Текст книги "Африканскими дорогами"

Автор книги: Владимир Иорданский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

Лестница бедности

В деревнях Тропической Африки мне не раз приходилось убеждаться в том, что у бедности множество ведущих вниз ступеней.

Казалось бы, глинобитная мазанка крестьянина фанта с грубо рубленной мебелью, с двумя-тремя чугунами вместо посуды – это дно нищеты. Но нет. Чуть дальше к северу, в краю, населенном племенами гонджа, люди живут еще беднее. Брошенная на земляной пол циновка заменила здесь кровать, хозяин дома одет в тканную деревенским ткачом холстину, посуда – глиняные горшки. Однако и это не предел. В деревушках племен лоби, живущих у границ Ганы с Верхней Вольтой и Берегом Слоновой Кости, крестьяне носили одежду из тканей только по праздникам. Месяцами здесь не ели мяса.

Специалисты из ООН подсчитали, что в некоторых африканских странах доля национального валового продукта на душу населения составляет 50–60 долларов. Может быть, подобные подсчеты важны для статистических сопоставлений, но они отнюдь не передают подлинной бедности африканского крестьянина. Его нищету не выразить в долларах.

…Долгое время подобные взгляды на бедность африканской деревни не вызывали у меня и тени сомнения. Они казались самоочевидными. Но однажды мне пришлось убедиться, что может существовать и совершенно иной подход к этой проблеме. Больше того, он был, пожалуй, справедливее и, во всяком случае, оптимистичнее общепринятого.

– Вы смотрите на нас сверху вниз, – говорил мне ганский журналист Кофи Батса. – Вы относитесь свысока, сами того не замечая, к нашей культуре, к нашему искусству, к нашему образу жизни.

– Попробуйте представить, как мы видим свою бедность и свое богатство, – продолжал он. – То, что вам кажется как бы спускающейся вниз лестницей бедности, тому, кто находится внизу, представляется путем к зажиточности, к прогрессу. Он понимает, что будет жить свободнее и богаче, если ему удастся овладеть навыками и мастерством своих более удачливых соседей.

Позднее мне неоднократно приходилось убеждаться в обоснованности этого мнения. Оно не было искусственным, надуманным парадоксом.

В мире африканской деревни, лишенном, на европейский взгляд, самых необходимых орудий труда и предметов быта, были распространены совершенно своеобразные представления о бедности и богатстве. Сами эти понятия, в их европейском смысле, вряд ли существовали у многих этнических групп; они словно бы смешивались с представлениями об удачливости и невезении, о процветании и упадке. Наконец, высокое место в племенной иерархии значило в общественном мнении намного больше, чем накопление каких-либо материальных ценностей.

Для тех, кто непосредственно занимался проблемами развития сельского хозяйства в Тропической Африке, этот круг вопросов приобретал самое прямое практическое значение. Как стимулировать интерес крестьян к улучшению земледельческой техники? На какие группы деревни следовало опереться, внедряя новые агротехнические приемы и новые культуры? На каких путях искать систему землепользования и отбросить окружающие земледелие различные запреты и суеверия? Часто возможность сделать хотя бы небольшой шаг вперед в деле развития сельского хозяйства зависела от точности ответа на эти вопросы.

– К тому же наши аграрные общества, – говорил мой знакомый, – были лишены столь типичного для европейского общества духа наживы. Они обеспечивали удовлетворение насущных потребностей человека в пище, в одежде, в культуре.

Это замечание также было во многом справедливо. Оно привлекало внимание к одной из характерных особенностей архаичного аграрного общества – к исключительно тесной взаимосвязи и взаимозависимости всех его звеньев. Существующие орудия труда позволяли обрабатывать столько земли, сколько было нужно для пропитания общины. Сложившаяся в деревне и освещенная обычаем и легендами система организации труда определяла место в аграрном процессе каждого крестьянина – от мала до велика. Даже незначительное нарушение в работе одного звена мгновенно вызывало болезненные потрясения в деятельности всего организма.

Работавшие в деревне специалисты часто становились свидетелями того, как замена традиционной мотыги плугом сопровождалась обострением социальных конфликтов, а одновременно способствовала усилению эрозии почв и падению их плодородия. Зачастую им не удавалось побудить крестьян приобрести тягловый скот, потому что все земли были заняты под посевами и пастбищ не было. К тому же у некоторых этнических групп скот традиционно выпасался только кочевниками-скотоводами. Наконец, распространение в деревне какой-либо доходной культуры – кофе, арахиса, хлопка – нарушало существующую систему разделения труда между мужчинами и женщинами, а иногда вызывало земельный голод.

Подобные случаи заставляли думать, что решение проблем развития африканской деревни лежало в изменении совокупности существующих там порядков. Конечно, это становилось намного понятнее и яснее, когда за реально существующей бедностью африканского крестьянского мира начинали проступать различные ступени его экономического и социального прогресса. В сущности, именно на эту сторону и обращал мое внимание Кофи Батса.

Французский агроном Жоанни Гийяр столкнулся с противоречивыми, запутанными порядками африканской деревни, когда оказался в краю небольшой этнической группы тупури в Северном Камеруне. Он провел там несколько лет и написал книгу, в которой с искренней теплотой рассказал о своих новых друзьях. Книга называется «Голонпуи» – как деревня, где автор жил и работал.

Описывая окрестные места, Ж. Гийяр отмечал, что плотность населения превосходит здесь 80 человек на квадратный километр. Это много для Тропической Африки, однако крупных деревень тупури не создавали: отдельные хижины были рассеяны среди полей сорго, и часто только серые конусы крыш виднелись за зелеными зарослями. Каждая семейная группа (тин) жила изолированно, лишь узкими тропами связанная с соседними поселениями и рынком.

Орудия труда крестьянина тупури были примитивны: два типа мотыги и нож, заменявший серп при срезке сорго. К этому следовало добавить плетеные корзины, служившие для переноса зерна с поля в амбары. Металлическое лезвие мотыги покупалось крестьянами у местных кузнецов.

Ж. Гийяр познакомил тупури с косой и вилами, которые вызвали у тех самый живой интерес. Они охотно учились ими пользоваться и быстро приобретали нужные для этого навыки. Однако цена на эти орудия оказалась слишком высокой для жителей Голонпуи.

Подводя итоги своим первым впечатлениям, агроном писал: «Аграрное общество тупури не стимулирует улучшения производства. Оно подчиняет индивидуальные усилия обеспечению выживания коллектива, оставляет крестьянина беззащитным перед ударами судьбы, обладает лишь одним источником богатства – земледелием. Располагая только скудными материальными средствами, лишенный ремесел, тупури – один из самых обездоленных в экономическом отношении крестьян. При столь несовершенных средствах производства крестьянство тупури благодаря глубокому интуитивному знанию страны сумело создать сельское хозяйство, которое позволяет ему выжить. Но не противостоять демографическому росту и не эволюционировать».

Ж. Гийяр поставил перед собой честолюбивую задачу – модернизировать сельское хозяйство в крае, основываясь на использовании крупного рогатого скота в земледелии, плуга и применении органических удобрений. С первых же шагов обнаружились трудности. Так, осмотр скота показал, что в Голонпуи имелось очень мало пригодных для тягла животных: местные крестьяне не сохраняли быков. Оказалось также, что в предвоенные годы колониальная администрация уже предпринимала попытки внедрить плуг. Они провалились. Как напоминание об эксперименте оставалось несколько заржавевших плугов. Идея была скомпрометирована в глазах населения.

Однако у Ж. Гийяра не опустились руки. Он организовал в деревне показательную пахоту, причем крестьяне принимали прямое участие в уходе за скотом, шли за плугом. Их поразили быстрота и качество вспашки. Можно было предполагать, что начинание найдет отклик в деревне. Но цена! Пара быков, плуг, тележка, дополнительный инвентарь были равноценны доходу целой крестьянской семьи за многие годы. Даже содержание двух быков превосходило возможности одного хозяйства.

Агроном рассчитал, что пара быков и плуг были бы вполне достаточны для шести – восьми семей. Он предложил – и его предложение было принято – предоставлять кредит на приобретение плуга и скота, если об этом просили несколько хозяев, договорившихся между собой о совместном использовании своего приобретения. Помимо чисто экономических последствий распространение новых орудий труда могло иметь и положительные социальные результаты. По мысли французского агронома, плуг позволял расщепить аморфную социальную массу тупури и вызвать плодотворное имущественное расслоение.

Позднее он писал: «На наш взгляд, в этом очень однородном, практически не имеющем классов аграрном обществе социальное и экономическое расслоение должно было играть роль исключительно важного фактора. Тот день, когда крестьянин тупури увидит в собственной деревне пример других, экономически более передовых односельчан и сам начнет искать, как избавиться от рутины, будет днем победы для дела обновления».

Успех начинания в конечном счете превзошел ожидания. Тупури с таким энтузиазмом отнеслись к новой технике, что агроному пришлось их сдерживать: он опасался, что расходы на приобретение быков и плуга могут разорить некоторые хозяйства. Крестьяне быстро нашли слова, чтобы на родном языке обозначить новую технику. Так, плуг стал называться «сон блодаи», или «бычья мотыга».

Накопленный Ж. Гийяром и небольшой группой его помощников-энтузиастов опыт был очень ценен. Удалось всколыхнуть, привести в движение деревни, которые со стороны казались застывшими в косном консерватизме. Было доказано, что крестьяне с живейшим любопытством относятся к новым идеям и хватаются буквально за первую же возможность улучшить условия своего труда и жизни. Плодотворен был и вывод о важности социально-экономического расслоения, как предпосылке всестороннего развития отсталых районов.

Но на кого опираться при перестройке деревенского быта? Опыт Ж. Гийяра не содержал полного ответа на вопрос, вокруг которого шли ожесточенные споры.

Колониальные чиновники, которым в свое время приходилось заниматься то внедрением хлопка, то популяризацией кофе, целиком полагались на власть и авторитет традиционных вождей. Они давили на них, те нажимали на крестьян, пока не достигался какой-либо результат. Чаще всего негативный, так как административное рвение начальства обычно наталкивалось пусть на пассивное, но решительное сопротивление крестьян.

Примером такого провала в краю тупури была, в частности, первая попытка администрации вытеснить мотыгу плугом. В 1938 году каждый старшина кантона получил приказ направить на выучку погонщиками быков одного-двух парней. Приказ был выполнен, но кто был отобран старшинами? Потомки рабов или одинокие холостяки, люди, не имевшие ни малейшего общественного веса. Они быстро усвоили, как запрягать и погонять быков, как обращаться с плугом, но по возвращении в родные деревни их умение не пригодилось. Плуги постепенно ломались, и никто не умел устранить неполадки.

И после завоевания африканскими странами независимости сохранились сторонники колониальной рутины, склонные действовать в опоре на родо-племенную иерархию. Их не смущало, что по самой своей сути архаичная верхушка крестьянства была глубоко консервативна и враждебна любым новшествам.

Однако с годами формировался иной подход к делу. Его выработка быстрее шла в районах, где происходили значительные общественные сдвиги.

…Бамилеке населяют лесную область на юге Камеруна. Среди этого энергичного, предприимчивого народа некоторые из типичных для всей крестьянской Африки противоречий приняли острый до болезненности характер. В области ощущался земельный голод, невозделанных пространств не осталось, и, хотя в этих местах собирают по два урожая в год, деревне становилось все труднее прокормить себя. Велика была доля людей безземельных, не имеющих занятия.

Как и у многих других этнических групп континента, среди бамилеке издавна сложилась четкая система разделения труда между мужчинами и женщинами, между возрастными группами. В обязанности мужчин входило освоение новых земель. Они занимались такими культурами, как кофе или бананы, масличная пальма или орехи кола. Их делом было строительство домов и сооружение изгородей вокруг полей. Обычай отдавал в их руки также торговлю, скотоводство. Что касается женщин, то они занимались домашним хозяйством и мелкой торговлей. Кроме того, только они выращивали различные продовольственные культуры – овощи, корнеплоды, пряности. Иногда они помогали мужчинам в их работе.

С ходом времени положение женщин оказывалось все тяжелее, тогда как обязанности мужчин становились и проще и легче. Растущее распыление земельных владений делало женский труд более утомительным, чем прежде. На своих былых помощниц-дочерей они не могли теперь рассчитывать: те занимались в школах.

Напротив, мужчинам отныне не приходилось расчищать полей: новых земель не оставалось. Распространение кровельного железа облегчило строительные работы. По деревням сократилось поголовье скота, так как выпасы были запаханы. Наконец, благодаря автомобилю много легче стала торговля.

Перегруженные работой, измученные женщины прекращали отдавать мужчинам – главам семей выращенные ими овощи и корнеплоды, хотя этого требовал обычай. В распоряжении мужчин оставались кофейные плантации, плантации какао, но и там женщины между деревьями сажали овощи, ямс. Временами экономический антагонизм между мужчинами и женщинами достигал такой силы, что женщины уничтожали «мужские» плантации кофе или какао. В деревне бамилеке назревал кризис.

Одновременно приобрел напряженность конфликт между поколениями. Он стал обостряться по мере того, как усиливался земельный голод. Пока земли было много, молодежь, младшие братья в семьях легко получали от вождей наделы. Но уже давно практически вся земля была распределена. Что же оставалось делать молодежи? Уходить в города или жить за счет более удачливых сородичей? И вот в области начались бунты, направленные против хозяев земли – вождей. Участники этих вспышек требовали земельного передела.

В этой накаленной атмосфере и некоторые политические деятели и специалисты-агрономы выдвинули идею аграрной реформы. Одним из ее основных звеньев должно было стать образование молодежных сельскохозяйственных кооперативов и женских обществ взаимопомощи. Конечную цель реформы ее инициаторы видели в коренной перестройке системы землевладения и организации общинного труда. К сожалению, дело не вышло из стадии проекта.

Так, от страны к стране, от области к области в Тропической Африке вырабатывались некоторые общие принципы перестройки деревни. С требованием трезвого учета местных экономических условий сочеталось признание важности индивидуальных усилий каждого крестьянина. Одновременно подчеркивалась необходимость сплочения передовых сил деревни, в первую очередь молодежи. Прогрессивные круги континента видели в молодом поколении рычаг, с помощью которого все дело могло быть сдвинуто с мертвой точки.

Тем не менее оставались редкими случаи, когда удавалось от отдельных экспериментов перейти к проведению широкой аграрной реформы. В большинстве стран Тропической Африки организующее государственное начало оказывало лишь поверхностное воздействие на крестьянскую стихию. В этих условиях большое значение в деревне приобретали массовые народные движения, зачастую носившие крайне своеобразную идеологическую окраску.

Споры, начавшиеся на сходках под «деревом совета», продолжались в умах миллионов людей.

Боги уходят в леса

Проселочная дорога, ведущая от шоссе Браззавиль – Кинкала к деревушке, где жил крестьянин-проповедник Виктор Маланда, пересекает один из самых живописных уголков Народной Республики Конго. Вокруг бесконечные плавные гряды невысоких холмов. Леса, когда-то покрывавшие их склоны, вырублены, и дорога была проложена среди густого кустарника, который перемежался купами бамбука. Там, где кустарник отступал, росла больше похожая на тростник, поднимающаяся выше кузова автомашины слоновая трава.

Дорога узкая, грунт легкий и, когда навстречу выезжал очередной грузовичок с пассажирами, машины долго, медленно разъезжались, тяжело буксуя в песке. Впрочем, движение в этих местах было небольшое, население редкое. Вдоль пути я видел всего две-три маленькие деревушки из нескольких дворов, которые представляли собой группы из четырех – шести глинобитных хижин, занятых одной семьей. Издали они походили на громадные термитники, столь же естественно вырастающие из почвы, как и окружающие их деревья.

«Пророк» из Канкаты

В машине нас четверо: молчаливый шофер, молодой журналист из Браззавиля, служащий аппарата правительственного комиссара области Пул из города Кинкалы и я. Журналист впервые ехал по этой дороге. Напротив, и шофер и чиновник из Кинкалы уже не раз здесь бывали. Их не удивляло, что приехавший из-за рубежа корреспондент слышал о деревне, которую не найти даже на хорошей географической карте. Канката давно стала центром паломничества тысяч и тысяч конголезцев, и мои спутники были совершенно убеждены, что ее известность перешагнула далеко за пределы республики.

Горячо, с глубокой убежденностью в своей правоте чиновник объяснял мне:

– У вас в Европе строят машины, автомобили, самолеты. Конечно, в этом вы нас превзошли. Но вы не знаете чуда, которое день за днем творит в своей родной деревне пророк Маланда. В Канкате он исцеляет души тысяч людей…

Чиновник, с такой проникновенной искренностью говоривший о «деяниях» крестьянского «пророка», был в этом отношении не один среди моих конголезских знакомых. В Браззавиле мне много рассказывали об уме, обаянии, простоте этого человека. Но особенно привлекало внимание одно обстоятельство – оказалось, что Маланда основал секту, известную по всему югу страны под названием «крест гома». Мне пояснили, что это название можно было бы перевести словами «прижмись к кресту», «приблизься к кресту».

Все это было чрезвычайно интересно. Ведь известно, что ломка традиционного общественного уклада сопровождалась у народов Тропической и Южной Африки появлением сотен собственно африканских течений христианства, в которых ветхозаветные и новозаветные мифы органически переплетались с давними местными поверьями. Эти «церкви» горячо отстаивали свою независимость от европейских миссий, и многие исследователи отмечали, что само их возникновение отчасти связано с подъемом национального чувства у африканских народов. Кроме того, это был определенный шаг вперед в развитии крестьянского массового сознания, хотя оно еще и не могло высвободиться из-под религиозных пелен.

Намечая поездку в Канкату, я надеялся, что она позволит мне точнее представить, как происходит вытеснение архаичных поверий новыми религиозными взглядами. Однако не менее интересным было и увидеть человека, который своей деятельностью придал конкретную форму и организованное начало будоражащим крестьянскую мысль стихийным процессам. Какая внутренняя сила, какие качества характера позволили ему встать во главе нового движения? Воображение невольно вызвало в памяти могучие фигуры библейских пророков.

Мы ехали уже минут сорок, как вдруг шофер резко затормозил. Посмотрев в его сторону, я увидел, что он разговаривает со стоящим у обочины дороги человеком в белой рясе со стальным распятием на груди.

– Это Маланда, – шепнул мне на ухо чиновник. Я не успел его разглядеть, машина снова рванулась вперед. Говоривший с Маландой шофер повернулся ко мне.

– Пророк примет вас, – сказал он.

Через несколько минут мы въехали в Канкату и остановились на большой, пыльной, выбитой тысячами ног площадке. Справа и слева были видны тянувшиеся от дороги вниз два длинных навеса, под которыми – кто на циновках, а кто и прямо на земле – расположились люди. Много было женщин, причем едва ли не большинство с детьми. Мужчин было заметно меньше.

Деревня построена на довольно крутом песчаном склоне холма, и, выйдя из машины, мы пошли вниз, к видневшемуся невдалеке высокому частоколу. Сопровождавший меня чиновник куда-то ушел, но вскоре появился вновь вместе с одетым по-европейски молодым человеком, который до возвращения Маланды вызвался показать места богослужений. По его сигналу нам открыли калитку и пропустили за изгородь.

Я с любопытством огляделся по сторонам. Справа и слева от калитки, у самого частокола стояли два длинных, сколоченных из жердей сарая с крышами из пальмового листа. Несколькими метрами ниже я увидел цементированную площадку под высоким навесом. Здесь обычно и происходили богослужения. К выбеленной торцовой стороне всего сооружения был прикреплен многометровый странной формы крест, в котором совмещалось распятие с крестом св. Антония. Он был выкрашен в красный цвет. Сбоку перед алтарем был установлен еще один опять-таки красный, крест, перекладина которого была сдвинута вправо так, что своим очертанием он напоминал громадную букву «г». Бывший с нами молодой человек пояснил, что за этот крест больной, ждущий от Маланды исцеления, держится рукой и смотрит вверх, на распятие, пока «пророк» читает молитву.

В это время нас позвали к Маланде.

Он ждал нас у своего дома, такой же глинобитной мазанки, как и соседние крестьянские жилища, только крупнее. Край соломенной крыши спускался к самой земле и был полукругом обрезан над ведущей в дом дверью. У стены, на земле стояли десятки пузырьков и бутылок – с медикаментами, как мне позднее объяснили. Нам вынесли стулья. Только увидев, что мы сели, сел в плетеное белое кресло и Маланда.

Теперь я мог хорошо рассмотреть этого человека. Нет, в его облике не было ничего от величественных образов Микеланджело. Он был высокого роста, сухощав. В густых, коротко остриженных волосах блестела седина, седыми были и пышные, щеткой подстриженные усы. Держался он совершенно свободно, с большим достоинством. Меня поразил его взгляд: умный, проницательный и одновременно детски чистый.

Мне вспомнилось все, что я слышал о Маланде в Браззавиле. Это было немного. Точная дата его рождения неизвестна, даже год его появления на свет – 1910-й определен весьма приблизительно. Когда Маланде было около десяти лет, он прошел обряд крещения и получил имя Виктора. Канката – родная его деревня. Школы здесь не было, и начальное образование он смог получить лишь после того, как поехал в Леопольдвиль на заработки. Там он поступил в вечернюю школу с преподаванием на лингала. Сначала Маланда работал в мастерской одного европейца в качестве резчика по дереву, но потом занялся огородничеством, которое обеспечивало его средствами к существованию.

За те годы, что Маланда провел в Леопольдвиле, он привлек к себе внимание католических священников. Французская исследовательница Жанна-Франсуаза Венсен, собравшая довольно Подробные сведения об этом периоде жизни будущего «пророка», отметила, что он выделялся среди верующих своей набожностью. Он не пил и не курил. Сам он рассказывал, что в те годы ежедневно причащался и слушал обедню. Некоторое время Маланда принимал участие в движении Мукунгуна, возникшем для борьбы с влиянием колдунов и знахарей, но потом отошел от него.

– Это движение было организовано колдунами для борьбы против своих соперников, – позднее объяснял он французской исследовательнице свое решение.

Начало моего разговора с Маландой ознаменовалось небольшим, но довольно характерным эпизодом. Приехавший со мной из Браззавиля журналист заговорил с пророком по-французски, объясняя, кто я и зачем ищу с ним встречи. Маланда в ответ резко спросил у него, почему он, сам лари, не говорит с другими лари на родном языке? Знакомый мой чрезвычайно смутился. Дальнейшая беседа шла на племенном диалекте Маланды, хотя он хорошо понимал французский и хорошо на нем изъяснялся. Лари – ветвь народа баконго.

На мои вопросы Маланда отвечал сразу, без долгих раздумий или колебаний, оставляя впечатление полной искренности.

– Что побудило вас заняться проповедничеством и исцелениями?

– Внушение бога.

– Почему вы избрали столь уединенное место для своей деятельности?

– Оно было мне указано господом.

– Покидаете ли вы временами деревню?

– Никогда.

Здесь в наш разговор вмешался один из сопровождавших Маланду учеников и пояснил, что по стране бродят десятки лжепророков. Если Маланда покинет родную деревню, его могут спутать с одним из этих шарлатанов.

– Есть ли у вас ученики и последователи? – продолжал я задавать вопросы.

– Есть.

– Есть ли у вас семья?

– Да, у меня двое детей.

Маланда говорил спокойно, без малейшего раздражения. Было очевидно, что он слепо верит сам и в божественное внушение и в свою избранность. Конечно, эта убежденность не могла не привлекать к нему верующих. К тому же его проповедь, как я вскоре убедился, выполняла важную социальную функцию.

В середине разговора нас прервали. Кто-то из верующих хотел видеть «пророка». Но прежде чем он нас оставил, я задал еще один вопрос:

– Чего вы хотите достичь своей проповедью?

Ответ был лаконичен:

– Освободить людей от зла.

И снова в беседу вмешался один из учеников Маланды. Он начал рассказывать, что в прежние времена страх молодежи перед колдунами, перед ворожбой был так велик, что она бежала из деревень, пряталась от колдунов в городах. Маланда освобождает людей от этого страха. Люди приходят к нему со всей страны, и Маланда защищает их от зла. Он их и излечивает, если они больны. Ведь болезнь порождена злом, за которым скрываются колдуны.

«Независимо от того, в каком направлении действует ворожба, она всегда остается способом закрепления статус-кво, методом выражения традиционного неравенства и средством противодействия возникновению новых неравенств», – писал в своей работе «Обычай и преступление в первобытном обществе» выдающийся английский антрополог Бронислав Малиновский. Мне пришли на память эти слова, когда я слушал объяснения ученика Виктора Маланды.

Во время поездки по стране я видел, что конголезское общество переживает период бурной ломки традиционного жизненного уклада, традиционных отношений. Видимо, в этой обстановке консервативные, стремящиеся сохранить былые порядки группы использовали древние верования в магию, в силу колдуна, ворожеи для того, чтобы не допустить перехода власти из их рук в руки молодого поколения, которое восставало против авторитета стариков, против общинной кабалы, душившей личную предприимчивость и инициативу. В этой своеобразной атмосфере проповедь Маланды вырывала почву из-под ног традиционалистских элементов. Колдун, этот носитель древней религиозной идеологии, утрачивал свое влияние.

Пока Маланда был занят, я в сопровождении его ученика побывал в сараях, где на деревянных помостах были свалены фетиши, принесенные сюда ищущими исцеления верующими. Здесь были шкурки мелких хищных животных. Мне объяснили, что с их помощью колдуны превращают спящего человека в соответствующего зверя, и тот опустошает курятник соседа. Лежали кучки могильной земли. По словам моего сопровождающего, она служит для того, чтобы вызывать души предков. На одном из помостов я видел ритуальные ножи самой причудливой формы – в виде птицы, почти полного круга с острием в середине, похожие на полумесяц. Мне заметили, что, отдавая этот нож, вождь отказывался от своей мистической силы. Фетишами были браслеты из мелких бус, с помощью которых женщины охраняли себя во время беременности от сглаза. Я видел коробочки из коры, содержащие охру или мел, растертые в порошок. В одной корзине лежали камни. Как мне сказали, они принесены из области Куилу, где нет ни мела, ни охры. В небольшом ящичке я обнаружил десяток мелких деревянных фигурок, которые назывались «муджири» – «лихорадка». Они защищали от малярии. Много собрано в этих сараях и различных народных музыкальных инструментов.

Как видно, фетишем мог быть буквально любой предмет. Но что же придавало им зловещую или, напротив, спасительную силу в глазах крестьян?

Исследования местных религий показали, что через фетиши проявлялось влияние предков. Первоначально они служили главным образом для защиты от болезней, несчастий, но опытный колдун с помощью специальных снадобий мог наделить фетиш и способностью причинять людям зло. Вера в фетиши, выраставшая из культа предков, сосуществовала с верой в колдуна, в чародея. Если вспомнить их консервативную социальную роль, то не удивительно, что в крестьянстве тяга к перестройке жизненного уклада, общественных отношений сопровождалась стремлением избавиться от их магических влияний, тормозивших обновление деревни.

– Та (отец) Маланда требует от верующих, чтобы они отдавали ему фетиши, – говорил мне его ученик. – Он берет на себя и защиту от колдунов и исцеление – все, что верующий ждал от фетиша.

Перед отъездом я снова встретился с та Маландой и спросил его, знал ли он лично Андрэ Мацуа (Матова), который еще в 30-е годы возглавил первую политическую организацию баконго правобережного Конго, был брошен колониальными властями в тюрьму, где и умер в 1942 году якобы от амебной дизентерии. Мне было известно, что в Народной Республике Конго уже давно возникли секты, сторонники которых обожествили Мацуа. Да и здесь, в Канкате, рядом с церковью я видел небольшую часовенку, где на цементном столбе была помещена керамическая скульптурная группа – сидящий на престоле Иисус Христос, справа и слева от него – Андрэ Мацуа и Симон Кимбангу, проповедник, действовавший в 20-е годы среди баконго левобережного Конго и умерший в изгнании, а перед ними коленопреклоненный, с молитвенно сложенными руками та Маланда.

На мой вопрос та Маланда ответил, что был слишком молод в те годы, когда жил Мацуа, но слышал о его деяниях от родителей. В его глазах и Мацуа и Кимбангу – апостолы Христа в Африке.

Была уже поздняя ночь, когда мы выехали из Канкаты в обратную дорогу. Раздумывая над увиденным и услышанным, я спрашивал себя, в какой мере религиозные движения, вроде движения Виктора Маланды, питаются атмосферой социального переворота и национального подъема, царящей в этом районе Африки. Мне вспоминалось, что проповеди Симона Кимбангу имели в свое время большой успех по тем же причинам, что и нынешняя деятельность та Маланды, а именно они освобождали крестьянина от страха перед магией, перед колдунами, стоящими на страже архаичных общественных порядков. И второе – учение Кимбангу укрепляло чувство национального достоинства среди правобережных баконго. Не случаен тот факт, что колониальные власти обрушили град репрессий на религиозное по своей форме движение кимбангистов.