Текст книги "Коридоры памяти"

Автор книги: Владимир Кропотин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Глава вторая

Взглянув на Диму, Винокуров покраснел одними глазами.

– Ты извини, – сказал Дима. – Но ты тоже…

– Ничего, – сказал Винокуров.

Он все еще смотрел виновато, стоял и мучился.

Дима помнил его еще по первой роте. Винокуров и после, когда уже не был помощником командира взвода, переживал за порядок и дисциплину больше других. За четыре с лишним года он изменился. Его длинное лицо стало мускулистым, губы потолстели. Теперь он уже ничем не напоминал столбик, но глаза оставались те же и по-прежнему первые замечали появление начальства.

– Знаешь, Роман говорит, что Винокуров стал лучше тебя работать, – сообщил Годовалов. – Роман собирается вместо тебя поставить в команду его.

Этого Дима не ожидал. Он вдруг понял, почему последнее время тренер нахваливал Винокурова, а тот старался. Но одно дело стараться, а другое выступать за команду. Там наскоки Винокурова не пройдут. Неужели Роман не видел этого? Конечно, у тренера были основания. Дима и сам чувствовал, что стал вял и инертен, не желал напрягаться. Он и на тренировки ходил будто против воли. С последней тренировки он вообще ушел.

– Пойду я, – сказал он, сняв перчатки.

– Поработайте с мешком, – сказал тренер.

– Пойду, – сказал он. – Не могу.

Такого с ним еще не бывало. Собственное тело казалось обузой. Все время приходилось выполнять одну и ту же кем-то навязанную роль. Даже сообщение Годовалова лишь на миг вызвало в нем знакомый прилив энергии.

Зал был в движении. Звуки ударов по мешку, груше, лапам и телам разносились по помещению. Как всегда, старался Шота. Старался Попенченко. Старался Руднев. Но больше всех активничал явно довольный собой Винокуров. Видимо, он в самом деле думал, что будет выступать за училище. Но и на этот раз Дима так и не мог собраться.

– Смирно! – неожиданно скомандовал тренер. – Равнение на выход! Товарищ полковник, секция боксеров на тренировке. Проводит занятия капитан Романов.

С недоумением поглядывая на боксеров, начальник училища разрешил:

– Вольно. Вы что же, тут занимаетесь? – будто удивляясь тому, что во вверенном ему училище существовали какие-то боксеры, спросил начальник училища. – И чего же вы достигли?

Таким вытянувшимся Дима еще не видел Романа.

– В этом году команда училища заняла первое место в республике. У нас четыре из десяти чемпионов, – докладывал он. – Вот Дорогин…

Начальник училища взглянул на Дорогина и, видимо, с трудом поверил, что такой мог быть чемпионом. Во влажных вылинявших майках и трусах, с торчавшими, как иглы у ежей, мокрыми волосами, боксеры в сравнении с полковником выглядели небольшими и поджарыми.

– Вот Попенченко…

Начальник училища взглянул на Попенченко. В этом суворовце, пожалуй, что-то было.

– Вот Руднев…

Этот заинтересовал больше.

– Вот…

«Зачем он докладывает так подробно? – подумал Дима о тренере, показавшем на него. – Разве не видит, что начальнику училища неинтересно? Он и узнал о нас только сейчас».

– Хорошо, – согласилось начальство. – Занимайтесь.

– Почему стоите? Не стоять! Работайте! Винокуров и Покорин, на спарринг! – выкрикивал тренер. Ему явно хотелось, чтобы это тоже услышал и оценил начальник училища, уже закрывавший за собой дверь.

Все пришли в движение. Звуки ударов снова заполнили зал. Их стало даже больше. Визит начальника училища и доклад тренера возбудил занимающихся. Дима почувствовал прежнюю собранность. Но нет, Винокуров действовал решительнее.

– Хорошо, – говорил тренер. – Хорошо, Винокуров.

И тот старался еще больше. Передергивая плечами, он производил множество обманных движений, и иногда ему в самом деле удавалось обмануть.

– Хорошо, Винокуров! – громко похвалил тренер и даже голову воинственно наклонил, наблюдая за ними.

Это походило на Романа. Он всегда находился на стороне тех, у кого получалось лучше… Если бы у него не было Попенченко и Руднева, сейчас он делал бы все, чтобы что-то вышло из Винокурова.

– Хорошо, – одобрил тренер, не замечая того, что это не у Винокурова что-то там выходило, а это он, Покорин, не мог превозмочь себя.

– Хорошо! Молодец! – еще раз одобрил тренер Винокурова и отошел.

– У него получается лучше, – сказал в перерыве Годовалов.

Так проходил и второй раунд. Винокуров наседал еще решительнее. Один раз угодил в солнечное сплетение, в другой раз в голову прошел несильный, но оглушивший удар. Но неприятнее всего было чувство оголтелого превосходства, которое все больше овладевало Винокуровым.

– Ты что, очумел? – спросил Дима.

Какое-то время Винокуров лишь изображал поединок, но, заметив, что тренер наблюдал за ним, перестал сдерживаться, стал использовать каждое промедление Димы. Это было уж слишком. Но теперь Дима знал, что делать. Следовало показать, что он разозлился, но все равно ничего не может, и, давая сопернику упреждать его атаки, стараться не нарываться на удары самому. Он дождался-таки своего и, опустив руки, смотрел, как Винокуров боролся уже сам с собой. Раза два того качнуло, одна нога будто споткнулась, ослабла в колене, но тут же выпрямилась, снова ослабла и выпрямилась. Опустившиеся было перчатки поднялись к подбородку, к оранжево-набухшему лицу.

– Вы что! – подскочил тренер. – Уходите с тренировки немедленно!

Покидая зал, Дима видел, как Роман трогал подбородок, заглядывал в глаза и что-то говорил державшему стойку Винокурову.

Все было скверно.

Глава третья

Как никогда Дима ясно сознавал, что состояние, в котором он пребывал, не было случайным. Что-то тревожило его и раньше. Тревога возникала внезапно, когда, казалось, ему становилось особенно хорошо.

На втором году его жизни в училище вдруг началась война в Корее. Воспитанники насторожились. Потом стали ликовать. Войска Северной Кореи перешли в наступление. Капитан Царьков вывесил в вестибюле большую карту Кореи и каждый день переставлял маленькие красные флажки все дальше на юг. Передвижение флажков радовало. Наши, как стали называть северных корейцев, побеждали. Конечно, без помощи Советского Союза сделать это они не смогли бы.

Победы возбуждали. С нетерпением ждали известий, когда освободят Пусан и другие последние очаги сопротивления южных войск. Известия узнавали из газет, что читал Голубев или где-то доставал Высотин. Не дожидаясь их, Дима спускался в вестибюль смотреть на карту. Наши продвигались все дальше. Карту всегда кто-то рассматривал. Как хотелось Диме, чтобы со стороны Кореи нам никто не угрожал. Если бы Южная Корея стала освобожденной, американцы и их союзники не смогли неожиданно добраться до нас с той стороны. Пока бы они добирались, можно было приготовиться и проучить их как следует. Как было бы хорошо, если бы Советский Союз окружали дружественные государства, такие, как Китай, европейские страны народной демократии, если бы Греция, Турция, Иран и Афганистан тоже стали нашими друзьями.

Но что это? Американцы высадили десант. Куда смотрели, куда смотрят наши, настоящие наши, Советский Союз? Почему мы не пошлем туда войска, чтобы разбить американцев? Почему американцы могли вмешаться, а наши не смели? Ведь так враги доберутся до наших границ! Осталось совсем немного, чтобы выйти к ним.

– У них сверхзвуковые реактивные самолеты «летающие крепости», – объяснял Высотин. – У нас таких нет.

А почему так много у нас врагов в ООН? Почему там все время выступают против нас? Что мы сделали им?

Китай послал своих добровольцев. Наконец-то!

– Они могут послать миллионов десять, – говорил Высотин.

А почему ничего не предпринимают наши? Из-за сверхзвуковых реактивных самолетов? Из-за того, чтобы не возникла мировая война? Из-за того, что американцы тоже сильные? Почему всеми вооруженными силами СССР командуют не Жуков, не Рокоссовский? Разве кто-нибудь другой мог сравниться с ними?

Северная Корея лежала в развалинах. Китайцам тоже не все удавалось. Капитан Царьков снял карту, висевшую в вестибюле. От нее стали отворачиваться еще раньше. О войне как бы перестали думать. При известиях о ней никто не переглядывался.

Дима был разочарован. Все в мире обстояло не так, как представлялось ему прежде. Враги угрожали серьезно. От них нельзя так просто отмахнуться. Но что мог сделать он, тринадцатилетний суворовец, если не на все оказалась способна и его огромная страна? Оттого, что он понял это, он чувствовал, что угрожали и лично ему, что его жизнь стала уязвимой, потому что она была у него одна.

…Бывало, что он забывался на месяц-другой, но вдруг словно бы просыпался и обнаруживал: за границами его страны не стало спокойнее. Там усиленно готовились к войне. Повсюду в мире американцы создавали военные базы. Вся Западная Европа поддерживала их. Коммунистов, прогрессивных людей притесняли. Что-то, казалось, должно произойти.

Но не все выходило так плохо. Англичан выгнали из Ирана. Французов теснили во Вьетнаме. Не могли победить в Корее и американцы.

Потом жизнь в училище отвлекала Диму. Он снова забывался. Пробудившись однажды, он неожиданно для себя удивился:    с а м о е  х у д ш е е  е щ е  н е  н а с т у п и л о. Американцы по-прежнему угрожали, сколачивали военные блоки, окружали его страну, но пока не нападали. Не нападали только на Советский Союз, в остальном же мире везде лезли.

С этого времени, пробуждаясь от училищной жизни, Дима всякий раз погружался в атмосферу напряженности.    В с ю д у    п о г р о м ы х и в а л о.    Е щ е  н е м н о г о,  и  т е м н ы е  з а в а л ы  т у ч  п р о р е ж е т  м о л н и я,  з а т е м  п р я м о  н а д  г о л о в о й  г р о х н е т  о г л у ш и т е л ь н ы м  т р е с к о м. Т а к  б ы л о  в с е г д а.   Н о   с е й ч а с  в с е  о к а з ы в а л о с ь  и н а ч е.   Г р о з а  н а д в и г а л а с ь   н е п р и в ы ч н о   м е д л е н н о   и  н е  м о г л а  р а з р я д и т ь с я.

Он снова забывался.

Глава четвертая

«Неужели им интересно?» – думал он о ребятах, обступивших худого и темного, пожилого и морщинистого человека в заношенных пиджаке и брюках, узко вправленных в твердые голенища старых кирзовых сапог.

В воздухе накапливался зной. Солнце жарко пекло голову. От пыльных грядок, от запыленных растений, от ребят в майках и трусах, в серых от пыли ботинках тянулись тени.

«Еще расспрашивают! – удивило его. – Зачем?»

Разве непонятно было, как у них тут все растет? Разве непонятно, что впервые в стране здесь выращивали джут, произраставший раньше только в Индии?

И тогда он спросил:

– А что такое «цеть»?

Похожий на комковатую землю, что была вокруг, худой и темный человек прервал свой рассказ о достижениях опытной селекционной станции.

– Это не какой-нибудь термин. Это слово-паразит. Так я говорю «так сказать». Извините, если это помешало вам слушать, – сказал он.

– Ты что! – возмутился Уткин.

– Он это нарочно, – сказал Высотин. – Он все понимает.

– Вы извините нас, – сказал расстроившийся Гривнев.

Встрепенулся и заискал глазами Млотковский. Чего-то не понимая, встревоженно оглядывался Ястребков. Откуда-то со стороны безразлично смотрел Хватов. Осуждающие, недоумевающие, бесстрастные взгляды обратились к Покорину.

– Я что-то не так объясняю? – спросил человек, выжидательно оглядывая обеспокоенных суворовцев.

– Нам очень интересно, – заверял Уткин. – Мы все понимаем.

– Если ему неинтересно, пусть не слушает, – сказал Гривнев.

– Он всегда такой, – сказал Высотин.

– Нам очень интересно, – повторил Уткин. – Продолжайте, пожалуйста.

Человек смотрел на них без каких-либо признаков недовольства, внимательно и уважительно, как на взрослых:

– Я постараюсь больше не употреблять этого слова.

Конечно, лучше было бы ему не соваться. Он сказал так потому, что надоело ходить с просвеченной головой по знойному комковатому полю за неутомимым человеком, что непонятно было, зачем им было знать, что делалось на этой станции. Конечно, напрасно он обидел человека, с таким увлечением рассказывавшего о своей работе. Но перед ребятами он не чувствовал себя виноватым. Скорее, он был даже недоволен ими, их таким, казалось ему, демонстративным возмущением, их стараниями показать, какими любознательными, примерными и всячески достойными людьми были суворовцы, их неумеренным осуждением его неуместной выходки.

Теперь он слушал внимательно. И старался понять. Не то старался понять, что именно рассказывал человек, а будто самого человека. Отсутствие у него каких-либо претензий и его терпимость удивляли. Теперь зной уже не мучил Диму Покорина, он готов был ходить за человеком сколько угодно. Было жалко, что не все, чего хотели люди на опытной станции, получалось, что нужны были еще многие годы труда и размышлений, чтобы вышло то, на что они рассчитывали. Человек не скрывал этих трудностей. Позже Покорин не однажды встречал таких людей, особенно в небольших городах и в деревне, и ему всегда было немного жалко их – такими терпимыми и терпеливыми, такими, казалось ему, незаметными и незамеченными они были. Понадобились годы, чтобы понять их и возмутиться другими.

Потом были экскурсии на заводы и фабрики. Дима не любил таких экскурсий.

Сначала был завод. В огромном цехе с металлическим каркасом, высокими окнами и подметенным цементным полом что-то гудело, жужжало, стучало, клацало, вдруг издавало скрежет и визг. Звуки не заполняли всего пространства помещения, освещенного дневным светом из окон, и не нарушали рабочей тишины. Казавшийся полупустым и почти безлюдным (кто-то иногда куда-то проходил мимо, поглядывая на необычных экскурсантов, столпившихся у высокого металлического сооружения), цех работал, и, приглядевшись, можно было догадаться о происхождении каждого звука. Но зачем догадываться? Зачем глазеть на прессы, станки и тележки? Что из того, что они видели, как крутились, вращались большие и маленькие, зубчатые и гладкие колеса и валы, как что-то отодвигалось, поднималось, опускалось, снова двигалось медленно и быстро? Почему они должны были восхищаться, что этим высоким металлическим сооружением управлял всего один человек? Что это давало им, суворовцам? Если их научат, они тоже будут уметь это.

Непонятно было, зачем их повели на конфетно-шоколадную фабрику. Они сразу почувствовали знакомый запах, только пахло не одной конфетой, не кульком, даже не магазином конфет, а чем-то большим, все усиливавшимся и нараставшим. Шли по тесному ряду светлых помещений, и мимо них лентой тянулись конфеты, конфеты, конфеты… Девушки в белых халатах, аккуратные и простоволосые, с чистыми лицами, с чистыми шеями и чистыми руками разглядывали суворовцев с не меньшим интересом, чем те разглядывали бесконечно двигавшиеся ряды и россыпи трюфелей, драже в шоколаде, шоколадных прямоугольников с разнообразной начинкой, которую им показывали в жидкой, все более сгущавшейся, разделяемой на порции массе. Должно быть, такими были выражения лиц и взгляды суворовцев при виде такого количества лакомств, что девушки невольно переглядывались.

– Можете попробовать, – разрешила сопровождавшая гостей женщина.

Они пробовали. Потянулись сначала сразу все руки, потом рука за рукой. Осторожно и будто тайком пальцы захватывали одну, две, несколько штучек, становились смелее, решительнее.

– Вы что! – тихо возмутился Уткин.

Теперь пробовали без видимого смущения, на ходу, как семечки на базаре. Но кто-то совсем осмелел.

– Что так помногу берете, – снова тихо возмутился Уткин.

Офицеры забеспокоились.

– Пробуйте, пробуйте, – повторила разрешение женщина. – Берите, берите.

И снова брали. Поглядывали на самых решительных.

– А что, раз разрешили! – сказал Хватов.

Зачем их водили на эту фабрику? Разве они не знали, что конфеты не росли на деревьях? Или потому повели, что были уверены: это-то понравится им? И не ошиблись. Запомнились простоволосые девушки в белых халатах, разглядывавшие их сначала с любопытством, весело и уважительно, потом понимающе и снисходительно.

Нет, как ни радовало, что он жил какой-то общей со всей страной жизнью, как ни гордился он своей родиной, – ее заводы и фабрики, ее театры и музеи, куда их тоже водили, мало волновали его. Что могло быть интересного в том, что они ходили везде и все рассматривали? Разве оттого, что он видел это, что-то изменилось для него? Разве он стал лучше? Разве чему-то научился? Какой-то настоящий  о н,  на котором все в нем держалось, нередко не хотел, не любил и не был доволен тем, что, казалось ему, он должен был бы хотеть и любить, чем должен был бы быть доволен. Чем больше он узнавал, что и как делалось везде, тем больше убеждался, что гораздо интереснее было  ч т о – т о  д е л а т ь  с а м о м у,  а не пялить глаза на то, что делали другие.

Но было и настораживало еще одно. Как ни был он доволен своей суворовской жизнью и своими товарищами, он часто совсем не чувствовал себя с ними вместе. Чтобы чувствовать себя с ними вместе, например с Уткиным или Ястребковым, с Дорогиным или Млотковским, он должен был бы быть доволен тем, чем были довольны они, а он не мог быть довольным этим. Ему нравилось проводить время с Хватовым, но он догадывался, и это смущало его, что Хватов всегда был отдельно, как бы только сам по себе, и не стремился быть с кем бы то ни было вместе. Он мог бы подружиться с Брежневым, но тот, догадывался он, всегда был как бы вместе со всеми и не мог быть отдельно с кем бы то ни было. Как хорошо было быть вместе со всеми и как почему-то нельзя было быть только вместе со всеми! Но еще больше нельзя было быть отдельно, самому по себе.

Глава пятая

А между тем у него оказалось как бы две родины. Кроме той родины, о которой говорили газеты, радио, офицеры и преподаватели, о которой и они, воспитанники, так долго и интересно рассказывали, существовала родина отдельных людей, у каждого своя. Он задумывался об этом еще до училища, когда узнал, что, помимо родителей, сестер и брата, было много других родных ему Покориных и Ивановых. Что-то должно было, конечно, связывать его с ними. Что-то должна была, конечно, означать эта связь. От такого предположения ему делалось хорошо, будто он жил в разных людях, в разное время и в разных местах.

– Это Митя, – говорил отец, показывая на фотокарточку в альбоме, и Дима чувствовал, что отец видел сейчас своего самого младшего брата. – Ты любил ездить у него на шее.

Небольшие покоринские глаза восемнадцатилетнего солдата в гимнастерке и шапке со звездочкой смотрели с заметной выдержкой. Дима не узнал Митю. Помнилось другое: внутренняя озаренность в обращенных к нему Митиных глазах и руки, поднимавшие Диму почти к самому небу. Так иногда становился не похож на себя и весь озарялся отец.

– Это Аркаша, – говорила мама и тоже будто видела брата живым.

С зачесанными назад волосами, узколицый, с длинной открытой шеей, по-городскому одетый в костюм и белую рубашку без галстука, наклонившись к маме и сестрам, Аркадий держал длинные руки на их мягких плечиках. Его Дима тоже не узнал, но помнил, что высокий и веселый Аркадий был близок всем.

– Он же устал, Димочка, – говорила мама.

– Не устал, не устал, давай еще, – отвечал довольный Аркадий, и Дима снова усаживался верхом на его черный ботинок и широкую брючину.

– А это Вася, – сказала мама. – Мой старший брат.

Рядом с широколобым плотным Василием сидел отец и весело смотрел на приятеля. Оба в черных костюмах, белых рубашках с галстуками. В таком виде они считали достойным запечатлеть себя на память.

– А это Геня, мой брат, – сказал отец. – Ох и сильный был, сильнее Василия. Таких я больше не встречал. Разведчиком был.

Геня сильным не казался: маленькая фуражка, тесный костюмчик, короткие сутулые плечи. Но отцу можно было верить. Он чувствовал сильных людей. Когда рядом находился молчаливый Геня, отец становился особенно храбр и громкоголос.

Мамина сестра Лиза снялась с подругой. В гимнастерках с погонами сержантов они сидели в обнимку. Дима помнил приезд Лизы с фронта. Она любила детей. И очень любила сестер, особенно маму, что-то рассказывала ей, часто и коротко плакала. Любила она и того, кто оставил ее в положении. Что было с мамой, когда Лизу убили!

Дима рассматривал фотографии с отчужденным интересом. Ему казалось, что он узнал нечто важное не об этих людях, а о том, какой совсем иной стала бы жизнь, останься они в живых. Он вдруг понял, всего, может быть, один миг и понимал, что жизнь была не только то, что было, но и то, что могло быть.

Кто еще был у мамы, у отца? Ни мама, ни отец не помнили своих бабок и дедов и, что казалось странным Диме, не интересовались ими. С бабушкой, матерью отца, Диме было ясно все. Об умершем от тифа деде отец говорил:

– Мужик был здоровый, рыжий.

Бабушка не знала, что рассказать о нем, но всякий раз отвечала:

– Хороший, хороший был, обыкновенный.

Дима не мог бы объяснить, что именно хотел он узнать. Но что-то было. Не верилось, что люди просто так рождались и умирали. В жизни должен быть смысл. Его, конечно, знали те, кто ее прожил. Бывая наездами у родителей мамы в небольшом городке, Дима едва верил, что это были родные люди. Они смотрели на него откуда-то издали и как на чужого. Дед умер при нем. Зачем он жил? Что хотел сказать своей жизнью?

Чем дальше жил Дима, тем больше замечал, что жизнь оказывалась не такой, какой должна быть. Люди жили отдельно. Даже мама, даже отец.

Как-то еще до училища мама сказала:

– Если хоть один из вас, когда вырастет, меня не забудет и будет помогать, я буду счастлива.

Они дружно обиделись. Как могла она не верить в их любовь к ней!

– Я верю, верю, – говорила она. – Вы у меня хорошие мальчики и девочки.

– Я буду врачом и буду всех лечить, – говорил Дима.

– Я буду балериной, – говорила голенастая некрасивая Тоня и, как отец высоко обнажая зубы, радостно и доверчиво улыбалась.

– Я тоже буду врачом, как Дима, – говорила тоненькая Оля и становилась серьезной.

– Я буду машинистом, – заявлял Ваня.

Так они тогда решили. И решили, что будут помогать маме и всегда любить ее.

Но самое странное стало происходить потом с самим Димой. Он уже не испытывал желания кого-то лечить. Он тоже захотел жить какой-то отдельной своей жизнью.

На вторые каникулы он приехал домой уже заправским суворовцем. И потому, что ему было хорошо в училище, ему было хорошо и дома.

Отец заметно пополнел, плохо гнулся в спине, ноги в хромовых сапогах стояли вразворот, сдвинутая к затылку фуражка открывала высокий лоб. Он тут же обнял Диму и туго поцеловал в губы. Он хотел было взять чемодан, но Дима не дал, сам понес его к ожидавшей невдалеке машине.

Отовсюду тянуло густым теплом. Казалось, ехать можно было в любую сторону по жесткой стелющейся траве бесконечной степи без всякой дороги. Но дорога была. Двумя светлыми полосками она пересекала равнину и уходила за широкий бугор горизонта. Такой же бугор продолжался справа, а слева к горизонту садилось необычно крупное желто-оранжевое солнце.

Они ехали в открытом газике. Никогда прежде не видел Дима такого простора, такой монолитно огромной земли. Мир здесь явно делился на три составляющие: небо, солнце и землю.

Въехали в поселок. Степь входила в него со всех сторон и будто удивлялась жившим в нем людям. Побеленные домики казались макетами. Машина остановилась на дальней окраине у одного из них, с тремя окнами, открытой дверью и низким порогом, за которым показалась мама.

«Как они тут живут?» – подумал Дима.

По отцу он видел, что жили неплохо. Мама тоже была довольна.

В первые дни после завтрака или обеда, бывало и под вечер, он уходил в степь на три – пять километров. Он не знал, зачем он делал это. Может быть, хотелось освоиться в невиданной равнине, где уже в четыре часа утра появлялось солнце и сразу все прогревало. Перед ним открывались тайны каких-то иных условий существования и какого-то иного самоощущения. Он шел свободно и легко. Скоро он уже воображал себя одним на необозримой равнине и садился. Но сидеть долго он не мог, поднимался и шел дальше, пока не замечал, что чувство легкости и свободы покидало его. Он оглядывался. Проходил еще немного и снова оглядывался. Идти становилось труднее, приходилось что-то преодолевать в себе. Шел будто навстречу ветру то одним, то другим боком. Останавливался. Как могли когда-то люди жить на этой открытой равнине? Человек здесь был виден издалека, сильный становился сильнее, слабый слабее. Дима возвращался. Чем ближе подходил он к поселку, тем очевиднее становилось: чего-то он не смог увидеть, не почувствовал, не понял. Завтра он постарается пройти подальше.

Потом он учился ездить на скаковой лошади. Садиться нужно было с левой стороны от головы, вцепившись рукой в луку седла, вдев левую ногу в стремя и резко оттолкнувшись от земли правой ногой. Чтобы лошадь лучше чувствовала всадника, он держал уздечку коротко и накрест. Его учил, ничего не объясняя, лет тридцати небольшой казах в зеленой куртке, в зеленых солдатских галифе и в яловых сапогах с короткими голенищами. Он сидел на лошади невозмутимо, как на какой-нибудь табуретке или обыкновенной повозке. Если Дима, стараясь почувствовать себя устойчивее, задерживался, казах впереди останавливался и терпеливо ждал его.

– Правильно я делаю? – спрашивал Дима.

Казах сначала не понимал, что хотел от него этот сынок начальника, потом кивал. Его дегтярные глаза оставались непроницаемы.

Так они ездили.

– Давай со всех сил? – предложил Дима на второй день, вдруг почувствовав себя необыкновенно уверенно.

Казах взглянул на него привычно отчужденно, но, увидев в его лице азарт, все понял, оживился и сказал:

– Давай.

Лошади рванулись, шли грудь в грудь сначала частой энергичной рысью, потом дружно перешли в галоп. Летели низко над степью навстречу заходящему солнцу. Ветер шумел в ушах и за спиной. Небо разворачивалось в купол, а там, куда они скакали, колыхалась за горизонтом огромная высота невиданного мира.

– А-а-а! – в восторге закричал Дима.

Казах взглянул на него удивленно и жестко, одним резким движением вдруг оказался впереди и все удалялся. Какое-то время Дима старался догнать его. Земля под ним уносилась прочь, а степь по сторонам и небо, обгоняя его, расширялись и становились выше. Все мчалось куда-то. Уже не управляя лошадью, Дима летел сам по себе и вот-вот должен был разбиться. Восторг исчез.

– Стой! – закричал он. – Я так еще не могу, – сказал он, когда казах вернулся к нему.

Они повернули назад. Сдерживая лошадей, энергично потянувшихся к въезду на ипподром, они направили их к конюшням. Диме стало неприятно, что он не выдержал, а казах не счел нужным хоть немного снизойти к нему.

По воскресеньям жители поселка и служащие расположенных в округе лагерей заключенных собирались на ипподром смотреть заезды и скачки. Работал тотализатор. Казах назвал Диме несколько лошадей. Он ставил на них и проигрывал. Снова спрашивал. Казах называл тех же лошадей.

– Они так нарочно делают, – сказал он.

Так поступали вольноотпущенные, работавшие на конюшнях.

– Не играй. Обманут, – сказал он.

И было видно, как не любил он тех, кто так поступал.

– Я скажу, когда играть, – сказал он.

Давно Дима не жил так хорошо. Он просыпался от света, уже прогревшего домик, и, позавтракав, спешил на конюшню. Каких только статей, окрасок и норовов не было там лошадей! Они не признавали друг друга, соперничали и, казалось Диме, понимали и чувствовали все. Заходила на конюшню шестнадцатилетняя черноглазая Ада. Завидя ее, смуглую и стройную, в белой кофточке и тонких темных шароварах или в свободном желтом платье с короткими рукавами, не скрывавшем ее юную совсем не худую плоть, рослый оранжевый жеребец Азот, на котором она выступала в скачках, воспламенялся и с нетерпением ждал, когда девушка подойдет к нему. Она подходила. Ее похлопывания и поглаживания по лицу, шее и нервно подрагивавшему крупу успокаивали жеребца. Конюхи красноречиво переглядывались, а девушка принималась чистить смирившегося Азота щеткой.

– Вот завтра ставь на меня, – сказал казах. – Завтра буду на Иртыше. Деньги разделим. Пополам.

Иртыш всегда приходил последним, и Дима сказал об этом казаху.

– Он ленивый. Он быстрее всех. Никто не знает. Я знаю. Ставь на меня, – сказал казах.

– А почему ты сам не поставишь?

– Нам нельзя.

Иртыш выступал с сильнейшими. К окошку тотализатора было не пробиться. Никто не ставил на Иртыша. Почти всю дистанцию он шел последним. Метров за сто до финиша он был вторым. Казах нещадно бил его плеткой. Зрители возмущались:

– Что он делает! Что он делает!

Казах выиграл.

– Я говорил. Ставил на меня?

– Нет.

– Я говорил.

Диме было стыдно. Но как можно было верить этому безразличному к нему человеку?

На неделе казах бежал. Он загнал двух лучших лошадей, но его поймали на машинах. Зачем он сделал это? Ведь только год оставался ему до освобождения. Теперь сидеть ему за проволокой в лагере, может быть, еще несколько лет. Диме стало нестерпимо от того, что он не поверил казаху. В первый раз на него по-настоящему понадеялись, а он обманул.

На следующий год семья жила уже на новом месте. Какая-то неустроенность бывала дома и прежде, но такого еще не было.

Земля без единой травинки затвердела как камень. Деревья на улицах стояли в пыли, поднимаемой сполохами ветра. Вода в лимане была соленая и горькая. Однажды Дима попробовал ее и тут же выплюнул. Лиман лоснился и вспыхивал. До глубоких мест нужно было идти почти километр по острым, как ножи, камням дна. Противоположный берег мрел в дымных испарениях. Дима не знал, чем занять себя.

Вечером, когда воздух напоминал горячеватую, но уже терпимую воду, отец приходил пьяный, выгонял из дома брата, кричал ему:

– Оборванцем будешь, бестолковый!

Мама зло говорила:

– Как тебе не стыдно, бессовестный! Как с собачонкой обращаешься!

Ваня убегал в самом деле как собачонка, через каждые несколько шагов оглядывался, прятался за угол дома и оттуда выглядывал. Вытянутое лицо его было в слезах.

– Терпеть не могу! – говорил отец.

– Иди спать, – говорила мама.

Направляя отца к приготовленной кровати, Дима тоже говорил:

– Ложись.

– Сопляк еще! – отталкивал отец.

– Это твое мнение, – сказал Дима.

– Что ты можешь?

– Ничего. Пока ничего. Но таким, как ты, не буду.

Дима не обижался. Однажды на Сахалине он на велосипеде катался в парке по прямой длинной аллее, а отец смотрел. Какие-то мальчишки, тоже на велосипедах, увидев, как Дима старался, присоединились к нему и обогнали его. Обогнали дважды. Отец посмотрел на него как на слабого и извинительно улыбнулся. Раза два еще позже Дима ловил на себе такие взгляды. Отец и радовался ему, и связывал с ним какие-то надежды, но был, казалось, убежден, что придет время и не будет Дима так уверен и так доволен собой. Сейчас Дима был готов к отпору. Он не побежит, как брат.

– Умный больно стал, – сказал отец. – Все вы против меня.