Текст книги "Маргарита и Мастер (СИ)"

Автор книги: Владимир Буров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Почему?

– Я уже получил автомат по диалектическому материализму.

– Тем более, тебе должно быть всё равно.

– Да? Наоборот! Мне будет стыдно, что я такой дурак, имея пять автоматом по всемирной философии рабочих и крестьян, так и не понял, как ее применить в реальных создавшихся условиях.

– Хорошо, тогда отложим это мероприятие, – сказала она и опять забарабанила на фортепиано так, что было абсолютно ясно:

– Любая девушка, с которой я повстречался в Москве, закончила музыкальную школу, прежде чем поступить в университет.

– Хорошо, ты не против, если:

– На руках, – я донесу тебя до двери, а уж дальше мы будем двигаться на закорках?

– ОК, ОК, конечно, боюсь только у меня слишком узкое платье для этого мероприятия.

– Какого именно?

– По шире расставить ноги, чтобы залезть тебе на спину.

И действительно, ее платье из двухсотой секции ГУМа немного порвалось, и более того, сзади.

– И практически до пояса, – сказала она.

– Оно было слишком узким, – сказала она. Платье было таких насыщенных цветов, что его было искренне жаль.

– Может быть, купишь еще?

– Думаешь, это так просто?

– Есть трудности?

– Да.

– Какие, стыдно так часто покупать импортную адидасовскую одежду?

– Дело не только в этом, и даже вообще не совсем в этом, а на такой вопрос ты можешь ответить:

– Куда ее потом ставить?

– Ставить?

– Если ложиться, тем более не уместиться.

– Да-а, мы могли бы купить весь берег этого Белого Моря.

– В чем дело, купи. Будем здесь ловить треску и навагу, и так далее. Какие проблемы?

– Здесь не продают растительное масло. А каждый раз за ним ездить на материк, скажем так, не совсем заманчиво.

Тем не менее, в этот раз она убежала.

Другая леди была меньше ростом, но тоже:

– Хотела, чтобы я показал ей Мельницу – почти тоже самое, что посадить её сзади на закорки, но только конкретно – это положить на шею, и:

– И больше никогда не отпускать от себя более, чем на метр, чтобы в случае захвата ее другим окунем, броситься на нее первым и просто на-просто съесть. – И не потому, чтобы другому не досталась, и даже не потому, что как говорят некоторые:

– Это вкусно, – попробуйте, а:

– Хочется, чтобы было всё, как у людей, а именно, как резюмировал Эрнест Хемингуэй:

– Праздника хочется, – и более того, чтобы он был часто, надо взять его с собой, да так, что заставить расстаться с ним можно только, если рядом поставить что-нибудь уж очень плохое, чтобы вырвало, а он тут же:

– Цап-царап, – и уже возьмет ее опять себе. – В посылке имеется, что конкурент уже существовал, когда вы подняли ее высоко к небу.

Я с ней жил, как Руслан и Людмила:

– На берегу холодного моря, как было 10000 лет до н.э. – Шкуры, треска и навага в изобилии, растительное масло запасли со времен последней империи, и что самое интересное:

– С нескончаемым сроком годности.

Так бывает? Выдумка, скорее всего, но при его систематическом недостатке становится реальной правдой. И воспоминания о недостатках прошлой цивилизации только радует каждое утро и каждый вечер, как-то:

– Что когда-то было, – но теперь уже далече.

И жизнь была бы бесконечной, если не догадка при взгляде на небо, куда каждую ночь возвращаются и возвращаются всё те же лица, как-то:

– Большая и Малая Медведицы, Сириус, Венера, Полярная Звезда, и наша любимая Альфа Центавра, – что:

– Как-нибудь утром и в нашем заливе неожиданно появятся большие бабочки с красными крыльями, как в сказке Андерсена:

– Это за мной! – В данном случае, действительно, ее могут оставить и дальше рожать древних Хомо, а меня куда?

Может, у них нет мага? Я бы мог научиться, честно, потому что, кажется:

– Уже могу. – Ибо Медиум, как вы заметили:

– Часто шастает в сад.

В интерпретации гитариста, правда, это место пишется, как:

– Ад.

Данте к своей Алигьери – это одно из двух:

– Или он ходил с своему Медиуму в гости, или он к нему. – Как и было сказано:

– Лучше вы к нам. – Хотя Пушкин и сомневался, что:

– Человеку что-то может прийти в голову. – Ибо, как сказал Платон, главное:

– Припомнить знания.

Она приходила ко мне много раз, и на острове, когда я не посадил в лодку влюбленную в меня даму, несмотря на то, что она очень сильно махала с берега, и мы скрылись в протоку, где вышли на берег, и под лыжным трамплином в темноте, и на лестничной площадке, когда исполнилась моя мечта, и я поймал ее в нужный момент один на один, как будто она только и делала до сих пор, что:

– Бежала и бежала мне навстречу, – и сразу разделась, как будто точно знала:

– В это время года, месяца, недели, вечера, – здесь никто не появится.

Но бывали и такие случаи, когда я заставал ее с другим. Точнее, не то, что заставал, а командир одного стройотряда иногда приглашал меня к себе, в отдельную комнату, положенную старосте этажа, и говорил:

– Давай, ты сможешь, ибо она хочет еще, и более того, кажется, именно с тобой.

А она лежала в это время лицом в подушку, животом вниз, и можно было только сомневаться:

– Знает, что я тот, кто раньше с нею был, – или просто зашел случайно.

Вот так – трахай и думай:

– Это я, или я, но только по теории вероятности: где-то один трем, а может пяти, вполне возможно и великолепная семерка.

Тем не менее, я не обижался, ибо понял:

– Прав Маркиз, доказавший всем своим опытом искусство-испытателя:

– Один человек взять её не может – прин-ци-пи-аль-но-о.

Ибо женщина, а тем более девушка – это Пирамида Майя, – и взять ее можно только штурмом со всех четырех сторон.

Вот и сейчас я жду, когда она спуститься в подвал моего дома, чтобы сказать с порога в ответ на мой еще не заданный вопрос:

– Я всегда готова.

– Рипит ит, плииз!

И спросит, как будто прошлый раз не спрашивала:

– Ты спустился вниз? – Ибо, где твоя бывшая жена, огненное озеро борща со сметаной и мосластой немного переваренной костью, как говорили до революции:

– Борщ с раз-зварной говядиной. – И шеф-повар всегда добавляет:

– Не забудь записать: со сметаной, ты ложил, клал, как говорится, сметану? – Дак, естественно!

– Ну, вот, так и пиши:

– Хочу на фабрику сновальщицей, а Манькой... – кстати:

– Как пишется Облигация или Аблигация?

– Если бы я знал, то не работал бы простым капитаном по розыску убийц и бандитов, а сидел, как все порядошные люди в коммерческом ресторане Астория. – Впрочем, ладно, зачеркни А и пусть будет, как правильно О, ибо мне с этого Зиккурата:

– Уже не уйти.

Вот и я слез с Зиккурата, думал:

– Время терпит – залезу опять после кофе. – Нэт!

Почему, так и не понял до последнего времени, но, оказывается:

– Никогда не надо прерывать процесс жертвоприношения, ибо если он уже начат:

– Возврата к прошлой лирике не жди.

Всегда будет, как у Маркиза:

– Кто-то обязательно подглядывает в специально для этого сделанную дырочку.

Как Кот Штрассе не постеснялся даже при всех поднять шторку на дырке, сделанную из селедочной промасленной бумаги в только недавно заново побеленном парковом туалете недалеко от театра Варьете.

Ибо надо иметь в виду, что не только я, но был еще кто-то, кто и сделал эту дырку до нас. А то некоторые специально думают, что всё шито-крыто, а это только:

– Просто сучок выпал из доски-натюрлих, – а сам точно знает, что и бронированную перегородку поставь, а прибор для ночного видения через нее:

– Уже су-ще-ст-ву-ет-т-т.

И что самое удивительное, когда я опять ее встретил за стеклянной дверью на лестничной площадке, где почти никто не ходит, всё вышло, как прежде:

– Чинно и благородно, – как будто мы и не делали этого еще никогда. – Так бывает? И вот он вывод:

– Только так и бывает.

Жаль, что не бывает так в смысле испорченного жилищного вопроса. Его не послали, как всех на Поселение, и даже на сто первый километр, а только квартира его вместе с женой, огненным борщом и огромной мясной костью осталась наверху, а он, как резюмировал тот, кто его выпустил:

– Вниз, – и непонятно только одно:

– Почему не дали в напарники Вергилия?

Но тут зашел Медиум, и сообщил:

– Ну, вот она была вместо него. – И добавил к счастию:

– Жди следующую. – И как говорил Александр Пушкин:

– Небось, небось, – они не встретятся.

Сирано отложил перо и поднялся в вышние, туда, где были магазины, и купил рыбы, предварительно изучив рецепт, как ее варить не больше семи-двенадцати минут с добавлением уксуса. Но почему-то уксуса всегда добавлялось больше, чем надо для вкуса.

– Почему? – задумался он.

И третий его мушкетер:

– Лариса. – Она пришла еще в старое общежитие с подругой и немного наклонилась вперед, чтобы рассмотреть:

– Что, что там написано? – и стало ясно, что это сов-в-все-мм другая леди: задняя часть даже больше, чем у Ольги, и что самое изумительное:

– Расположен где-то вблизи шеи. – Так сказать, два в одном, и филе и раковая шейка, ибо она была высокого роста, и шею носила как у царевны лебедь, и даже почти никогда не нагибала вперед, чтобы выслушать какого-нибудь пигмея, что он там сказал по-французски, ибо и сама закончила такую же спецшколу. У вообще у нее характерная французская внешность одной французской актрисы, что называется:

– Иметь везде больше своих волос, – чтобы никогда не пользоваться натуральными шубами и другими мехами братьев и сестер наших меньших. – Больше, и надо сказать, намного, чем у Ольги, так что о капроновых чулках можно было забыть, как сказал Фоменко:

– На всю оставшуюся жизнь. – И она всегда ходила в белых колготках.

В принципе настоящая супермодель. Но. Но, как говорится:

– Ты ничего в этом не понимаешь.

На дне рождения она сказала:

– Ты будешь со мной.

– ОК, но только как подарок, ибо я хочу делать всё, что захочу даже после контакта.

– Есс! – Как говорится, ей было всё равно, что сказать, лишь бы я согласился на первый раз, а потом так и так:

– За уши не оттащишь.

– И знаешь, – сказала она утром, пока еще никто не пришел,– мы будем встречаться, как будто никогда еще не были знакомы.

– Я не артист.

– Вот и посмотрим, думаю, ты – как раз:

– Артист.

Ты должен попробовать.

– А ты сможешь меня не узнать?

– Нет.

– Как мы будем общаться?

– Я разработала план: к тебе подходит моя подруга, староста нашей группы, знаешь.

– Знаю.

– И говорит...

– Что пришла от тебя, а ты хочешь со мной познакомиться?

– Нет, она говорит, что она – это:

– Я.

– Вот так, значит, чтобы всё было реально. Здорово, и ничего не надо играть, правда и только правда наша цель, ибо у нас и нет других способностей, как только:

– Всегда говорить правду.

И на Новый Год Лариса сказала:

– Я пока что схожу за арбузом, а вы тут смотрите, не отвлекайтесь, так как...

– Так как цыпленок табака уже запущен в производство, и через сорок минут его надо не забыть перевернуть.

– Не перевернуть, а выключить полностью, но не совсем, что значит: до моего прихода ничего не вынимать из духовки.

И значится, не успела Лариса еще до конца закрыть выходную дверь, как Принцесса А, как мысленно я ее называл, похлопала по дивану. И не вообще, а прямо рядом с собой.

И вышло, что запомнил я только одно из двух, а именно:

– Не вынимать до ее прихода, – и следовательно, когда заурчал в замочной скважине ключ, понял, точнее, только сейчас и припомнил, что кое-что надо было всё-таки вынуть, ибо дыма было в кухне, что хоть вызывай пожарную команду:

– Цыпленок не выдержал, – но всё равно обгорел не полностью, а под черной, как у одного знакомого негра, живущего в общежитии напротив меня, мясо было отличным и даже с запахом костра.

– Как же вы не заметили, что надо было чуть раньше его вынуть? – спросила Лариса, открыв все окна и двери, в том числе на балкон. – Вы могли бы смотреть телевизор и на кухне.

– Да? – спросил я.

– Да? – сказала Принцесса А, – я не знала, что у тебя два телевизора.

– Зато я знаю, – сказал я, – как подать этого черного цыпленка на стол.

– А именно?

– В дубленке, как у парня из Замбии, который живет напротив меня.

– Ты хочешь искромсать арбуз, чтобы накрыть им цыпленка при подаче, а из оставшихся ошметков сделать коктейль? – Лариса.

И добавила:

– Лучше разрезать его на половинки, снять бело-зеленые корочки и ими, как забором накрыть цыпленка, а красное будем лопать – разрезав на кусочки – вилками, освободив предварительно от ненужных семечек.

– Очень много времени на это надо, – сказал я.

– Оно есть у меня, – сказала Лариса, быстро сбрасывая пальто и всё остальное на пути в большую комнату.

– Да, да, конечно, – быстро сказала Принцесса А, – я сама накрою цыпленка незамерзающей шубой.

– Простите, – сказал я, – так а мне-то, что делать, я не знаю?

– Будешь торопиться, – просто ответила Лариса, а то Новый Год вот-вот тоже придет.

И вот так очень часто. Всю ночь:

– Одна готовит новое блюдо, другая просит:

– И её не забывать.

– Нет, я не могла поступить иначе, – сказала Лариса, когда Принцесса А часов в одиннадцать утра уехала домой справлять новый год:

– Еще раз, – ибо мы:

– Подруги.

Я только поинтересовался:

– А если и она пригласит тебя на какой-нибудь праздник, а у нее будет парень?

– Этого не может быть. И знаешь почему?

– Потому что не может быть никогда?

– Нет, когда-нибудь обязательно будет, но до окончания университета ей запрещены все встречи и проводы с противоположным полом.

А это еще четыре с половиной года, сосчитал я в уме, который, я думал, уже перестал работать на все каникулы. Хотя какие у студентов каникулы, так только:

– Одни сессии, дни рождения и новый год.

Каждый Новый Год. Мозг отключается и можно делать, что хочешь, ибо он не может работать без перерывов, а значит:

– Что ни попросите – сделаю.

Глава 32

В Москву приехала Алисия Сильверстоун и зайдя в Ваг Гог, ненавязчиво попросили Ми Склифосовского дать:

– Дать ей роль какого-нибудь волшебника.

– Для этого надо быть актрисой, – сказал Ми, но не отказался, заметив ее взгляд на бутылку Хеннесси, налить немного.

Так-то бы она не стала подсаживаться за столы здесь, как привыкла в Голливуде, но Ми сидел за барной стойкой – хотел дать некоторые распоряжения насчет послезавтрашнего ужина – и возможно, с неким высокопоставленным лицом – и был именно похож на человека, капитально – в том смысле, что с поддержкой в вышних – занявшегося капитальным бизнесом, а раньше.

Раньше, как она подумала, заметив летающую над ним просветленную ауру, точно что-то снимал, а скорее всего, кино, ибо кино является одним из искусств, которые здесь можно использовать для выражения своего личного мнения. Ибо сказано:

– Для Нас. – И, следовательно, если человека называют на Вы – то он это право:

– Снимать – имеет.

– Думаю, вы ошиблись, – сказал Ми, – я не снимаю.

– Хорошо, – просто ответила милая девушка с удивительно большим ртом, и не только:

– Красотой, в том числе.

– Ладно, конечно, не заморачивайтесь, я сама сниму. – И сняла, но не всё, разумеется, а только его верхнюю часть, а именно:

– Желтую кожаную куртку, черную с белыми лилиями кофточку, лифчик, ну и всё остальное, что у них есть там до самых колен – нет, нет, до колен в другой раз, а сейчас пока что только до самого пояса.

Ми привык и даже не крякнул, но спросил, скосив глаза сначала в одну сторону, потом в другую, в том смысле, чтобы узнать:

– А видел ли еще кто-либа Это, – но всё спокойно, никто не снимал его на свой телефон, хотя с другой стороны: проносить сюда телефоны легально было не то, что нельзя, но не поощрялось, ибо тем, кто приперся без телефона с его пресловутой видеокамерой, подавали бокал Саперави, Киндзмараули, Хванчкары – на выбор:

– Бесплатно, – на всё время ожидания выполнения заказа. – В том смысле, что если выпьете больше, пока иво ждете, то и пейте пока не лопнете, если повара и тем более сам шеф-повар мышей не ловят, а занимаются, чем угодно, то не приготовлением пищи, как это всё-таки было решено при создании этого художественного кабака под историко-японским названием:

– Ван Гог. – Название снаружи было написано по-японски, и только внутри сначала по-французски, затем по-английски и только фирменные костюмы официантов, барменов и поваров были украшены нормальным человеческим образом, а именно:

– Ван Гог, – как все и привыкли читать с детства. – Хотя на самом деле, прочитать это своё почти родное чувство можно было только после бутылки Хеннесси – не меньше.

И знаете почему? Нужно было понять посылку, которую Ван Гог вкладывал в свои бессмертные творения. А именно:

– Почему деревья на его полотнах фиолетовые, а обычно – зеленые? И более того:

– Почему это отступление от оригинала вызывает у Хомо Сапиенса такую радость?

– Вот теперь я понял, – ответил Ми Склифосовский, – чем фиолетовое лучше зеленого.

– Да, чем? – спросила Алисия, – я не фиолетовая.

– Вот в том-то и дело, что фиолетовая, ибо всё прекрасное, приобретает в глазах настоящего художника именно этот божественный цвет неба на переправе Стикса.

– Ты думаешь, мы уже там? – спросила фото-кино-модель.

– Пока нет, но предлагаю вам пройти именно туда.

– Мне что-нибудь надеть?

– Не надо, сюда ко мне ходят только одаренные художественным видением лэдис энд джэнтльмэн. Вы сейчас это поймете.

И они двинулись, и не просто через зал, но через всю кухню, набитую отличными поварами:

– До отвала. – И более того, попросили удалиться, и:

– Больше не пить на работе двухметрового шеф-повара перед экраном два на полтора плоскостного телевизора, где метались в ужасе игроки Спартака перед наехавшим на них Динамо Киев, и можно было только догадываться, за кого болел шеф:

– Толи за белых, а может и за фиолетовых. – Тем не менее, он сказал, едва взглянул одним ухом на вошедших:

– Вы, эта, оденьтесь сначала.

И Ми подумал, что, да, все здесь, даже посудомойщица и полотер – люди с глубоким проникновением в действительность, все, но только не этот шеф-повар, он, как сказал Высоцкий:

– В этом деле всё равно ничего не понимаешь.

Пока Ми раздумывал, как еще обратиться к шеф-повару:

– Бросить недопитую бутылку Хеннесси в новый большой телевизор, или в эту великовозрастную китайскую тушенку – китайскую потому, что вкусная – Ми так и сказал:

– Я тя щас сожру вместе с костями.

– Да ладно, ладно, я пошутил, – сказал повар, так и не поворачиваясь к вошедшим лицом, а только все тем же правым ухом: – Идите наверх, там я снял отдельные апартаменты Пять Плюс специально для фиолетовых.

И они ушли, и не просто, а пошли опять через весь зал к выходу, ибо на второй этаж здесь, как и на Том Свете, пройти можно, но не из любого места:

– Надо обязательно принять диспозицию с фронта. – Так сказать:

– Выйти, а потом опять:

– Зайти.

И Ми Склифосовский прибыл в Край и сразу начал снимать Алисию Сильверстоун в роли немки. И это бы еще ладно, но он начал снимать и самого себя, что удивило многих, ибо:

– Он давно не снимался лично, – и как многие подумали:

– Парень наконец увидел себя со стороны и решил, махнув рукой:

– Хватит-т!

Нет, оказывается, мало. Более того, как сказал Ми короткую речь прямо из кабины паровоза, фырчащего всеми парами – в том смысле, то не только по пробегающей мимо с какими-то новыми предложениями Даме и ее Японскому Хину, но эти струи пара свистели и у него:

– Как пули у виска.

Как сказала Грейс, поняв всю безнадежность ситуэйшен:

– Чё-то будет. – Но решила еще немного побороться за своё счастье:

– Она должна быть не сразу, надо сначала еще найти ее в тайге.

– Да? – удивился Ми, – я не читал до конца сценария, поэтому думал:

– Уж если взялся за гуж, то так и буду править до самого царства Персефоны. – Но согласен, пусть будет чинно и благородно:

– Как в кино:

– Становитесь в очередь сукины дети!

Но Грейс подняла руку, слегка остановив, забегавший, как муравьи перед их дойкой ради спирта, народ, но потом так и махнула этой рукой, ибо поняла, что они пытаются организовать очередь, но не поперек паровоза, а наоборот:

– Во фронт ему.

И стало ясно: со стороны Ленин-Штрассе Три приближаются не три, а все четыре мушкетера, и среди них в форменной серо-голубой шинели с кобурой на ремне и приплюснутой фуражке Германн Майор. А также второй – после Ми Склифосовского – режиссер Михаил Маленький, Кот Штрассе и Шико-Колыванов с двухзамковым портфелем немецкого – из Лейпцига – производства.

– Ситуация-я, – высказался Майор, покрутил барабан нагана, и опять пристегнул его к ноге, как любил делать Дольф Лундгрен. А может и сейчас еще делает.

Ибо именной ТТ уже занимал в кобуре место по прейскуранту.

Помогли разобраться с этой расстановкой фигур на шахматной доске тайги, но в данном случае не медведь – хотя и был здесь хозяином – а с небес, которые разогнали облака, и сигнал со спутника hotbird пробрался на землю и сообщил:

– Жду. На Волге. Стерлядь – есть. Бери с собой дрова, лучше хвойные, смолистее будет, и не возбраняется прихватить с собой муравейник – лизать будем им жопы. – И так прямо и залез на сброшенную тут же, как будто с самого неба лестницу, а на самом деле с аэростата, как у Милы Йовович, и полез по ней, предварительно принял у Михаила Маленького приличную вязанку дров смолистой лиственницы, а от Кота Штрассе – мешок с муравьями, со словами:

– Не смотрите, что он маленький! – крикнул Кот вдогонку, уходящему в небо Ми Склифосовскому, – там есть свиноматки – пока долетите он разрастется до нужных размеров Аллиного с Галлином коттеджа в шесть крепостных этажей, ибо действительно:

– Жить интересно только там, где можно заблудиться, и без опаски, что кто-то увидит – пасать прямо в углу перед опочивальней, как делали в Версале во времена не столь уж запамятные.

И в принципе здесь, как в Версале: только медведь и следит за этим жертвоприношением в виде отходов собственного производства, но так как он один, то и не поспевает за всеми, а значит и:

– Нам всё можно, – как в Версале: с оглядкой на близлежащие окрестности:

– А не подсматривает ли кто-нибудь нарочно, – в том смысле, что уж с планшетом или с мобильником в тайгу приперся.

Ибо:

– Так-то, невооруженным глазом увидит, но в этом нет ничего страшного, потому рассказать, как Это было своими словами все равно не сумеет, ибо:

– Кто будет показывать все подробности этого дела, а? – Вот именно:

– Не хочется. – А не хочется – значит ничего и не было. – Ибо, уверен, никто здесь не сможет, как Барон Мюнхгаузен заморозить буквально:

– Как они делали этого, – а потом за ужином разморозить и показать не только процесс, но и самого уже родившегося ребенка:

– Городу и Миру, – несмотря на то, что он:

– Лестной. – От слова лесть, ибо как и было констатировано в историческом фильме:

– Чего ты не смог, чего ты не смог, и поленом его, поленом, и не за то, естественно, что врет, а именно за то, что:

– Даже незнакомку и то – не смог.

Хотя можно иметь в виду и то, что не смог именно то, чего она просила:

– Читобы было как у барона Мюнхгаузена:

– Начал сегодня, а кончил тока:

– Завтра.

Бальзак мог, вон, держаться, как говорится в рекламе:

– До девяти дней. – Не выходя из комнаты и на одном шоколаде. Но правда и то:

– Она очень просила:

– Долго не задерживаться. – А то, значит, мог, как некоторые:

– Умереть сражаясь. – В том смысле, что как бык:

– Не могу больше, но всё равно:

– Буду-у-у.

И действительно, баб здесь больше, чем мужиков, но всё равно толку мало, ибо, как обычно, они все всё равно, как козы, нет, не просто с норовом, а заразы:

– Корыстные, – как сказал кочегар высокого роста, думая, что этого плюс высшее артистическое образование достаточно и без нескольких кил коры.

Как говорится:

– Надрывался издаля всё твоей забавы для, а ты всё равно не может разыграть для меня из себя:

– Елену Прекрасную, – или хотя бы:

– Царицу Савскую, – чтобы всё и сразу, но в тоже время и растянуть по правилам искусства.

Не надо для этого дела прятаться по углам с духами, пусть вместе с нами так и:

– Таскают в постель.

Поэт проснулся, и поискал наугад спички и сигареты на прикроватной тумбочке – их там не было. И это удивило, ибо прошлый раз он был здесь на гастролях, и никито ничего не воровал.

Он встал и крикнул в открытую дверь:

– Это Тамбов?

– Ничего не понимаю, – он вернулся и подумал, что лучше:

– Умыться или полежать еще? – Умыться лучше, потому что с сигаретой вместе это не делается, и так как их украли, значит, по лежать без них будет мучительно больно, но.

Но он решил немного помучиться. Но это было недолго, он успел задать себе только один вопрос:

– Почему он опять попал в город, который не помнит, как называется? – В том смысле, что:

– Неужели я его заказывал?

В прошлый точно помню:

– Заказывал Вачу, – а попал, как с корабля на бал в Край на Поселение. Наверное, это была чья-то шутка.

Надеюсь, что не будет шутки при выплате дивидендов. – Но, к сожалению, не помнил: хватит ли в этот раз денехг на мерседес и на Марину, если их взять вместе. А отдельно, вроде и смысл начинает теряться, как бывало говаривал Пастернак, когда выбирал между женой и Нобелевской премией. И решил:

– Только вместе взятые. – И так и ответил, когда его вызвали на Тет-а-Тем с:

– Каким-то Пилатом:

– Только вместе с женой.

Молчание, Пилат методично и сосредоточенно резал клешню у такого большого краба, что было ясно:

– Сам всё не съест, – должны подойти еще начальники.

И они появились. Сели полукругом за стол, заняв четыре пятых огромного стола.

Пилат разделил на всех краба, задав только два вопроса:

– Ты будешь еще? – это мне, и им:

– Это ничего, что я до вас съел у него одну клешню?

Ответил только Каи:

– Ничего страшного, ибо я так и знал, что часть правды, ты уже взял себе заранее, а ему, – он кивнул в мою сторону, – ничего не давай – пусть чувствует себя изгоем, ибо это и есть его правда.

– Спасибо, что позволил мне взять мою долю, но позволь я его еще раз спрошу:

– Ты как насчет вина и хлеба в виде краба насущного?

– Спасибо, буду, – я не смог удержаться и сглотнул слюну.

Точнее, чуть не сглотнул, а наоборот, выплюнул ее прямо под ноги вставшему зачем-то как раз в этот момент Каи. Он был мастером каратэ, имел черный, а скорее всего, даже красный пояс, а у меня, максимум второй разряд, а так-то вообще: третий.

– Ну, ты, чё, соссал? – спросил Каи.

– Хочешь жить в саду с персиковой теплицей, рекой внизу, и домом в два этажа наверху? – и я объявлю им твой иммунитет.

– Я должен подумать.

– Сколько?

– Три, только три куплета осталось.

– ОК, сядь пока Каи, а то я позову своего Громобоя, и тогда посмотрим, справишься ли ты с ним, или:

– Нет.

– Как гость я вынужден подчиниться, но видно, я думаю, даже сверху, что душа моя горит.

– Спасибо, что спас его, – я кивнул на Каи, который хотел опять встать, но уколол палец о клешню краба, в которой откуда-то неожиданно взялась колючка. Он замотал его кончиком свой шали и на некоторое время угомонился. Как один тоже может быть невиновный еврей, чтобы выразить своё отношение к происходящему:

– Лицом к лицу, – но не вышло, ибо его длинный, купленный по блату, или через трех – как минимум – этажную очередь в ГУМе плащ, тем более, на два-три размера больше, из-за того, что:

– Все остальные размеры уже кончились, – к вашему приходу, – зацепился за ногу капитана, начальника отдела по расследованию убийств.

Так и Каи вскакивал, вскакивал, но так и продолжал сидеть, как тоже один – еще один – еврей сказал с большим отчаянием в голосе:

– Хотел, но очень не мог, ибо халат очень держал, который есть у кажнего шакала, но только не у меня.

И как говорится:

– Теперь гони монету, – ибо:

– Где золото, сволочь?!

И выходит из вышесказанного, что теперь придется не только меня слушать, но заплатить за этот званый обед на десять – двенадцать персон:

– Лично. – Но из общей казны, разумеется, и от сердца немного отлегло, что он даже заслушался:

Искала Роза счастья

И не видала, как

Сох от любви и страсти

Почти что зрелый Мак.

Но думала едва ли,

Как душен пошлый цвет, -

Все лепестки опали -

И Розы больше нет.

Я принял рюмку от какой-то милой девушки, которую она налила, открыв прямо при мне, вынутую из коробки бутылку Камю, и вслед за рюмкой передала и ее мне.

– Сенькью, сенькью, вери матч, – но всё равно решил закончить печально:

И в черном цвета Мака

Был траурный покой.

Каштан ужасно плакал,

Когда расцвел весной.

– Это Марина Влади, – сказал я, пытаясь посадить благородную леди:

– За наш стол. – И посадил, несмотря на вытаращенные глава Каи, и предостерегающе-услужливый жест Пилата, мол:

– Мол, конечно, садитесь, но спать сегодня, скорее всего, всё равно не получится – так только:

– Потретесь друг о друга локтями.

Но она всё поняла и без слов и даже спросила вслух – в отличие от последнего предложения Пилата, которое он не произносил, а она и так поняла:

– Через Меди-Медиума, – как она ласково назвала его, как будто близкого друга, и многие обернулись, когда и он садился на последнее, еще свободное за столом двенадцатое место:

– Красавец, – наверно владелец какой-нибудь авиакомпании.

– Не Пол Ньюмен? – спросил Каи для смеха, но тут же поправился, и уже серьезно выдал:

– Узнал, узнал, это Леонардо ДиКаприо.

– Нет, нет, вы ошибаетесь, и кстати познакомьтесь, если кто не забыл:

– Говард.

– Не Хьюз, случайно? – спросил заинтересовавшись, что даже отсюда можно – может быть – улететь на Луну, Пилат.

– Конечно, скажи им Хью, что это ты.

– Есс, ай эм. Шиз май вайф, – и кстати обнял прекрасную леди за противоположное плечо, – скоро будет.

– Но пока что, значится, можно, – сказал и я, не в силах противостоять её Шанель номер пять ауре, и возможно даже смешанной с одурманивающим Пуазоном с несколькими каплями... впрочем, лучше не надо, а то придет Агата Кристи и скажет, что именно этим секретным набором в одном флаконе и отравили кого-то.

И тоже положил свою лапу, но на ее противоположное плечо.

Я победил Говарда во взаимном пожимании мускулов – они находились на разных плечах леди – но не знал, что на улице в спортивном Феррари его ждали еще четверо, как-то:

– Кэтрин Хепбёрн, Кейт Бланшетт, Ава Гарднер и Кейт Бекинсейл.

И значит, он специально отдал мне пятую. Но пятый – вы сами знаете не:

– Десятый.

Пока перераспределяли краба между всеми и всеми вновь прибывшими, Екатерина Вторая, как я уже успел вычислить ее по лунному календарю, спросила у Пилата, как дополнительную инструкцию-разъяснение:

– Мы должны тереться как мех о стекло, или как шелк о мрамор? – И.

И кажется, ему тоже попалась в крабе колючка, ибо он, как и Каи до этого потряс как будто бы уколотым пальцем, и не знал, чем его лучше перевязать:

– Верхней частью плаща, или нижней? – Верх красный, и будет почти незаметно, что на нем уже кровь, а низ белый – заметно будет хорошо, но сразу не видно: сначала надо будет человека раздеть, растянуть, так сказать:

– По правилам искусства, – и только потом всем будет ясно:

– Он тоже принимал в этом жертвоприношении участие.

Но умная леди и здесь его выручила:

– Пососи его просто, – сказала она. И он, к своему удивлению, не смог додуматься больше ни до чего, и так, при всех пососал: