Текст книги "Африканскими дорогами"

Автор книги: Владимир Иорданский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Лики нигерийской столицы

Район складов и факторий с годами превратился в торгово-административный центр, а Икойи застроился роскошными виллами европейцев. Как отмечал один нигерийский историк, они искали уединения в садах Икойи отчасти для того, чтобы спастись от малярии и желтой лихорадки, а отчасти для того, чтобы подчеркнуть свое «господское» положение.

Рядом с административно-торговым центром сохранились, почти не утратив своего давнего своеобразия, кварталы выходцев из Бразилии и Сьерра-Леоне. Еще в первые годы колонизации Лагоса эти две группы наложили заметный отпечаток и на внешний облик города и на его духовную жизнь.

Среди уроженцев Бразилии было немало умелых ремесленников – каменщиков, плотников, столяров, мебельщиков, строителей. Хотя эти вчерашние рабы приезжали в Нигерию из желания провести остаток дней своих на земле предков и, казалось, должны были быстро раствориться в местном населении, они держались замкнутой и сплоченной группой, сохраняли бразильские имена и фамилии, исповедовали католическую веру, между собой говорили на португальском языке. Их профессиональный опыт был быстро оценен лагосцами, и в городе начали появляться дома, построенные в своеобразной манере колониальной Бразилии. Тяжелая, грузная массивность этих зданий затушевывалась обилием башенок, лепных украшений, колонн, различных проемов, и они часто напоминали распухшие до невероятных размеров и неожиданно окаменевшие торты. Среди таких памятников и сегодня славятся две мечети: одна – на улице Ннамди Азикиве, а вторая – на Мартин-стрит.

Сьерралеонцы, ближайшие соседи переселенцев из Бразилии, оказали особенно заметное влияние на духовную жизнь лагосского общества. В своем большинстве они неплохо знали английский, и из их среды вышло немало священников, первые нигерийские историки, журналисты. Между ними и «бразильцами» существовало соперничество, отголоски которого донеслись и до наших дней. В городе сьерралеонцев не любили из-за их снобизма и высокомерия, а отчасти и потому, что в складывающемся колониальном аппарате они сразу же заняли хотя и скромное, но влиятельное положение, заполнив многие низшие должности писарей, переводчиков.

Самая старая часть Лагоса – Исале-Еко. Правда, в начале 30-х годов XX века здесь была проложена новая улица – Идумагбо-авеню, снесены некоторые особенно обветшалые здания, и все же таких трущоб, как в Исале-Еко, не увидеть в других районах столичного центра. По давней традиции местные жители строили дома из бамбуковых жердей, обмазываемых илом. Позднее стали использовать также гофрированное железо. Хаотично разбросанные, эти дома образовывали лабиринт узких и грязных тупиков и улочек, сбегающихся к дворцу верховного вождя города. Дворец назывался Ига Идунганран и был отстроен сравнительно недавно на месте старой резиденции лагосского правителя.

Исале-Еко – это сама история. В уличной толпе многие мужчины и женщины были в традиционных костюмах. Праздники напоминали скорее бурные карнавалы, чем чинные и строго организованные официальные торжества. Рядом с убогими церквами и мечетями проходили чисто языческие процессии людей в масках. На рынке добрый десяток столов был занят снадобьями – от игл дикобразов до змеиных шкур – из «арсенала» местных знахарей и знахарок.

Во многих африканских столицах, иногда в самом центре, сохраняются такие кварталы существовавшего до начала колонизации «туземного» города. Их жители бережно поддерживают прадедовские обычаи и живут изолированно от остальной части городского населения. Обычно они подчиняются, как и в прошлом, власти своего вождя. В Лагосе с его шумными улицами, небоскребами, бурной жизнью, наталкиваясь на подобный островок далекого прошлого, сначала испытываешь острое недоумение, но потом это чувство исчезает. Колониальный город, видимо, был не способен спаять в органически единый и цельный сплав все свои разнородные элементы.

Уже в конце XIX века начали расти пригороды Лагоса. С 1895 года, когда приступили к строительству железной дороги на Ибадан, к нигерийской столице потянулись потоки ищущих работы людей. Это были не только йоруба из соседних с Лагосом деревень. Шли ибо с востока, иджо из дельты Нигера, хауса с севера. Завершение строительства железной дороги в 1902 году еще больше усилило притягательную силу города. К тому же в 1906 году он был поднят до ранга столицы сначала только Южной Нигерии, а когда в 1914 году южная и северная провинции были объединены в единую территорию, – и до ранга столицы всей колонии.

Мелкие деревушки, окружавшие город, – Мушин, Сомолу, Око Ваба и другие, были захлестнуты многонациональной волной переселенцев. Только в районе Яба, где жили люди с определенным достатком, возникшее предместье складывалось в соответствии с градостроительским планом. В других местах возобладала стихийность. Лачуги-времянки сооружались переселенцами из оказавшегося под рукой хлама. В сезон дождей улочки превращались в грязевые потоки. Груды гниющего, разлагающегося под палящим солнцем мусора наполняли воздух зловонием.

Конечно, за годы независимости и здесь кое-что изменилось к лучшему – появилось электричество, некоторые улицы были заасфальтированы, построены школы. Но бедность этих районов полностью не исчезла. В тени разросшихся манговых деревьев я видел, как играют полураздетые дети. У уличных колонок толпились пришедшие за водой женщины. В полутемных барах торговали не только пивом или перегнанным из пальмового вина самогоном, иной раз там сбывали и канабис, местную разновидность гашиша.

Как-то раз в Лагосе мне попала в руки пачка старых фотоснимков города. Вот паровоз «кукушка» тянет трамвайные вагоны. На фотографии Балогун-стрит – низкие одноэтажные дома со ставнями, куры на мостовой, стол торговки у одного из домов… Бедность нивелировала архитектурные стили, и вытянувшиеся вдоль кривой улицы лачуги под ржавыми железными крышами казались построенными одним человеком, к тому же с бедной фантазией.

Разглядывая эти пожелтевшие от времени фотографии, я не мог избавиться от впечатления, что вижу снимки, сделанные в бедняцких кварталах нигерийской столицы совсем недавно.

Только один мост – Картер-бридж, переброшенный через лагуну, – связывал разбухшую периферию Лагоса с его центром. Утром, начиная примерно с семи часов, густой поток велосипедистов устремлялся но длинному мосту в город. Большинство из них – в белых рубашках с подвернутыми рукавами, некоторые – в галстуках и лишь немногие – в национальных костюмах. Это масса клерков, приказчиков, продавцов, мелких служащих. Чуть позже мост захлестывала автомобильная волна. Это двигались люди «с положением». Многие машины пережили не один капитальный ремонт, и нередко бывало так, что какая-то из них замирала на мосту. Сразу же образовывалась колоссальная, утопающая в клубах выхлопных газов пробка, причем спешащие на работу водители яростно выражали свое нетерпение и недовольство ревом клаксонов.

В Картер-бридже многие лагосцы видели нечто вроде символа городской жизни. Когда в местном университете я разговаривал со студентами, один из них заметил:

– Как в час пик для жителя предместий трудно прорваться через Картер-бридж в городской центр, так в течение всей жизни ему сложно добиться образования, достойного человека жилища, хорошо оплачиваемой работы. Узенькая, как лагосский мост, тропа ведет к образованию, приличным жилищным условиям, интересной работе, а по этой тропе пытаются идти многотысячные толпы. Понятно, что до цели добираются единицы, остальные навсегда застревают в многочисленных «пробках».

И все же в Лагос продолжали стекаться люди со всей Нигерии. Город рос стремительно, бурно. Будучи проездом в нигерийской столице весной 1969 года, я узнал, что ее население в муниципальных границах увеличивалось на 8 % в год. Что же касается предместий, то там рост составлял около 20 %! Население Большого Лагоса, по некоторым подсчетам, уже перевалило за полтора миллиона.

Манящую силу африканского города иногда сравнивают с притягательностью игорного дома: хотя выигрывают отдельные счастливцы, к карточным столам не подступиться. Очень немногим удача улыбалась в городе, но их успех вселял обманчивые надежды в сердца сотен тысяч людей. Лишь после долгих лет нужды в городских трущобах приходило разочарование.

Круги нищеты

Предместья крупных африканских столиц мне всегда представлялись скорее деревней, чем частью города. Дома, подобные крестьянским хижинам, обычно окружались огородами, полями маниоки или кукурузы. В пыли дворов копошились тощие куры, топтались мелкие, черные козы. Лишь по мере приближения к центру деревня уступала место «настоящему» городу.

Само городское население состояло главным образом из вчерашних крестьян, которые уходили от голода, от гнета деревенских старейшин и феодалов-вождей, надеясь на освобождение от оков патриархальной общины. Они, понятно, не забывали привычных обычаев, свои нравственные идеалы, и города Тропической Африки оставались поэтому в значительной мере крестьянскими городами…

Традиционное африканское общество имело, как иногда говорят, «кристаллическую структуру», столь устойчивы и строго определены были там отношения между отдельными ячейками, между людьми. В то время как часть людей была навечно заключена в отверженные касты ремесленников, другая была охвачена жесткой родовой системой отношений зависимости и власти.

Место человека в этом обществе в сравнительно малой степени зависело от его энергии, ума, таланта. Если он по происхождению принадлежал к роду, из которого в силу традиции избирались вожди, то мог наступить час, когда и его кандидатура станет обсуждаться и будет одобрена племенными старейшинами. Но если его род был рядовым, то самое большее, на что он мог претендовать, – это роль старейшины, роль родового главы. Достаточно было иметь крепкое здоровье, чтобы пережить сверстников, и терпение, чтобы ждать.

Проведенные после достижения независимости реформы довели в ряде районов континента кристаллическую структуру местного общества до «точки плавления», тем более что внутренний самонагрев начался уже давно. Вместе с тем они не были столь глубоки, чтобы полностью раскрепостить крестьянина, чтобы коренным образом изменить атмосферу в глухих африканских деревнях.

Оставалось бедственным и экономическое положение крестьянина. Кое-где оно даже ухудшалось, поскольку именно ему новая власть предъявила к оплате счета за создание вооруженных сил, за функционирование дипломатических представительств, за сооружение дворцов для президентов и министров. Возросли налоги, хотя мировые цены на выращиваемые с таким трудом бананы, какао-бобы, кофе, арахис упали.

Тогда, бросая истощенную, истерзанную землю, крестьянин решил использовать единственную полученную в результате независимости возможность изменить свою судьбу. Он уходил в город.

Я видел, как ужасны трущобы Аккры, Лагоса, Киншасы и многих других африканских городов. Плотность населения бывала там выше, чем в самых людных кварталах Лондона или Парижа, хотя в отличие от европейских столиц африканские пригороды застроены одноэтажными лачугами. В этом суровом, бьющемся з неизбывной нужде мире вчерашний крестьянин быстро утрачивал свои надежды. Один он погиб бы, но на городском дне действовали свои законы взаимопомощи. Земляки стремились жить вместе, часто они и занимались одним делом, которое старались монополизировать. Одной группе удавалось захватить скупку пивных бутылок, вторая «поставляла» едва ли не всех сторожей города, третья держала в руках чистку городских рынков. Среди обитателей дна существовали многочисленные объединения – религиозные братства, ассоциации соплеменников, своеобразные «клубы». С их помощью им удавалось выжить, а немногим, очень немногим даже преуспеть.

Дороги, идущие из деревень в города, хорошо утоптаны и широки. Но, раз оказавшись среди обитателей городского дна, африканский крестьянин имел очень мало шансов подняться наверх, куда ведут узкие и крутые лестницы.

Какие возможности обнаруживал вчерашний крестьянин? В случае удачи и при помощи друзей он находил место поденщика. На дорожном строительстве и очистке улиц, на железнодорожной станции или в порту, на заводах использовался ежедневно труд тысяч не имеющих квалификации людей. От крестьянина требовалась чрезвычайная энергия, чтобы подняться на следующую ступень и перейти в категорию полуквалифицированных рабочих. Опять-таки нужно было чье-то покровительст во– десятника либо мастера.

Узкая дорожка успеха

Стать рабочим в Тропической Африке было и остается трудным делом. Строек немного, промышленных предприятий еще меньше, а главное – темпы экономического роста медленны и количество новых рабочих мест ограниченно.

В Аккре, например, когда я там жил, промышленность была не в силах поглотить все увеличивающуюся массу свободных рабочих рук, и у заводских ворот, у ворот, ведущих к порту либо к железнодорожной станции, каждое утро собирались толпы тщетно ищущих дела людей. Проходил час-другой, и они медленно расходились. Впереди у них еще один день голода, еще один день безнадежности.

В Аккре мне не раз приходилось слышать сравнение городского дна с глиняным сосудом, в который поток вчерашних крестьян вливается мощной струей через широкое горлышко, а вытекает едва заметными каплями через мелкие поры. В сосуде возникает поэтому громадное давление, временами разрывающее его стенки.

Действительно, если бы в Тропической Африке существовала надежная социальная статистика, то было бы, вероятно, нетрудно выразить в цифрах процессы стремительного роста городских низов и напряжения, возникающие в ходе борьбы вокруг немногих возможностей вырваться из числа обездоленных. Эта статистика позволила бы определять нарастание бунтарских, иногда явственно анархических настроений на городском дне, где уже не раз происходили стихийные взрывы – мятежи, погромы, «племенные» беспорядки.

Давление масс обездоленных на остальную часть городского общества осуществлялось многими путями. Благодаря сложной системе родовой взаимопомощи доходы африканского купца, жалованье чиновника, заработок рабочего в значительной мере перераспределялись в пользу городских низов.

Но нарождающаяся африканская буржуазия двумя руками сдирала с местного общества пелену традиционной этики. В Тропической Африке она противопоставляла ее нормам свой культ последовательного индивидуализма. Правда, это происходило не без определенных оговорок, не без колебаний. Из одной крайности впадая в другую, она временами охотно говорила об извечной ценности африканской традиционной морали, о святости африканских традиций солидарности и взаимопомощи. Эти разговоры становились громче, когда натиск на привилегии буржуазии усиливался.

И становление новых порядков и сила традиционных связей с деревней были особенно ощутимы в мелких, провинциальных городах, служивших своеобразными перевалочными пунктами на пути крестьянина в столицу. Здесь обычно он проходил через первые стадии «акклиматизации» к новым для него городским условиям.

…В январе 1961 года я приехал в город Сегу, в Республике Мали. Он расположен на берегу Нигера. В прошлом здесь был центр довольно крупного государства, но от тех времен мало что сохранилось.

Городок был застроен низкими глинобитными домами, утопающими в тени громадных раскидистых деревьев. За исключением района, непосредственно прилегающего к рынку, улицы были безлюдны, и, может быть, поэтому в глаза бросалась одна черта городской жизни – большое число ткачей, прямо на мостовой работающих у своих станков.

Впрочем, называть так примитивное устройство, с помощью которого работал ремесленник, было бы преувеличением. Он сидел на земле перед натянутыми на деревянную перекладину нитями. Челнок в его руках стремительно скользил вправо – влево, вправо – влево. На дальний конец узкой, не шире 12–15 сантиметров ленты был положен тяжелый камень. По мере того как лента становилась длиннее и длиннее, ткач все дальше отодвигался со своим нехитрым механизмом от камня.

Это были первые месяцы независимости молодой республики, ее экономическое положение оставалось очень сложным, и мне объяснили, что за последнее время тысячи ремесленников-ткачей по всей стране вновь вернулись к ремеслу, заброшенному было из-за засилья на рынке иностранных торговцев. Из местного и привозного хлопка ткачи вырабатывали ткани, которые охотно покупали крестьяне.

Ремесленники Сегу обеспечивали деревню не только одеждой. На городском рынке целый угол занимали сапожники, делавшие из старых автомобильных шин сандалии, весьма ценимые крестьянами, которые верили, что запах автомобильной резины отпугивает змей. Рядом с ними расположились кузнецы, продававшие мотыги, светильники, разного назначения металлическую посуду, ножи, топоры. Не менее разнообразной была и продукция гончаров. Чувствовалось, что ремесленное производство обеспечивало многие потребности населения.

Возрождение старинных ремесел рассматривалось в то время в Мали как дело жизненной важности. Оно позволяло сократить импорт многих товаров, а также уменьшить зависимость экономики от произвола крупных западных монополий, имевших прежде возможность искусственно взвинчивать цены на тот или иной товар первой необходимости. Наконец, развивая ремесла, страна получала возможность экономить столь нужную ей валюту.

В Маркала, расположенном в 40 километрах от Сегу, мне рассказывали, что во многих деревнях кузнецы вновь наладили столетия назад существовавшую в Западном Судане выплавку кричного железа из местной руды. А в городке Бугуни, на юге, крестьянин Ламин Самаке говорил мне:

– Теперь нам неважно, привезут ли что-нибудь французы. Мы можем обойтись и без привозных товаров. До появления керосина мы освещали свои дома маслом карите. Мы и сейчас выжимаем из орехов это масло.

Так народ опирался на собственный трудовой опыт.

Конечно, в Мали возрождение старых ремесел было вызвано особенностями переживаемого страной времени. Но и в других африканских странах провинциальный город обычно сохранял принесенные сюда из деревни традиционные производства.

И все же, хотя африканские города тесно связаны с окружающим крестьянским морем, есть черты, которые уже резко отделили их от деревни. В городе складывались иные, более свободные общественные отношения. Здесь крестьянин сталкивался с более высокой культурой. Наконец, даже внешний облик города – его небоскребы, бурный поток автомашин, ночное сверкание огней – столь непохож на привычный крестьянскому глазу мир глинобитных мазанок и извечной тишины, что он испытывал немалый шок, когда впервые оказывался на городских улицах.

Пожалуй, именно в провинции эта вторая сторона города зачастую проступала с особой явственностью и, пожалуй, в Восточной Африке более отчетливо, чем в Западной. В Кении или Уганде провинциальное местечко было населено преимущественно чиновниками, торговцами, европейцами-фермерами или специалистами, которые жили в отдельных домах, обычно окруженных садами. «Их» город находился на противоположном полюсе мира, из которого пробовал вырваться крестьянин.

Угандийский городок Мбале расположен у подножия высокой, поросшей редким лесом горы. Он невелик, но раскинулся широко. Сразу же за центральной улицей делового квартала, где в два ряда выстроились городские учреждения и магазины, начинались жилые районы. Узкие, извилистые улочки бежали среди зеленых изгородей, из-за которых выглядывали невысокие домики из красного кирпича. Они перемежались лужайками с редко разбросанными деревьями. И всюду цветы. Полыхали фиолетовые кусты бугенвиллей, сиреневыми облаками казались высокие, раскидистые жакаранды, горели огнем ярко-алые акации – «пылающие деревья». На придорожной табличке с названием района надпись: «Сады Эдема».

Трудно поверить, что рядом с этими богатыми виллами существовал другой мир – мир нужды, безысходности, отчаяния. Контраст был разителен. Буквально в трех-четырех километрах от Мбале я наталкивался на нищие, разоренные крестьянские жилища, к которым жались крошечные, лоскутные хлопковые поля.

Как там жили люди? В скромном домике на окраине города я встретился с ветеринарным врачом Станиславом Никитиным, который приехал в Уганду несколько лет назад. Мы проговорили не один час. Никитин рассказывал:

– Крестьянин мечтает о зажиточности. Сейчас высоки цены на молоко, и многие в деревне пытаются завести породистых коров. Местный скот мелок, удои дает скудные, но к кормам он нетребователен, к болезням, распространяемым различными насекомыми, невосприимчив. Другое дело – скот из Европы.

– Я видел своими глазами, – говорил Никитин, – как мучаются с ним крестьяне. Казалось бы, просто заменить одну породу другой, но этот скромный шаг вперед сделать бывает крайне трудно. Во-первых, нужно огородить выпас проволокой, что стоит немалых денег. Во-вторых, следует регулярно обрабатывать огороженный участок инсектицидами, что также обходится недешево. В-третьих, коров европейских пород необходимо подкармливать, иначе удои быстро падают, скот болеет.

– Получается порочный круг? – спросил я Никитина. – Чтобы выбиться из нужды, крестьянин должен завести скот новой породы, но чтобы содержать этот скот, он уже должен быть весьма зажиточным хозяином?

Никитин согласился:

– Действительно, дело обстоит именно так. Очень редки те, кому удается вырваться из этого круга.

Во время поездки по стране мне часто приходил на ум этот разговор. Тысячи деревень Уганды находились в том же положении, что и крестьяне в окрестностях Мбале. Для них было мучительно сложной задачей выйти из порочного круга экономического застоя. На юге крестьяне увидели свой шанс в кофейных плантациях, и те быстро распространились по южным деревням. Кофейный бум оказался недолгим, и угандийский крестьянин не смог воспользоваться им для полного обновления своих средств производства. И тогда он попытался найти себе место в мире процветания и успеха, каким ему представлялись города вроде Мбале.

В своих стремлениях «зацепиться» за город и «выбиться в люди» вчерашние крестьяне попробовали опереться на средство, которое многим из них представлялось самым простым и надежным, а кроме того, уже опробованным в повседневной практике сельской жизни, – на мелочную торговлю. Эта их деятельность наложила своеобразный отпечаток на уличную жизнь едва ли не всех – и малых и больших – городских центров Тропической Африки.

Один из крупнейших городов Нигерии – Ибадан. Рассказывают, что его население уже перевалило за миллион, но, как говорят в Африке, кто знает, сколько муравьев в муравейнике? Йоруба, хауса, нупе, ибибио, бини – каждая из народностей Нигерии принесла сюда свой язык, свои традиции, свои верования. Город многолик. Когда я был там, над бурой массой глинобитных и цементных зданий возвышались два-три небоскреба. Днем людские потоки сливались на центральных улицах в немыслимые водовороты, да и ночью продолжалась странная, непонятная для постороннего жизнь.

Торговля шла повсюду. На тротуарах высоко поднимались горки консервных банок. Здесь же на деревянных полках женщины раскладывали куски ярких тканей. Дальше продавались соломенные циновки. В корзинах и ящиках на тротуары вынесены помидоры, лук, бананы, манго, апельсины. Несмотря на шум автомобилей, далеко разносились голоса бродячих торговцев, предлагающих дешевые женские побрякушки. Усталый от пестрых красок, от нависшего над улицей гама, прохожий мог подкрепиться у одной из многочисленных жаровен.

Столица края йоруба – действительно громадный город. Это крупный экономический и культурный центр. И если приезжего в первые дни особенно поражает бурная уличная торговля, то только потому, что в Ибадане она соответствовала общим масштабам столицы йоруба и больше бросалась в глаза, чем в других, сравнительно мелких африканских городах. Но тротуары, превращенные в лавки под открытым небом, существуют во всех западноафриканских городах.

Есть что-то трагическое во всех этих болезненных крайностях африканского города, и мне часто казалось странным, что он еще не нашел писателя, гений которого позволил бы городскому обществу выразить все его внутренние противоречия. Но такой художник не может не появиться. Ведь мощь потрясений в городском мире, разительность его контрастов, уродливость его развития таковы, что не могут не потрясти совести и не разбудить таланта.

Число горожан росло последние десятилетия намного скорее, чем возникали возможности как-то их устроить – найти им работу, обеспечить сносным жильем. Когда в древности в античный Рим хлынули толпы сорванных с земли людей, императоры начали строить цирки и прокладывать дороги, чтобы дать этим людям работу. За спиной императоров стояло великое государство, обладающее колоссальными ресурсами. А что могло сделать правительство молодой африканской республики, к тому же разоряемое ее зарубежными «покровителями»?

В местной печати часто рассказывалось о судьбах людей, обманутых и искалеченных городом. Лагосская «Санди Таймс» как-то раз писала о девушке, мечтавшей получить образование. Ей попалось на глаза объявление, помещенное на страницах столичной газеты: «Какие бы трудности вас ни одолевали, обращайтесь ко мне, и я помогу». Девушка отправила письмо по адресу, указанному в объявлении, и вскоре получила ответ – ей предлагалось приехать в Лагос. Писал автор газетного анонса, священник. И девушка решилась. Родители с трудом собрали ей денег на дорогу, и она отправилась в путь. В Лагосе ей удалось быстро найти дом человека, обещавшего помощь.

Продолжение этой истории было рассказано полицией. «Благодетель» оказался мошенником, спекулирующим на людском отчаянии и доверчивости. Девушка была ограблена, обесчещена. Полиция обнаружила, что мнимый священник уже давно совершает свои преступные махинации.

В Аккре с одним местным журналистом мы попытались представить, как живет в ганской столице бедняцкая семья. В Ниме, районе города, населенном по преимуществу выходцами с севера страны, нам пришлось провести несколько недель, прежде чем у нас сложилась более или менее ясная картина.

Первое впечатление от Нимы – людская скученность.

Среди одноэтажных домишек носились стайки детей, у домов сидели старики и старухи, во дворах женщины на кострах или переносных железных печках готовили пищу. И всюду – молодые, крепкие, но нищенски одетые парни, которым явно нечем себя занять. Одни собирали по дворам бутылки, другие пытались заработать каким-нибудь ремеслом, третьи жили на содержании сородичей, четвертые воровали.

Масса энергии и ума тратилась на то, чтобы выручить хотя бы шиллинг. Мы видели, как ребятишки засыпали землей многочисленные выбоины в асфальте мостовой, протягивали через улицу веревку и собирали за свой труд по ремонту дороги мзду с проезжающих автомобилистов. Это гроши, но и они драгоценны!

Если семья велика, она снимала один домик. Обычно в нем две комнаты, разделенные тонкой перегородкой, без электричества, канализации, воды. В окнах нет стекол, часто они были затянуты москитной сеткой, а на ночь закрывались решетчатыми деревянными ставнями. Готовят всегда на дворе.

Одинокие люди селились вместе. Мы бывали в домах, где на комнату в 12–16 квадратных метров приходилось по 5–6 человек. Ободранные стены, почерневшие от копоти керосиновых ламп потолки, земляные полы, какое-то грязное тряпье в углу… Обычно вместе жили соплеменники, часто уроженцы одной деревни. Лишь очень редко они организовывали общий стол, хотя в случае крайней нужды поддерживали друг друга.

К шести часам утра, с восходом солнца, Нима пробуждалась. У стоянок автобусов, идущих в центр, возникали людские водовороты. У светофоров, там, где на несколько секунд останавливался поток автомашин, сновали мальчишки с утренними газетами – «Ганиен Таймс» и «Дейли Грэфик». Их покупали многие. Купленная газета позднее побывает в десятках рук, пока не кончит своего существования на рынке, где в нее завернут рыбу, мясо или овощи.

Безработный обычно с утра ехал в бюро трудоустройства при министерстве труда. У невысокого, напоминающего барак здания весь день толпились люди. В большинстве своем это молодежь, хотя встречались и пожилые лица. Велико число безработных со школьным аттестатом. Не имея технической квалификации, они искали должностей в конторах и учреждениях, а там вакансии редки, новых мест появлялось мало.

Меня всегда поражала жизнерадостность, улыбчивость этих молодых ребят. Они не падали духом, не опускали рук, хотя их положение и было зачастую очень и очень трудным. К тому же им было более или менее ясно, что ждать удачи придется долго.

Один из них, улыбаясь всем лицом, рассказывал:

– Вот уже третий месяц, как я прихожу сюда. Когда мое лицо здесь примелькалось, ко мне подошел посыльный и сказал, что место найти можно, но следует вручить «даш» – взятку начальнику. Я ответил, что денег у меня нет, но когда начну работать, то заплачу.

– Ну, тогда подожди еще, – буркнул тот и отошел.

О взятках говорили многие. Их брали, видимо, и некоторые служащие бюро трудоустройства, и те, к кому направляли на работу. Мастера требовали от молодых рабочих подарка – бутылку джина или шнапса. Об отказе нельзя было и думать.

Мы расспрашивали этих молодых ребят, на какие средства они все-таки существуют, почему не возвращаются в провинцию. Большинство говорило, что их поддерживают родственники, которым они помогают по дому, работая в их лавках или мастерских. Те, кто приехал в Аккру из провинции, не хотели даже думать о возвращении в родные места.

– Нас высмеют, как не способных ни к чему неудачников, – говорили некоторые из них. – Да и что можно заработать в деревне? Кругом бедность. Мы бесправны, старики и вожди распоряжаются всеми делами.

Что закрывать глаза! Многие из этих хороших и умных ребят постепенно скатывались на дно, теряли свою моральную, внутреннюю силу. В полиции нам рассказывали, что среди задержанных преступников много молодых парней. Иной раз они сбивались в большие группы, которым давались названия, навеянные западными боевиками. Их постепенно засасывала трясина уголовщины.

Ребята помоложе занимались вечерами «охраной» автомобилей у кинотеатров – протирали стекла, смахивали пыль, показывали, как быстрее выехать со стоянки после конца сеанса, причем отдельные их группы ревниво оберегали «свои» кинотеатры от посягательств конкурентов. Их товарищи постарше участвовали и в сбыте контрабанды, и в торговле наркотиками, а иной раз и в ограблениях. Преступность стала поистине бичом многих крупных африканских городов.