуженного близким разрывом тяжелого снаряда.

– Что вас не устраивает? – спросил подполковник, наблюдавший за его реакцией, и расхохотался.

– Да тут както, – осторожно заметил Дементьев, – слегка преувеличено вроде бы. Уж больно много всего я уничтожил у фашистов.

– Нет, – назидательно произнес начштабарт, – мы хорошо и правильно оценили твою работу, и нам виднее, что ты для нас сделал, особенно в острые, решающие моменты боя. Все правильно и спасибо тебе, брат капитан, за смелые и решительные действия. А теперь, – он сделал приглашающий жест рукой, – давай отметим это дело обедом с коньячком.

Поскольку дивизион уже вышел из временного подчинения 4й пехотной дивизии 1й армии Войска Польского, Дементьев предъявил отзыв Певишкиса полковнику Пуховкину, вновь ставшему для него непосредственным начальством. Реакция комполка на эту реляцию была примерно такой же, как у самого Павла при первом прочтении означенного документа, и даже покруче – полковник минут пять молчал, собираясь с мыслями.

– И это все сделал один твой дивизион? – изрек он наконец.

– Тот же вопрос я задал полякам, товарищ полковник, и они подтвердили написанное.

– Ну, ты и даешь… – подытожил Пуховкин со смесью недоверия и восхищения.

Павел понимал сложные чувства отцакомандира: в отзыве, кроме всяких лестных слов, было написано, что «дивизионом «РС» под командованием капитана Дементьева П. М. уничтожено до четырех тысяч (больше полка) солдат противника, около пятисот автомашин, двести повозок, более сотни орудий и минометов, десятки ДОТов, ДЗОТов, пулеметов и пр.», причем «пр.» могло означать все что угодно, вплоть до бункера Гитлера в подземельях Имперской канцелярии.

Как бы то ни было, но за Берлинскую операцию Павел Дементьев, несмотря даже на неважное отношение к нему полковника Пуховкина, был награжден орденом Александра Невского и представлен к очередному воинскому званию.

– Готовь себе майорские погоны, капитан, – сообщил ему комполка, кисло улыбаясь, – приказ будет на днях.

В глубине души Павел понимал, что его роль в разгроме вермахта и взятии Берлина не столь велика, как было сказано в «подкорректированном» отзыве Певишкиса. Но Павел знал также, что сделал для победы все, что мог, и утешил свою совесть силлогизмом: «Меня сейчас перехвалили, а сколько честно заслуженных наград я не получил? Значит, в конечном счете, все вышло по справедливости».

* * *

С небольшим городком Науэн, расположенным в лесистой местности чуть севернее Берлина, война обошлась милостиво – не искалечила, а только слегка обожгла его своим огненным дыханием. Большинство домов стояли неповрежденными во всей своей немецкой аккуратности, чистенькие и опрятные – уцелели даже оконные стекла. Но жители городка попрятались и разбежались, спасаясь от «русских варваров», – улицы были пустынны.

41й минометный полк, выполнив свою задачу по поддержке Войска Польского, расквартировывался в лесах южнее Науэена, а в сам городок были отправлены квартирьеры для разыскания подходящих помещений для штаба полка и его тыловых служб. Оказался в Науэне и майор Дементьев.

Командир дивизиона «катюш» мог не заботиться о своем жилье – на то есть люди, коим такое занятие по штату положено, а у него, в конце концов, есть дом на колесах: будка, смонтированная на полуторке ГАЗ с печуркой, двумя койками, столиком и умывальником. Стараниями Василия Полеводина будка эта стала похожей на настоящую комнату, и даже с претензией на роскошь: пол и стены были обиты трофейными коврами, на которых висело оружие, в том числе кавалерийская шашка – память о начале войны, когда пушки возили конной тягой. Все так, но Павлу хотелось взглянуть на осколок чужого быта, хоть он и бывал уже в немецких домах во взятых ранее городах.

Дверь добротного двухэтажного кирпичного дома оказалась незапертой. Дементьев толкнул ее и вошел.

Ничем особенным внутреннее убранство дома его не поразило – дом как дом, мебель, фотографии на стенах, занавесочки, незатоптанный сапогами пол. Он уже собрался уходить, когда вдруг наверху, на втором этаже, раздался стук – словно упало чтото. Правильнее было бы тут же уйти и вернуться, прихватив с собой пару автоматчиков, – кто его знает, вдруг там прячется какойнибудь недобитокэсэсовец или безмозглый пацан из «гитлерюгенда». Этим капитуляция до известного места – както глупо нарваться на пулю уже после того, как война закончилась. Но Павел почемуто стал подниматься по ведущей наверх лестнице – правда, стараясь при этом не шуметь и вынув на всякий случай пистолет. А когда он оказался на втором этаже, то нос к носу столкнулся с молодой немкой, прижимавшей к груди какието тряпки.

Пару бесконечно долгих секунд они стояли и смотрели друг на друга – молодой русский майор с пистолетом в руке и светловолосая немка лет двадцати пяти в коротком легком платье и жакете. А потом губы женщины дрогнули, и она пролепетала: «Herr Offizier… Ich…»

«Вот дура… Наверно, пришла домой за милыми сердцу ложкамиштанишками, а тут… И о чем она, интересно, сейчас думает? Что этот большевик сейчас ее пристрелит? Или завалит на широкую кровать – вон она, за ее спиной, самое то! – задерет подол, и… А что – он победитель, кто его осудит? Немцыто в наших местах что вытворяли, сколько баб да девок поизнасиловали! А может, она и сама не против? Бабенкато ладная, вон какие икры, да и груди из жакетки так и выпрыгивают… Замаялась без мужика, а может, мужик ее и лег давно в землю гденибудь в Белоруссии – вдовствует… Ишь ты, какая кобылка гладкая…». Но Павел, несмотря на все эти свои мысли, просто стоял и смотрел на женщину – только пистолет опустил: чего зря бабу пугать?

Ситуация сделалась и вовсе дурацкой – или уходи, или уж… А майор все смотрел и смотрел на немку, не в силах оторвать глаз от ее шеи и от груди, хорошо различимой в широком вырезе платья. И она тоже смотрела на него, и испуг в ее глазах малопомалу уступал место обыкновенному человеческому любопытству.

Как нельзя кстати внизу раздались голоса.

– Во, смотри, чистая хата! Комбату – то, что надо!

– Да тут и не ему одному места хватит…

– Эй, орлы! – крикнул Павел, поворачиваясь к лестнице. – Квартира уже занята – так что поищите для своего комбата другое место!

И уже спускаясь вниз, он еще раз встретился глазами с так и оставшейся стоять немкой и неожиданно для себя самого вдруг улыбнулся ей. И она ответила ему несмелой улыбкой…

* * *

Пришедшая в рейх война разрушила Германию – крупные города, в которых шли тяжелые бои, представляли собой сплошные развалины. Но городки и поселки пострадали меньше, и по ним можно было судить, как жили немцы.

Германия производила двоякое впечатление. Вся она была из серого камня, и имела какойто арестантский цвет с зеленоватым оттенком, наводящим грусть и уныние. Дома с остроконечными крышами, крытые черепицей и железом, могучие, просторные, стояли как солдаты в латах, тесно прижавшись друг к другу, и напоминали близнецов. Все деревни, поселки были очень похожи друг на друга, на одно лицо. И комнаты, и мебель, и сараи, и постройки, и сады, и дороги – все стандартное, одинаковое. Зажиточные дома (а таких было большинство) и особняки выглядели богато: все электрифицировано, для разного рода работ имелось множество машин и механических приспособлений. Внутри домов полно всякого добра, мебель тяжелая, крепкая, изукрашенная; на кухне много шкафов, полочек, на которых в продуманном порядке стоит и лежит многочисленная посуда; в подвалах хранится большое количество разносолов, компотов, маринадов. Одним словом – немцы: те самые, которые в большинстве своем были безжалостны по своей натуре, эгоистичны, и если им дана была власть над другими, они использовали ее со всей жестокостью, выколачивая из людей все, что возможно. Они были верными слугами Коричневого Дракона, а теперь из всех окон, из всех щелей свисали белые тряпки – мы сдаемся!

«Зачем они пришли к нам? – спрашивали себя русские воины. – Чего им не хватало, при этакойто роскоши? Что забыли они в наших нищих деревнях, где о такой жизни мы и не мечтали?».

В скотных дворах, похожих на крепости, было по пятнадцатьдвадцать коров, много лошадей, а свиней, коз, овец, кур, уток – без счета. Каждый зажиточный бауэр имел наемных работников, а с началом войны – и рабов, привезенных со всей Европы. С приходом наших войск все эти господа притихли, многие сбежали на запад. Оставшиеся вели себя смирно, при встрече в глаза не смотрели, глядели в землю или в сторону, покорно склонив голову, жалко улыбаясь и, видимо, гадая, что же будет, как поступят с ними эти веселые, с виду добрые русские солдаты? Пронесет или надо будет держать ответ – хотя бы за сыновей, которые шли на восток с оружием? Страх страхом, а жадность брала свое – все они зорко следили за своим добром, при случае стараясь защитить его грудью или угодничеством. И они охотно предлагали победителям своих белокурых дочерей – на час, на ночь, – лишь бы сохранить нажитое.

Почитание военной касты вообще было у немцев в крови – они быстро научились разбираться в знаках различия русских офицеров, и «герр майор» (даже если майору этому – Павлу Дементьеву – всегото неполных двадцать четыре года) был для них очень важной персоной, перед которой любой немец становился по стойке «смирно».

И русские солдаты принимали подношения и ласки немок – это было. И были среди этих солдат «кладоискатели» – в подозрительных участках они тыкали землю металлическим щупом и поднаторели в поисках закопанного. И приезжали в Германию многочисленные «проверяющие» с большими звездами на погонах, одержимые жаждой «подтрофеить» (это называлось «негласной репарацией»), и шли на восток груженые машины и целые эшелоны с «трофеями».

Во многих домах солдаты видели наши советские вещи и имущество с фабричными клеймами, русскими надписями: мебель, картины, зеркала, ковры, одежду, детские вещи и игрушки. И тогда уже хозяевам не помогали никакие ухищрения – ни угощение, ни шнапс, ни готовые на все женщины. При виде родных вещей русские солдаты зверели и крушили все немецкое подряд – они вспоминали горькие дни начала войны. И трудно их было за это осуждать.

А Павел Дементьев смотрел на все это добротное, богатое, но какоето прилизанное чужое и ловил себя на мысли, что все здесь както не так, не понашему, и ничто не радует глаз: нет нашего русского простора, все обработано, освоено, сжато. Даже лес и тот не как у нас – сосны посажены человеком, натыканы строгими рядами и стоят тощие, как спички; на земле ни травинки, ни листика, ни палочки, весь подлесок вырублен. Лугов мало, трава и цветы как будто искусственные, не живые. «Вот ты какая, Германия…» – думал он.