Текст книги "Африканскими дорогами"

Автор книги: Владимир Иорданский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Между сомнениями и надеждой

Поразительно, как рано люди в самых различных углах Африканского континента начали ставить перед собой вопросы ключевого значения: как произошел мир, как возникло человечество, наконец, к какому будущему оно идет. Волнующе и то упорство, с которым велись поиски ответа.

Чувствуется, что он был остро необходим этим людям. И при знакомстве с мифами Африки становится ясно – почему. Дело в том, что уже в глубокой древности повседневная жизнь общества, в особенности его этические нормы во многом зависели от того, как народное сознание представляло себе рождение вселенной и человека, его исторические судьбы.

Французскому поэту-демократу Блезу Сандрару принадлежит заслуга создания сборника мифов, сказок, пословиц Тропической Африки, в котором образ за образом, идея за идеей раскрывались древние представления африканских народов о вселенной и обществе. В его книге, вышедшей в свет в Париже в 1947 году под названием «Негритянская антология», описывается, как была создана земля, как появился первый человек, как рядом с жизнью появилась смерть.

Наверное, в далеком прошлом эти легенды были великой тайной, сообщаемой жрецами только посвященным. Позднее они «опустились» до уровня сказки, по вечерам рассказываемой стариками детям. Тем не менее эти «павшие» мифы целиком сохранили свое значение выразителей определенной морали, значение ключа к определенному пониманию мира.

Мудрость сказки

Из великого богатства, собранного Блезом Сандраром, мне особенно запомнилась сказка, которую и сегодня можно услышать в деревнях приморской Дагомеи.

Это история о том времени, когда людей еще было немного и они вместе со зверьми жили одной деревней. Среди них царили мир и согласие, пока не повздорили между собой женщины.

«Ссора пришла, когда среди женщин появилось много старух и столько же молодых, – повествовала сказка. – Направляясь на поля, старухи шагали быстро-быстро, а молодые женщины должны были за ними следовать. На полях нужно было работать, много работать. Старухи заставляли молодых, те жаловались, но мужья считали их виноватыми. Ндун, вождь племени, также».

Женские ссоры стали совершенно невыносимыми из-за воды. Согласно мифу, весьма реалистическому во всех своих подробностях, первая деревня была построена высоко на холме, над ручьем, откуда по утрам женщины приносили воду. Девушки спускались к ручью быстро и, набрав воды, купались. Пожилые женщины, приходившие сюда позже, оказывались у взбаламученного источника. Мужчины, вынужденные пить мутную воду, сердились.

В конце концов Ндун решил отправиться к богу Нзиме за советом, но тот решил сам спуститься на землю. Он созвал мужчин и женщин деревни и сказал им: «Одни пойдут направо, другие пойдут налево и так расстанутся друг с другом. Одни пойдут прямо перед собой, а другие повернут назад. И тогда вы будете жить в мире».

Ндун умер от горечи прощания со своим народом, и Нзима приказал устроить ему торжественные похороны. Отцу племени были принесены в жертву две женщины, тела которых были сожжены. Нзима обратился снова к собравшимся по его зову мужчинам: «Какого зверя вы видели во сне в ночь смерти Ндуна?», а каждый видел какое-нибудь животное. Так хотел Нзима.

По воле бога эти звери собрались на холме, каждый рядом с человеком, который видел его во сне. Их закололи и сожгли, а позднее их пепел смешали с прахом Ндуна. Нзима сказал людям: «Это сплочение в союзе». Они же отвечали: «Это хорошо. Отныне мы братья».

Дальше в мифе рассказывалось, что в каждом звере были воплощены какие-либо свойства человека. Каждое животное представляло как бы один из родов племени.

Тем, кто слушал сказание, это позволяло уловить символический смысл страшной картины похорон основателя племени, прачеловека Ндуна. В трагических образах легенда запечатлевала неразрывность соединяющих различные ветви племени уз.

Так фантазия и действительность, реально осознанное и вымысел спаивались народным воображением в миф. Привлекают внимание несколько особенностей этого сложного творческого процесса. Первое – это целеустремленность, зачастую неосознанная самими мифотворцами.

Надо было объяснить, почему люди одного племени – братья, почему удел женщин – постоянный труд, почему после смерти человека или при его рождении нужно совершать те или иные обряды.

Далее, сказка не только истолковывала, но и закрепляла определенные нормы общественных отношений. Читая антологию Блеза Сандрара, начинаешь понимать, почему люди признавали власть вождей и старейшин, как они относились к молодежи, к женщинам, почему они расселялись деревнями.

Фантастические, рожденные сильным и свежим воображением картины были в сущности рационалистичны. Они служили своего рода опорой архаичному обществу. В мифе созидалось легендарное прошлое, способное освятить существующие общественные отношения и тем самым оградить их от сил, бросающих им вызов. А такие силы существовали. Мне кажется знаменательным, что первый сотворенный богом Нзимой человек, Фам, сразу же гордо заявил о своей независимости и непокорности.

Правда, сказитель поспешил его осудить. Он говорил, что Фам после наказания Нзимой стал источником бед и несчастий для людей.

Второе, что останавливало внимание, это установка на будущее всех этих попыток истолковать прошлое. Конечно, не следует заблуждаться, превращая человека далеких времен в некоего любителя-футуролога. В его глазах рассказ о рождении и становлении общества одновременно служил обоснованием вечности, незыблемости во времени существующих традиций, отношений, порядков. Архаичное сознание активно стремилось прозреть будущность, но в конечном счете находило в ней лишь банальное повторение уже существующего.

Во время поездок по континенту мне часто приходилось задумываться над этими чертами архаичного сознания. Дело в том, что, несмотря на радио, газеты и журналы, несмотря на усилия школы, древняя роль мифа не была полностью разрушена. Он оставался жить где-то на втором плане общественного сознания.

И другое.

В истории каждого народа бывали эпохи особенно активной духовной деятельности. В странах Тропической Африки первый такой период, видимо, и ознаменовался созданием легенд и мифов, составляющих в своей совокупности начальную попытку ответить на коренные вопросы истории. Завоевание независимости открыло новую эпоху расцвета творческой мысли. По всему континенту наблюдалось бурное распространение и новых идеологий, и новых верований, и новых мифов, а за всем этим скрывалось извечное стремление миллионов людей понять и определить свою судьбу, а также прямо участвовать в этой великой духовной работе.

Качества народного сознания, проявившиеся в древних легендах, – настойчивость мысли, ее стремление проникать в самую сущность явлений, – не изменились.

Вместе с тем на каждом шагу приходилось убеждаться, что этот поворот народного сознания от мифов прошлого к идеям современности происходил в сложной обстановке.

…Меня все более и более интересовали эти процессы, которые казались проявлением своеобразного кризиса архаичного мировоззрения. Я встречал много, на первый взгляд мелких, признаков пересмотра древних миропредставлений: и скептическое отношение к старым верованиям, и насмешки над племенными преданиями, и отказы подчиняться племенной иерархии. За этими фактами, как я думал, проступало колоссальное напряжение всех творческих способностей общества, которое, перешагивая прошлое, пробовало по-новому увидеть и истолковать современность.

В одной из своих книг врач-гуманист Альберт Швейцер рассказывал о девушке, которой при рождении, под угрозой смерти, было запрещено видеть собственное отражение – в зеркале, в воде. Она столь глубоко была убеждена в силе этого табу, что, увидев как-то раз, случайно, свое лицо в глади ручья, действительно, вскоре умерла.

Думается, что подобный душевный настрой исчезал очень быстро.

Мне многие говорили в Гане о прочности традиций у ашанти. Действительно, как нигде, ими соблюдался церемониал племенных празднеств. Впрочем, частенько это напоминало мне удивительно расписанную скорлупу пасхального яйца: само яйцо было пусто.

В глухой ашантийской деревне я слышал беседы стариков, скорбевших о падении престижа вождей, о падении нравов. Они говорили о том, что многое – святое в их собственных глазах – уже не было таким, по мнению молодежи.

Конечно, это было следствием сдвигов в самом обществе; новые поколения не хотели гнуть спины перед племенными патриархами. В то же время менялось само мировоззрение. Отныне оно отказывалось признавать священный характер традиционной племенной власти.

Может быть, именно в этом новом отношении к значению вождя и проявлялся с особенной отчетливостью поворот в народном сознании.

Государственная власть, едва родившись, уже претендовала на божественное происхождение, и эти претензии не подвергались обществом сомнению в течение многих столетий.

«Королевство установил бог», – говорил бельгийскому историку Ж. Вансина король конголезских бакуба. И в этом был убежден не только он сам, но и его подданные.

Воот, первый бакуба и первый король, получил из рук бога власть над всем, что есть на земле. После его смерти претенденты решили положиться на суд божий. Каждый из них должен был бросить наковальню в озеро, и тот, чья наковальня удержалась бы на воде, становился королем. Вождь клана бушоонг украл легкую наковальню вождя клана биэнг и восторжествовал над соперниками. А позднее и сам бог одобрил этот выбор нового короля: по королевскому приказу склонялись деревья, озеро окрашивалось в различные цвета, на спине гигантского крокодила король переплыл озеро. Все это были несомненные признаки божьего благоволения.

Так верховный вождь оказался наделен удивительным могуществом. От него зависело плодородие – земли, природы, женщин племени, и это его свойство оберегалось посредством великого множества запретов и сложных обрядов. А когда в той или другой деревне ожидался бедный урожай, к королю приходили оттуда за помощью.

Столько в племенном мировоззрении было связано с представлением о священном, чуть ли не божественном характере власти вождя, столько в общественном сознании зависело от убеждения, что через верховного вождя осуществляется спасительная связь с миром предков, что, когда этот круг идей, разорвавшись, рассыпался, начинало рушиться все хитроумное здание древней «идеологии».

Скептики же встречались и среди бакуба.

Ж. Вансина писал, что одна из деревень бакуба отказалась платить налог. Урожай там оказался плох, охота неудачной. Некоторые считали, что это было последствием королевского гнева. Скептики им отвечали напоминанием об отправке в эту деревню группы карателей под командованием наследника трона и одного европейца.

Аналогичные свидетельства были собраны наблюдателями и в других районах Африки. Например, среди меру Кении.

У этой небольшой народности в еще недавнем прошлом господствующее положение занимал вождь – могве, бывший и духовным руководителем и защитником всех меру. Он был в то же время своеобразным символом этнического единства, от его благословения зависел успех важнейших церемоний и обрядов, в частности посвящения в воины. Его надприродное могущество оберегалось с раннего детства, как только он бывал намечен в преемники живущего могве.

Прошло сравнительно немного лет, и положение круто изменилось.

В середине 50-х годов работавший среди меру учителем Б. Бернарди отмечал: «Само существование мог-ве сейчас известно одним старейшинам. Удивительно, что значительное большинство молодежи меру того возраста, который должен бы составить класс воинов, ничего не знает о могве».

Чувствовалось, что общество поворачивалось спиной к собственному прошлому. Оно искало новые средства защиты и новые средства господства. Защиты от продолжающих действовать темных сил зла, господства над природой, над ее богатствами. Общественное сознание еще отнюдь не освободилось от призраков, порожденных веками страха, но им уже ощущалась необходимость и целесообразность обновления.

Новые идеи неизбежно обретали религиозную оболочку. Распыленные в обществе, они концентрировались в людях с особым характером и особым складом ума, в конечном счете с особым предназначением: в пророках – основателях различных афро-христианских сект.

Пророки нового общества

У исторической мысли есть черты, сближающие ее как с образным видением мира писателей, так и со склонным к отвлеченным рассуждениям умом философа. В том и бывала заключена сила историка, что, подчиняясь художественной стороне своего дарования, он пытался раскрыть характеры отдельных людей и общества, воскресить атмосферу эпохи, нарисовать картину сложной борьбы человеческих страстей, а одновременно искал глубинные закономерности в пестром событийном хаосе и задумывался над коренными вопросами общественного развития.

Для историка, наверное, нет ничего более важного, чем такие документы, как письма, дневники, записи бесед. Они позволяют уловить характер и особенности мировоззрения отдельных людей, их заблуждения и искания.

Именно интерес и к отдельным людским характерам, и к типичным особенностям общества в целом необходим для каждого, кто пробует рассказать о так называемых пророческих движениях в Тропической Африке.

Свое призвание будущие пророки выбирали, как правило, не сами. Им бывали видения: они разговаривали с ангелами, с самим богом, с апостолами. И это было не удивительно. Их возбужденное воображение было населено тысячами образов, как воспринятых еще в детстве из сказаний и мифов родного народа, так и выросших из Библии.

Один из конголезских «пророков», Филипп Куфину, известный также под именем Мавонда Нтанга, рассказывал: «Я был на заработках в Пуэнт-Нуаре (портовый город нынешней Народной Республики Конго. – В. И.). Однажды ночью мне явились четыре ангела, каждый находился в одном из углов комнаты. Они сказали: „Теперь ты должен бросить свою работу и продолжить дело Симона Кимбангу" (основавшего несколькими годами раньше в соседней бельгийской колонии новую африканскую церковь. – В. И.). Затем я поднялся вместе с четырьмя ангелами в колесницу. Мы отправились в отдаленную страну, где вступили в большой лес. Там ангелы покинули меня. Я пел песни и молился. Но вскоре проголодался и начал спрашивать, что же я буду есть сегодня? И тогда вышел человек и позвал: „Мбуту Филипп, иди и посмотри на то большое дерево над ручьем. Там ты найдешь себе пищу“.

Я пошел туда и увидел спелые бананы. Затем приготовил себе постель. На третий день ангелы вернулись ко мне в лес. Вместе с собой они привели двух девственниц-прислужниц. К вечеру ангелы пропали, и обе девушки начали зазывать меня к себе. Я отверг их предложения. Они меня мучили три дня и три ночи, но, наконец, ушли прочь. На следующий день появилась еще более красивая девушка. Она сказала: „Мбуту Филипп, бог послал меня к тебе на помощь. Ведь тебе было трудно одному. Я пришла к тебе, как твоя жена“.

Однако я не поддался и этому искушению.

И тогда девушка превратилась в мужчину. Это был сам мбуту Симон. Он мне сказал: „Правда, ты первый среди пророков в вере. Теперь ты должен откликнуться на призыв и стать апостолом".

Так я получил благословение Симона Кимбангу и с того времени начал работать. Нагой вступил я в деревню и сказал встречному мужчине: „Бог говорит, что ты должен дать мне одежду". Он дал ее мне. После этого я собрал жителей деревни на молитву и приобщил их к святому духу. Так началась моя работа».

Эта исповедь многим интересна.

И искренностью, заставляющей уважать убеждения, которые в ней высказаны. И многочисленными подробностями, в которых явственно обнаруживались различные черты еще не преодоленного архаичного сознания. И тем удивительным состоянием духа, который придал призрачным творениям воображения телесность реальности.

Часто подобных людей ожидала фантастическая судьба.

Страшно сложилась жизнь Симона Кимбангу, о котором вспоминал в своей исповеди Филипп Куфину.

Когда я был в Элизабетвиле, то пытался выяснить, каким был в последние годы своей жизни находившийся в местной тюрьме в заключении Симон Кимбангу. Мне рассказывали, что это был не доставлявший тюремной администрации хлопот человек. Чрезмерно полный, апатичный, державшийся в стороне от других заключенных, он выполнял какие-то мелкие административные обязанности, пока не скончался в 1951 году.

Не знаю, не было ли в том, что я слышал об этом человеке в европейских кругах Элизабетвиля, не угасшего раздражения Симоном Кимбангу? Или же действительно властям удалось сломить этого человека? Он был совершенно другим, когда начинал свой удивительный жизненный путь.

Никому не известен точный год рождения будущего пророка. Предположительно называют 1889 год. Он появился на свет в деревушке Нкамба, в окрестностях Тисвиля, и там же был похоронен. В детстве Симон Кимбангу был замечен миссионерами-протестантами, которые дали ему кое-какое образование. Они, кажется, предлагали ему посвятить себя проповеднической деятельности, и некоторое время юноша работал в миссионерской школе преподавателем закона божьего. Вскоре он бросил эту работу и отправился в Леопольдвиль. Кимбангу был уже не молод, когда 18 марта 1921 года во сне ему явился сам всевышний.

Проснувшись, Симон Кимбангу рассказал об этом посещении своим ближним. Это и было началом его деятельности, о которой конголезский ученый Марсиаль Синда писал: «Кимбангу – посланец божий на земле, и, так же как Иисус Христос освободил белую расу, Мухаммед – арабов, Кимбангу освободит черную расу. Он получил от бога особую силу – излечивать больных, поднимать паралитиков, воскрешать умерших. Он мессия, которого ждал народ баконго. Бог ни белый, ни черный, и он послал Кимбангу на землю, чтобы провозгласить равенство людей. Белый человек больше не будет привилегированным существом, больше не будет образцом».

В этом описании точно схвачена и суть проповеди Симона Кимбангу и то, как его слово воспринимали в стране.

Пророк вернулся в родную деревню Нкамба, которую назвал «Новым Иерусалимом». Здесь он обращался к собиравшимся вокруг него людям с призывом восстановить единство страны баконго, порвать с протестантской и католической церквами. К нему приходили за десятки километров, приносили больных. Кимбангу, повторяя, по словам очевидца, сцены из Евангелия, их излечивал. По стране разносились его речи: «Пусть уходят белые захватчики, источники страданий… Помешаем их торговле, больше не покупая у них товаров… Не будем работать на их плантациях. Не будем больше продавать им пальмовый орех… Бросим их предприятия… Отвергнем все знаки белого человека. Пусть каждый сбросит с себя траурную одежду и наденет белое платье радости. Нам предстоит биться с палками в руках, наши ружья не выстрелят… Мы в последний раз платим налоги».

В Центральной Африке очень часто песня первой подхватывала новые идеи, выражала новые надежды. Так произошло и с мыслями Симона Кимбангу.

Неизвестными поэтами были сложены десятки и сотни песен на темы кимбангистской проповеди. Некоторые из них приобрели форму церковных гимнов и распевались во время богослужений. Другие, напротив, сроднились с танцем, захватили молодежь, проникали туда, где люди пили, развлекались, веселились. И на первом и на втором пути новые песни будоражили мысль, возбуждали еще вчера показавшиеся бы совершенно немыслимыми ожидания.

Всего шесть месяцев свободно звучало слово Симона Кимбангу.

13 сентября 1921 года, в ночь, он был арестован в Нкамба и, закованный в цепи, вместе со ста двадцатью пятью своими последователями препровожден в Тисвиль. Вдоль всего пути задержанные слышали пение, доносившееся из окрестных деревень. Это было прощанием. 3 октября военный суд приговорил Симона Кимбангу к смерти, позднее замененной пожизненным заключением.

Когда Симону Кимбангу стало известно о приближении солдат с приказом о его аресте, он обратился к жителям деревни: «Пусть все те, кто напуган, уходят прочь. А также все те, кто хотел бы сопротивляться и не в силах переносить удары, не отвечая злом на зло. Если солдаты меня схватят и будут бить, вы не должны прибегать к силе».

Многие оставили деревню, но многие не ушли. После того как солдаты появились в Нкамба, Кимбангу сам вышел к ним навстречу и назвал себя: «Я – Симон Кимбангу».

Его жестоко избили прикладами.

На суде обвиняемый, как и большинство заключенных, держался с достоинством, несмотря на цепи, кнут, издевательские оскорбления. Процесс был для него моральной и физической пыткой, но, вероятно, не это и даже не пожизненное заключение стало самым тяжелым испытанием в его глазах. Мучительнее смерти было молчание, на которое до конца своих дней он был отныне обречен.

К тому же вряд ли он знал, какой глубокий след оставил позади себя.

И в те годы и позднее в странах Тропической и Южной Африки появились десятки людей, близких по характеру этому конголезскому проповеднику. Часто они принадлежали к группе людей, порвавших с деревней и прошедших через городскую каторгу, не найдя при этом ни материального благополучия, ни духовного удовлетворения. Нередко эти же люди ощущали свое призвание в возрасте, находящемся на грани юности и зрелости, когда уже накоплен жизненный опыт, ум еще не утратил свежести и силы, а моральное чувство не притуплено годами. Наконец, эти люди опять-таки были на своего рода границе – линии столкновения народной культуры и насаждаемой колониализмом псевдокультуры Запада. Взятую у Запада Библию они пытались повернуть против угнетателей, и в воображаемом мире, который ими создавался, рядом с библейскими героями, обретавшими вторую жизнь, они заставляли действовать магические силы древних африканских поверий.

Этим проповедникам было близко все, что затрагивало жизнь их соплеменников, что оставляло след в их умах. Поэтому и идеи, которые они выражали, и образы, с помощью которых они пытались придать своим взглядам убедительность жизненности, черпались ими из сокровищницы народного мировоззрения. Позднее они возвращали заимствованное с процентом: этим процентом была та целостность, которую они придавали народным суждениям, взглядам, верованиям.

Их общение с народом было прямым, непосредственным, а их проповеди – устными; печатное слово не имело почти никакого значения в распространении выражаемых ими идей. Тем не менее слава этих людей была большой. Народ по-своему решал философский вопрос о роли личности в истории. Героев «своей» истории он зачастую обожествлял: в его глазах они были наделены бессмертием, а их мудрость исходила от бога.

Очевидно, реальное место человека в архаичном обществе менялось в зависимости от социальных структур, в которые он был включен, от культурных традиций, от того, каково состояние этого общества, то есть переживало ли оно период напряженной внутренней борьбы или относительного застоя. Кроме того, объективные факторы тесно переплетались с субъективными: пока сохранялись представления, допускающие бессмертие и божественность личности, ее возможности воздействия на народ, на общественное развитие в колоссальной степени возрастали.

Громадным поэтому было и влияние Симона Кимбангу. За шесть месяцев свободы он всколыхнул родной народ, как того никто не сделал до него и никто не смог повторить позже.

На процессе один из последователей Симона Кимбангу ответил на вопрос судей контрвопросом: почему африканцам запрещено иметь своего бога, своего пророка, свою Библию, тогда как у белого человека все это есть? Возмущенный судья прервал заседание.

Однако последователям Кимбангу ответ был совершенно ясен. Они создали церковь, которая после много-летних преследований добилась признания властями. Ее историческая важность, вероятно, была в том, что в шей впервые получили выражение освободительные, антиколониальные настроения широких масс. От нее отпочковались десятки более мелких, религиозных по форме течений, в целом отражавших процесс национального подъема одной из крупнейших этнических групп Экваториальной Африки баконго. Баконго, в сущности, открывали великую эпоху возрождения порабощенных африканских народов.

Почему эти первые национальные движения приобретали религиозный характер?

Когда речь идет об архаичном обществе, этот вопрос может показаться наивным. Ведь в Конго 20–30-х годов Библия была основным источником политических суждений, что в чем-то напоминало обстановку в Англии на заре Кромвелевской эры. Свое скудное образование конголезцы получали опять-таки в церковных школах, первые книги, попадавшие в их руки, были духовными сочинениями. Наконец, играла роль и общая религиозность африканского общества.

Может быть, есть смысл тот же вопрос поставить иначе? Задуматься над тем, как вырабатывалась религиозная оболочка первых национальных африканских движений?

Знаменательно, что в то время наблюдался глубокий упадок древних верований. Историк Марсиаль Синда не без горечи констатировал: «То, что выжило, выродилось до такой степени, что представляло препятствие для любого прогресса. Религия уступила магии. Утратившие связь обряды не выражали больше целостного мировоззрения, скорее это были всего лишь рецепты. Резко сузилась сфера духовного: жизнь общества все больше и больше протекала в стороне. Отныне оно обращалось к религии только в крайних случаях, например при заболеваниях. И тогда обряды исцеления предстают как заклинания, как магические приемы. В то же время изменилось религиозное чувство: то, что было верой в мировой порядок, в гармонию, что давало „радость жизни", стало сплетением суеверий, поддерживающих тревогу и порождающих беспорядок. Бывшие жрецы оказывались колдунами, обвинялись в заговорах; подозрительность проникала даже в семьи, и повсюду воцарилось то, что можно назвать антагонизмами на почве колдовства».

Очень верные наблюдения. Но, парадоксально, именно из этого кризиса рождались новые религиозные течения, окрашенные христианством и крепнувшие в схватках с двумя противниками – колониальной церковью, с одной стороны, и магией, колдовством – с другой. В обществе, где социальное раскрепощение было невозможным без более или менее основательной ломки традиционных верований, столкновения идей неизбежно происходили прежде всего в сфере религии, а подхватывавшие новые идейные веяния массовые движения неотвратимо приобретали религиозный характер.