Текст книги "Маргарита и Мастер (СИ)"

Автор книги: Владимир Буров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Свой палец.

Глава 33

Медиум:

Ан Молчановский приезжает – как все – в Край, и приводит аборигенов в ужас, ибо они думают, что это:

– Еще один режиссер, – а их и так много:

– Есть у меня.

– Конкуренция, – сказал Кот Штрассе, – а крайние будем мы.

Но Ан на первом же праздничном ужине – ибо ужин всегда имел возможность быть радостным по причине:

– А ночью мы не работаем, – сообщил, что будет снимать только реальность.

– Вот из ит? – спросила Грейс, как кукушка из открытого окошка закрытого для людей непосвященных в магию кухонного пространства.

– Алисию Сильверстоун после работы.

– Вот? – Грейс даже оттянула ухо, чтобы лучше слышать то, что мы может быть слышим каждый раз последний раз, так как кто-то уже сказал до меня:

– Все люди смертны.

– Вы правы: и до.

– Чтобы снимать До, – сказал Кот, – надо с самого утра находиться рядом, – сказал, что самое главное, своим обычным пискливо-задумчивым голосом, как будто это не он говорит, а:

– Сама судьбы стучится в ваши неплотно прикрытые двери, – но ясно:

– Как их закроешь поплотнее, если так хочется:

– Чего-то новенького? – а что, собственно такое новенькое, как не то, что вот сейчас прямо и:

– Запрещено.

– Познание выше морали, – хотел сказать Молчановский, но всё равно все услышали:

– Мне это надо.

– Вот, например, кто из вас, – продолжал Мол-й, – кто из вас любит теплую апельсиновую газировку? Никто. – И несмотря на чей-то положительный отзыв о ней, продолжал, как будто тот сказал не:

– Я! – а наоборот:

– Конечно.

– А вот надо, – опять продолжил он, – ибо иначе, что? – Мы не знаем! – рявкнула кухонный работник. – Впрочем, – добавила она, – я выпью, но только в одном случае, а именно:

– Чтобы выйти замуж за капитана.

Некоторые, в частности Михаил Маленький, зааплодировали, а Германн даже резюмировал:

– Смело, смело.

Я бы постеснялся выйти за дочку третьего секретаря политбюро, и знаете почему?

– Лучше помолчи.

– Нет, я все равно скажу.

– Помолчи, помолчи.

– Ладно, но тогда я не куплю тебе сегодня в двухсотой секции ГУМа новые темно-зеленые джинсы американского производства, а куплю только из Франции.

– Почему?

– Ты мне не даешь и слова сказать.

– Хорошо, говори.

– Я хочу без разрешения.

– Хорошо, тогда ничего не говори, просто иди сюда и ляг рядом у кровати.

– Ты не пробовал договориться наоборот?

– Еще хуже, ляжет рядом как кошка, и прежде, чем трахать бесконечно, просит долго-долго гладить себя по спине и чесать брюхо, бока и даже голову.

– Зачем? – спросила Грейс, – ибо я так никогда не пробовала.

– С одной простой целью, говорит, только чтобы как-то получать удовольствие.

И вот так каждый раз без скандала не могу сходить в эту пресловутую 200-ю, несмотря на то, что карточку туда она сразу – прямо в загсе – отдала мне, как залог того, что она верит, как Гвиневера королю Артуру:

– Ты меня любишь. – И даже не в том смысле, что Ланселот никогда не будет спать у нас под кроватью, а просто я хочу, чтобы покупал мне не то, что я хочу, а то:

– Чего не ожидаю, – а значит:

– Очень люблю.

– Для этого нужен муж – Сократ, как скажет:

– Если хочешь, чтобы я считал тебя хомо сапиенсом – докажи, что у меня нет хвоста. – И жена доказывала:

– Обливала его помоями, когда выйдя из дома, проходил мимо ее второго этажа, – ибо:

– Если ты человек, то поймешь:

– Так и надо, – а если обезьяна, то разозлишься, вернешься и трахнешь меня даже туда, куда я не очень-то и просила.

И он никогда не возвращался, ибо ученики бы его тогда ничего не поняли из его лекции под колоннадой дворца Ирода Великого, как только от противного, ибо должны были запоминать не то, что он сказал, а наоборот:

– А что бы он сказал, если бы не имел хвоста? – а это уж слишком сложно.

Кто это разговаривал? Никто не решился спросить, но как люди в прошлом культурные все понимали, что кроме этих, как их, актеров в обеденном зале, есть еще и зрители:

– Помимо его.

Тем не менее, все успокоились, что Ан Молчановский будет снимать их:

– Как он всегда привык – сзади, что значит даже во время сна, и взаимных ласк с медведем, как-то:

– Он бежит – вы догоняете, – точнее:

– Наоборот, – когда, как обычно, на вопрос:

– Пасал? – вы радостно отвечаете:

– Хорошо, что не съел сегодня.

– А завтра?

– Завтра мы еще не снимаем.

Машина сказал, не вставая из-да обеденного стола, где Кот Штрассе подарил-продал ему немецкую кастрюлю:

– Из натуральной нержавейки – чугун, – по голове, если что, дашь, больше ничего делать не будет:

– Я сам поведу Фишмана в дальние дали.

– Не шибко тут – выйди вон на кухню к своей Грейс Келли.

Кто сказал? Неизвестно, но многие обиделись за Машиниста, ибо сомнительно, чтобы Грейс ему дала даже хоть раз или два лишнюю порцию экстра-дефицитной гречки.

– Ладно, – он поднялся, – я ухожу, но ухожу не один, поэтому:

– Кто не со мной, тот никогда не попадет в мой Театр Варьете.

И знаете почему?

– Почему? – спросила одна леди, которая шлялась за ним постоянно, как тень Отца Гамлета, набивалась даже топить печку – в том смысле, что кидать уголь в топку его паровоза – но он отказался из-за, как Машина выразился:

– Ее маломощности, – была худа, как Гусарская Баллада во втором поколении.

– Потому что я в последний раз спрашиваю: я поведу этот паровоз в...

– В Царство Небесное, – сказала, чтобы хоть что-то сказать ее систэ по мужской линии.

– Нет, как раз наоборот, – сказал Машина.

– Вот именно, что наоборот, – сказал Фишман-майор, – я сам поеду туды-твою.

– Ладно, тогда я ухожу, и возможно, ухожу навсегда. – Он встал, хотел надеть солдатскую пилотку, но, кажется, Кирстен Дантс, а более вероятно, уже успела Алисия Сильверстоун:

– Бросить ее в топку паровоза, – и решил просто уйти, но Майор пошутил в стройбатовском стиле:

– Кастрюлю не забудь.

– Зачем мне она теперь, ибо вряд ли уж увижу когда-нибудь жизнь мирную и счастливую.

– Надень на голову, – присоединился к напутствию Германна Михаил Маленький.

И он надел, хотел надеть, но посмотрел сначала магическим взглядом, в надежде на облегчение:

– Чтобы тяжелая чугунная кастрюля превратилась хотя в алюминиевую. – Но вышло проще, кастрюлю надела на голову старшая – в том смысле, что по имени Миронова, а не Голубкина, и пошла первой к двери в потустороннее пространство, а уж потом он, а замыкала шествие Гусарская Баллада в следующем поколении.

– Дон Кихот и его Санча и Панса.

Многие хотели еще раз посмеяться им вслед, но Грейс из кухонного окошка прервала это веселое настроение печальным голосом:

– А может быть и мне пойти? – Но Ан Молчановский, который обедал за отдельным столом из карельской березы, который специально привез с собой в раскладном виде, с Алисией Сильверстоун и Кирстен Данст, – поднял руку, как в партийном приветствии:

– Ты мне будешь нужна, – и она со вздохом облегчения осталась.

А вот Тетя и Мотя разрывались надвое:

– Мотя еще всей душой надеялась, что может быть не только Аннушкой, которая разлила масло, но и настоящей женой Электрика, который надрывается в Америке, не покладая ни ума, ни простых рук-ног и живота, – а именно:

– Освоить пространство Тунгусского Метеорита, – и дать милому другу в Америку однозначный ответ:

– Связь с Николой Тесла существует. – Поэтому.

Поэтому она рвалась всей душой вслед за Машиной, надеясь в глухой тайге встретить этот Тунгус, излучающий благородную энергию на другую сторону Земли, а Тетя не отпускала ее руку и тащила назад, по крайней мере, в другую сторону со словами:

– Мы можем взять у них интервью и позже, – если останутся живы.

– Не могу, – ответила Мотя, – и знаешь почему?

– Почему?

– Я чувствую себя непонятой Маргаритой.

– Это интересная мысль, ибо все считают, что у нее-то у самой нет никаких положительный мыслей, а так только:

– Кому бы рога обломать.

– А заодно и наставить.

– Это, в принципе, тоже самое.

И вышло. И вышло, что остались они по разные стороны баррикад.

Мотя договорилась с одной – она точно так и не поняла, с кем именно:

– Толи Соломенной Шляпкой, толи с Гусарской Балладой, что:

– Сядет на дрезину, идущую в Неизвестность – вместо неё!

– Без проблем, но только за небольшой вознаграждение.

– Что вы хотите, небольшую часть акций нашей электрической кампании в виде доли на Ван Гога?

– Не надо, достаточно, если я буду приходить к вам завтракать, обедать и ужинать.

– Если я всем буду давать такие рекомендации, нам нечем будет платить конкурентам за молчание, что, мол, у нас не всё:

– По-честному.

– Простите, но это не всё.

– Хорошо сказано, но у меня больше ничего нет, кроме моего застрявшего, как сыр в масле Электрика и живописно-съедобного Ван Гога напополам с Грейс.

– Я имею в виду...

– По праздникам?

– Нет.

– По пятницам?

– Почти. А точнее, по воскресеньям.

– Еще точнее.

– В последнее воскресение перед Воскресением.

– Это значит, никогда, что ли?

– Вам не нужно решать это уравнение пятой степени, просто поставьте на столике, находящемся между стеной, на которой знающий может найти портрет Монтесумы, и стеной, на которой среди подсолнухов образована голова прекрасной леди, похожей на Касабланку, – табличку:

– Это наш неприкосновенный запас.

– Может быть обойдемся без мистики, и напишем, как это есть на самом деле: Занято?

– Это будет звучать вызывающе, и знаете почему? Не надо ставить так много знаков вопроса. И более того, не вся истина находится в туалете.

– Ладно, ладно, я так думаю, что вы шутите, но всё равно согласна.

И Мотя катила на тележке еще с несколькими приближенными к Контуженному, радуясь, что уже не надо искать в лесу на необитаемом острове немку, ибо она уже есть:

– Среди нас. – И более того:

– Авось это буду я. – Знак вопроса здесь не нужен, и вы сами знаете почему: если что – договорюсь по-хорошему.

Можно подумать, что одни пошли к свету наверх, а другие в его подземное царство, как любимая дочка Станционного Смотрителя:

– К своей Моське, – и вопрос только в том, от кого родились шесть барчат? – В том смысле:

– И Под Землей можно размножаться? – Хотя сказано, что месяцев как было двенадцать – так и останется на Новой Земле.

Ну и значит, как обычно:

– Ошиблись – немка здесь жила.

Мотя хотела обратиться к одной из сопутствующих ей дам, но забыла по своей обычной привычке:

– Вот из ит? – Сено или Солома. И кто только мог додуматься так разделять не только верх и низ, но и самих людей:

– Оба на С? – теперь думай.

Одна-то из них точно Солома, потому что из нее сделана Шляпа – главный герой того приключения, к счастью не нашего. А другая из чего? Тоже где-то близко, ибо всегда, точнее, не всегда, а наоборот:

– Жила в замке, а решила, как очень немногие пойти воевать, и соответственно, спать на соломе. – Получается две Соломы, и какая это, следовательно, абсолютно неизвестно.

Тем не менее, увы, историю просто так изменить нельзя.

Медиум:

Когда Ан Молчановский попал в переделку на Демаркационной Стене, он не хотел, но всё равно подумал:

– Хочу домой, в Италию, к виноградникам и маскарпоне с их пастой в придачу. Устрицы там тоже, кажется, есть. Крабы-то точно присутствуют в неограниченном количестве. – Ибо.

Ибо, да, могу, как говорил Шико-Колыванов:

– И не только могу всё даже машину водить левой рукой, и трахать ей же, писать письма с идеологической поддержкой, хотя и говорил раньше, что не по силам:

– Научусь, – если жена будет дочерью третьего секретаря политбюро – а в дальнейшем, как оказалось, и первого – хотя и ненадолго, но:

– Лично участвовать в событиях – увольте, ибо я только наблюдатель, по-голливудски: директор, а по-русски, вообще полный:

– Режиссер.

И был ему голос, означавший, что:

– Здесь всё по-другому, – ибо обязательно участвуют:

– Все, – просто на-просто такова суть самого пространства и времени этого Подземного Мира.

И только одного точно не мог понять Ан, а именно:

– Где он больше сделал неправильного:

– Там, на Верху, на Земле, где можно было спокойно стоять в стороне от любого техническо-художественного процесса, и здесь, ибо согласился сам, не зная, что представляет собой пространство Подземного Мира по системе Диофанта-Ферма. Как было сказано неоднократно, хотя и просто так:

– Танцуют все!

Леди, специально приглашенные для этого дела, чтобы скрасить неудачу-поражение:

– Алисия Сильверстоун и Кирстен Данст, – обняли его с двух сторон, как Дядю Ваню во сне многорукая Елена Прекрасная, желаемая им не меньше, а даже больше, и намного, чем:

– Ее хотел доктор, муж, Парис и Менелай вместе взятые.

– Не надо, так сказать, печалиться, ибо:

– Авось еще дам.

– И более того, – сказала, являясь ему в облаке, так тень Отца Гамлета Грейс, – если это Троя – то ты, май диэ чайлд:

– Приам, – и исчезла, что можно было только:

– Верить, или, наоборот:

– Не верить, что она была и тут.

Действительно, лучше бы оставаться на Земле, и быть правителем какого-нибудь итальянского Монако с собственным замком, окруженным оливами и виноградом, чем здесь:

– Думай – не думай, а Троя-то пала!

– Вы должны понять, – опять надоела из облака Грейс, – кто на вас наступает, – ну и прежде, чем он успел, так сказать:

– Выразиться, – исчезла, как мать почти всемогущего Ахилла – Нимфа Фетида.

А скорее, как Аполлон, которого, как бога, вообще мало кто видел, а всё больше только после попадания его стрел в цель.

Для Этого Дела Молчановский взял с собой водилу из Таганрога, и он тут как раз явился в роли Париса и сказал, что:

– Это не Троя.

– Почему? – спросил Ан.

– И знаешь почему, я не чувствую роли.

– Может, у тебя вообще нет таланта к этому делу?

– Ты бы меня родил, если бы не было? Нет. Вот – значит это не Троя. Ты посмотри на небо:

– Его нет. – И более того, как будто никогда и не было.

– Да? А вот ты бы не сказал, я бы так и думал: всё нормально и небо, как небо – обычное.

– Самовнушение.

– Скорее, это внушается сверху.

– Так нет же верха.

– Тоже верно.

– Может быть, снизу?

– Ты думаешь, под нами что-то, точнее, кто-то еще есть?

– Киты или слоны точно есть.

– Не думаю, что они нам угрожают.

– В любом случае, в моем распоряжении должны быть две машины, а не одна. И знаете почему? – спросил Таганский, в том смысле, что Таганрогский, но короче лучше.

– Конечно, но зачем? – спросил Молчановский.

– Чтобы в случае погони у них раздвоилось сознание, и мы смогли уйти из осажденного города.

– Неужели мы можем проиграть? За нами века культурологических исследований, вера от создания мира, и мы можем проиграть, тем не менее?

– Нет, я говорю просто на всякий случай.

– Хорошо, бери любого вон хоть доктора Монсоро или Мишку-режиссера.

– Мне нужна дама, точнее, просто женщина.

– Зачем?

– Чтобы у того, кто будет за нами гнаться произошло раздвоение личности.

– Хорошо, возьми Мишу-режиссера, он может измениться.

– В какую сторону?

– В лучшую, стать той, кто тебе понравится.

– Грейс?

– Грейс? Почему Грейс, она здесь только наездами в облаке, как Отец Гамлета.

– Хорошо, возьму тогда Мишку, только его здесь нет, он остался на большой земле. Можно, я возьму в качестве второго шофера Алису?

– Нельзя, она будет сниматься в главной роли Маргариты, а это и так очень опасно, ибо можно получить такую дозу облучения, что навсегда – имеется в виду после съемок – остаться рядовым работником органов.

– Хорошо, возьму тогда вторую Киру Данцинг.

– Она обидится за безбожное искажение ее благозвучного имени Кирстен Данст.

– У тех, кто родился в Таганроге, язык не раздвоенный и не может вертеться в рту, как белка в колесе, или как был на вертеле, поэтому.

– Поэтому?

– Поэтому дайте мне Киру.

– Она худая.

– Хорошо, возьму Алису, она мне нравится, потому что у нее рот большой, как у акулы фотобизнеса.

– Ладно, бери учи ее ездить, – сказал Ан Молчановский и показал длинной лапой на сов-сем-м другую девушку, а именно на одну из сестер:

– Толи Гусарскую Балладу, толи Соломенную Шляпку. – Обе, разумеется, во втором только поколении.

И он сразу сказал:

– Учти, сейчас не раньше.

– А именно?

– Здесь нет сцепления.

– Вы уверены?

– Ах да, точно, сцепление есть, тормоза нет.

– Да?

– Прошу прощения, я волнуюсь с первого раза, но чего-то точно, и ваша задача на сегодняшний день понять, чего именно?

– Чего именно? – повторила девушка, – сразу, без подготовки, ответила: – Верха нет откидного!

– Обижаете, мадам, и верх и низ – всё, если надо отваливается по команде одной и той же кнопки. Все зависит от того, сколько раз нажимать.

– Сколько, вы мне скажете?

– Не сейчас.

Далее, какой педали нет?

Глава 34

Сирано зашел в пивной бар, народу с утра было немного, и он постоял двадцать минут в очереди.

За одним столом сидел один парень, перед ним был графин и маленькая тарелка креветок.

– Здесь свободно? – зачем-то спросил Сирано, хотя знал, что здесь никогда не спрашивают об отсутствии мест.

– Занимай места согласно купленным билетам, – сказал парень, и добавил:

– У тебя какой номер?

– Здесь общак, – сказал Сирано, и хотел попросил официанта Валеру:

– Не графин и тарелку, – а именно:

– Тоже, что господину, – и кивнуть на противника – человека, сидящего напротив, – но официант с большой полной крупных дымящихся креветок тарелкой проскочил мимо.

– Экспресс, – сказал Володя, как представился он, после того, что как предложил:

– Пока несут, не хотите ли выпить?

– Водка? Нет.

– Святая вода – Саперави.

– Тогда буду.

– Разбираешься? Разборчивый, что ли?

– Естественно. Но не всегда, а только, когда есть деньги.

– А их есть у меня? Откуда?

– С Вачи?

– Серьезно?

– Был в Стройотдяде.

– Тогда угощай.

– Чем, Цыплята Табака?

– Я имею в виду, угостишь, когда у меня деньги кончатся, я тут продал дверные ручки от дачи.

– Дачу ограбил?

– Нет, вернее, да, но свою, строю, строю, но никак не могу построить.

– Почему?

– Строителей нет, можешь поверить?

– Если правду говорят, что здешний Университет строили эаключенные, то совпадает, ибо значит больше было некому.

– Строителей, говоришь, нет вообще, а писатели есть? – спросил Володя.

– Были.

– Это как за грибами и ягодами сходить в лес и ничего не найти, сколько ни кружи: всегда выйдешь на то же самое место, где:

– Ничего нет.

И удивишься:

– Как так: опять, нет, а говорят, что всегда Были! – Но вот именно, что были, а значит, что их нет.

– Совсем? – спросил Сирано.

– Создана Система...

– Пропагандистской Литературы – это я знаю.

– И это неправильно, парень. Дело обстоит намного хуже, чем ты мечтаешь.

– Я мечтаю?

– Да, ты мечтаешь, что тебя, именно тебя, напечатают, а этого не может быть, потому что не может быть Никогда, как сказал...

– Как написано на Воротах Бухенвальда.

– Нет, еще раньше: так написал Аид Персефоне, что, мол, да, если жить без меня не можешь, приезжай, но оставь надежду навсегда.

– Как тебя понимать, амиго?

– Создана Система Плохой Литературы. Специально для жаждущей правды интеллигенции.

– Как это сокращенно, чтобы я не забыл? – спросил Сирано, и наконец, допросилcя у официанта-боксера Валеры больших – за четыре рубля большая тарелка – креветок, графин пива, и двух – на тебя тоже – Цыплят, хотя и не Табак, а просто с рисом, но всё равно:

– Очень мясные, – как сказал Валера.

– СОПЛИ.

– Что? Система Организации Плохой Литературы для Интеллигенции.

– Можно без Или, ибо сама интеллигенция в этом деле тоже участвует. И более того, даже работает Под Прикрытием.

– Что это значит?

– Прикидывается противником, и даже получает компрометирующие советскую власть материалы, чтобы адаптироватьcя фактически среди людей:

– Просто честных и здравомыслящих, – а потом устроить попавшимся на его удочку этим людям – с ударением на Я – существование Светлого Будущего в ... в Прошлом.

– И отнюдь не в Илиаде, и не в эпоху Ренессанса и другой какой-нибудь Атлантиды, а:

– Добились Этого места в истории и обществе сразу после семнадцатого года почти.

– Шито белыми нитками, а некоторые до сих пор думают: неужели и Это правда?!

– Да, многие не хотят принимать правду, и будет только еще хуже, в том смысле, что надо было и дальше оставаться Управдомом, а не писать романы.

– Это касается как раз меня, я был управдомом, а до этого учился математике, физике и химии, и как оказалось, только для того, чтобы:

– Усомниться в существовавшем априори среди всех студентов подсознательном сознательном знании, что:

– Литературы не существует. – И не только здесь, а вообще и в принципе:

– И в Америке! – Одна ерунда, не знание которой – это плюс, а не минус.

И вот теперь я узнал, что это поняли и американские писатели, что эти СОПЛИ, как вы их назвали, действительно существуют не просто так, как чья-то прихоть-придурь, а объективно и независимо от человеческих попыток пробить этот бронированный щит Саранчи, – и:

– Все ушли в Голливуд.

– Да, люди нашли в себе мужество признаться, что Литература имеет, как адрес в интернете, неотъемлемую приставку:

– NЭT.

Прямым текстом запрещен сам Продукт литературы – ВЫМЫСЕЛ. Который и является единственной правдой. И в результате мы видим Соцреализм в новой форме:

– Однолинейного, без подробностей романа, – что является однозначным Абсурдом, – каким был и сам Соцреализм, ибо:

– Роман – это и есть объяснение последовательности времен.

Но мы, мол, действуем для более широких масс, не могущих понять этого смешения времен, и пусть они радуются, что:

– Всё так просто по-простому, – как советовал Михаил Шолохов неоднократно.

– И приводят в пример Голливуд, где все фильмы построены в одну линию, но сознательно скрывают одну очевидную, простую, но как будто несуществующую вещь:

– По одинаковым дорогам – если не принимать во внимание ямы – едут Сов-се-мм! разные машины.

– И более того, полфильма уходит на показ подробностей, как-то:

– Их фар, блестящих колес, формы, как машина едет, как поворачивает за угол, и так далее, что значит, не просто видеть машину, но и:

– Пользоваться ей! – Что и значит:

– Сказанное – Сделано.

Тогда как может быть буквально наоборот:

– Сказать именно для того, чтобы НЕсделать.

– Больше всего удивляет, что Эти СОПЛИ делаются нарочно, а не как все думают:

– Пока что по-другому у нас нэвыходит. – Мы ишшо недавно только начали.

На эти сопли работают и многие зарубежные организации, выдающие различные гранды и премии, – и добиваются успеха, правда только одного:

– Люди шарахаются от литературы, как черт от ладана.

– Интуитивно чувствуют отвращение, но при сознательном вопросе на этот ответ говорят:

– Как к осетрине второй свежести, – в том смысле, что просто неинтересно, но в Принципе – это когда-то была, думают – если сознательно – всё-таки осетрина.

– Интуитивно же, без размышлений, знают:

– Это и в первой свежести была только падаль.

– Зря я ушел из управдомов, – сказал Сирано.

– Ты хочешь сказать, – сказал Володя, – не понимаешь, почему выгнали?

– Да-а. Действительно, не понимаю, зачем им это было надо.

Какая-то девушка попросила:

– Налить ей кружку пива – бесплатно! – И для исполнения своего желания залезла на стол, не спрашивая разрешения его обладателей-заседателей с пивом и, купленной у уборщицы воблой.

И спела песню Аллы Пугачевой:

– Миллион, миллион алых роз. – И все смеялись над ней, также, как смеялись При Всех и над Аллой Пугачевой.

– Вот народу скажут, что человек – не как все, хотя и хороший, скорее всего, и все считают адекватным способом реакции на его выступление:

– Добродушный смех.

– Да, – сказал Сирано, – мол, такой же дурак, как и мы.

– Не совсем дурак, а придурошный, – сказал Володя. – А почему?

– Нет в песнях марксизма-ленинизма.

– Не надо бросаться такими словами, и знаешь почему? Можешь оговориться и ляпнуть:

– Ано-низма. – Кстати, как правильно?

– Оно – может быть?

– Почему?

– Ну, сам себя трахает – значит не он и не она, а оно.

– Логично. Но не совсем. И знаешь почему?

– Почему?

– В твоем утверждении нет будущего.

– Ты имеешь в виду, как в саду Декамерона: девушка-монашка – как сам третей – подглядывает за садовником, когда он один мучается с этом Оно, и она решает:

– Надо ему помочь, – и заменить О на А, получится уже намного лучше:

– Ана.

– Может быть лучше заменить только одно О на одно А, а другое оставить?

– Это слишком сложно, я бы, например, не понял. Так бы и сказал:

– Ничего не понял.

Тем не менее, певицу никто не приглашал, и она сама села. И что самое интересное, села за их стол.

– Зачем вы к нам сели? – спросил я. Как Сирано, имеется в виду. А не сам третей, как вполне возможно, думал и Пушкин.

– Хочу спеть.

– Спеть?! – удивился Володя, – вы только что пели, мадам, вам этого мало?

– Не точно чтобы да, но простить выпить, как-то неудобно, – сказала Пугачева.

– Это не важно.

– Так-то бы да, но это еще не всё. А именно: я хочу, чтобы спели вы.

– Я? – удивился Высоцкий, – так вы думаете, что я и пою еще.

– В том смысле, что еще и пьете? Это естественно, ибо:

– Кто не поет, тот и не пьет.

– Логично, поэтому именно для вас...

– Зовите просто Аллой Пугачевой, как все. И да: я сказала, чтобы мне налили и пива тоже.

И мы налили:

– Я – пива, Володя Золотые Пески, которые уже пошли в ход, и она поблагодарила:

– Люблю и их, но всё равно спасибо, что у вас было и красное сухое до меня.

И Володя не постеснялся, а точнее, не хотел позориться перед дамой и сделать:

– Меньше, чем она, – поэтому залез на стол и спел:

– Сижу ли я, пишу ли я, пью кофе или чай, приходит ли знакомая блондинка.

Все его похвалили и даже одна девушка и два парня сказали:

– Почти, как Высоцкий спел.

– Еще что-нибудь знаешь? Давай! – и народ сдвинул столы.

– Чтоб вам не упасть, случайно, если вы выпимши, – сказали.

– Давай, знаешь что, Скажи Серега? – раздухарился я.

– Обязательно буду, – сказал Высоцкий, и спел ее кстати:

– Мы третьего нарочно заманили, а потом опять-таки избили, как водится, ибо:

– Кого-то бить обязательно надо.

– Обязательно буду, – подсказали ему со стороны.

– Как вы говорите?

– И сказал старшина:

– Обязательно буду, – и тоже, я имею в виду, с ними выпил, наверное, или нет?

– Ты сам-то, как думаешь? – спросил Володя.

– Думаю, если кто-то пьет с наслаждением, то к нему все присоединяются.

– Верна, – сказал Володя и продолжил:

– Скажи, Серехга?

Потом все пели про Вещего Олега, который сам себе предсказал смерть:

– От ко-о-оня-я-я сво-его-о!

И про королевство, где всё очень смурно.

Мы вышли и я спросил Володю:

– Куда?

– Поедемте в Высоту, – сказала Алла, которая тоже оказалась тут.

– Ты будешь? – спросил я его.

– Да ладно тут разбираться:

– Буду – не будешь. Кто-нибудь да обязательно будет! Правильно я говорю, Вова?

– Естественно, мэм, езжайте с нами.

– Куда? – подумал вслух я.

– Я куда-угодно с вами поеду, – сказала девушка.

– И даже туда, куда не ездит такси.

– Ну, и значится:

– Вот она, вот она, – как логично выразилась Аля, увязавшаяся за нами:

– Стоит. – Как стояла.

А была это – если кто не понял – Стена Трои.

Ну, не совсем Трои, как было уже констатировано. Ибо и стена Трои стояла не просто так, а символизировала что-то более существенное, потому что:

– Вечное.

Она так и выразилась:

– Стоит опять, как Иерихонская Стена.

– Почему опять? – спросил Володя, – я не понял.

– Она была разрушена, – сказал я, – в 14 веке.

– До нашей эры, – чуть-чуть поправила Аля.

Я тоже не остался в долгу:

– Когда ее еще не было.

Она:

– Точнее, за восемьдесят лет до ее возникновения на этом месте.

– Это в первый раз, – добавил я.

– Был ли второй? – спросила она.

– Уверен был. И знаешь почему?

– Кто-то должен был добить пленников?

– Верно.

– Да и вообще, – сказал Володя, – это нужно, чтобы состоялся концерт в честь дня Этой Необыкновенной Победы. Некоторые думали, что прозвучит соответствующая времени и месту песня:

– Протрубили трубачи тревогу, – но как говорится:

– Было еще рано, – а скорее всего:

– Только не в этот раз.

И было:

– В королевстве, где всё тихо и мирно, где невольников на клизму ведут появился дикий вепрь охгромадный толи буйвол, толи лев, толи тур, – и далее по тексту.

В общем, все подумали, как обычно почти:

– Ученья идут.

– Зачем учить будущих зэков штурмовать Перевал? – задал провокационный вопрос Кот Штрассе. Хотя и был в числе ее защитников. Тем не менее, ответил кому-то:

– Иногда я ухожу в разведку. – Но никто не поверил. И знаете почему? Не только потому, что иногда врет, но всё равно же ж, – как сказал бы Василий Аксенов:

– Правда еще непонятнее, чем ложь.

– В общем, – сказал Михаил Маленький, когда его оторвали от тет-а-тет с бутылкой, правда:

– Хорошего вина, – мы-то ведь должны только защищаться.

– Защита реально расшифровывается, как нападение, – сказал Германн.

– Да, – поддержала его Кот Штрассе, – но важно, что мы призваны защищать Прошлое, как...

– Подожди, я скажу, – прервал его Михаил Маленький, – а именно:

– Как Три Мушкетера защищали Прошлое.

– Тогда, можно я буду Герцогом Ришелье? – сказал Степа Лиходеев – Машина на необитаемом острове, куда пробрался, наконец, с двумя особями женского пола, уверенными, что:

– Здесь точно нет больше немок.

Глава 35

– Я пойду умоюсь, – сказал Пилат.

– Ты чист, Наместник, – сказал Каифа.

– Чистыми могут быть только мертвецы, – сказал Пилат, – и значит:

– Мне тоже надо умыться. – Он посмотрел на Луну, и хотя она не была видна невооруженным глазом, как Ван Гог, вооруженный взглядом, он смог ее рассмотреть даже на небе одного с ней цвета. – И да:

– Перед тем, как включить эту машину времени дайте ему сказать пару-тройку слов, – добавил Пилат, – часика на полтора.

– О'кей, он всё нам скажет, – согласился Каифа.

– Только добровольно.

– У нас иначе и не говорят, только то, что от них спрашивают.

– Нет, пусть на этот раз скажет что-нибудь новенькое, своё.

– Ладно, пусть поёт.

И вышло:

– Он встал у креста и вспомнил всё, а потом спел прощальную песню.

Далее, воспоминания Сирано и четвертая песня из фильма.

Медиум:

Машина, Мотя и Гусарская Баллада в тайге. Пока он исследует паровоз, рассуждают о немке, может ли она здесь быть:

– Перебор, – говорит Гус-Ба.

– Да, их сколько по сценарию? – Мотя.

– Одна.

– Ну вот, а нас уже трое.

– Да там где-то осталось еще несколько.

– Алисия Сильверстоун и Кирстен Данст.

– Моя сестра и еще кто-то вроде с ней есть.

– И Грейс еще рано списывать со счетов.

Михаил Маленький пришел на общий завтрак с объявлением, что:

– Мы никуда не пойдем, так и будет снимать здесь.

– Почему? – спросил Кот Штрассе, приподнимая трехлитровую бутыль самогона, и одновременно размышляя: – Зарекался я пить с утра, или нет еще? Имеется в виду: сегодня.

– Ответ логичен, – сказал Германн Майор, появляясь в голубой шинели, как деус экс машина.

– А именно? – спросил Михаил.

– Не зря же вас сюда прислали для повышения квалификации.

– Нет, так он и имеет в виду, что:

– А может еще дальше попрут, – сладко улыбнулась из своего крошечного – только голову просунуть, плечи уже не лезут – окошка, Грейс Келли.