Текст книги "Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ)"

Автор книги: Влад Винтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Азарт, охвативший меня после драки, окончательно испаряется. Поворачиваюсь на бок, вспоминаю хлесткий удар, после которого Анастас пролетел над гнездом кукушки. Засыпаю я с улыбкой на губах.

Очередное мое утро в «Орленке» на этот раз обходится без пионерского горна и крика «Подъем!». Я просыпаюсь от толчка в плечо. Вижу перед собой лицо Владилена Львовича.

– Матвеев, пора!

За спиной вожатого слезает со своего яруса заспанный Колька Ларионов. Да, точно, мы же идем в поход! Может, оно и к лучшему: пусть страсти по Анастасу улягутся.

Я смотрю на своего врага: Швабрин спит без задних ног. На щеке отчетливо заметно багровое пятно, да и челюсть, кажется, слегка припухла. Н-да, была физиономия Анастаса прыщавая, а теперь еще и кривая.

– Живо собирайтесь – и вниз, – приказывает Владилен Львович и уходит будить остальных пионеров десятого отряда.

Глава 17

Колька трет глаза и шепотом обращается ко мне:

– Дениска, ты как? Я думал, Анастас тебя раздавит, а ты его – хрясь!

– Нормально, – отвечаю хрипло. – Повезло просто.

– Какое там повезло! – Колька понижает голос и оглядывается на Швабрина. – Ты прямо как заправский боксер. У тебя что, отец тренер?

– Нет, не тренер у меня отец, – бурчу я, умываясь. – Говорю же, повезло.

Уступаю место у рукомойника Кольке, сам иду к тумбочке. Быстро надеваю застиранные штаны, похожие на джинсы, но все же не джинсы, а также самую старую из своих футболок – для похода самое то. Обуваю на этот раз не сандалии, а кеды.

Пока я переодевался, рыжий успел собраться и ждет меня у двери.

– Готов к походу, Игорь Дятлов? – лыбится он.

Вот ведь дурачок. Ты, смотри, не накаркай.

Мы спускаемся в холл. Десятый отряд в сборе. Шесть пионерок: зыко-девочка Катя Бакадзе; блондинистая «скарлетт йоханнсон» Оля Синявина; рыжеволосая, курносая Лида Молкина; зловредная толстушка Зоя Говорова; низенькая и закомплексованная по этой причине Майя Карпова; высоченная и нескладная Лена Гурина (кстати сказать, сестра моего соседа по кровати, если можно так выразиться).

И семь пионеров: кроме меня и Кольки Ларионова это: белобрысый «комсомольский работник» Генка Целиков; длинновязый «фокусник» Семен Жигунов; молчаливый и диковатый Женька Войлоков из тамбовского села; худенький всезнайка Гоша Караскин; популярный среди девчонок красавчик-москвич Юрка Кротков, вечно бахвалящийся, что его мать работает в Елисеевском магазине.

Возглавляют десятый отряд вожатые – Владилен Львович и Анна Андреевна, которой, следует отметить, очень идет спортивный костюм.

Из четырнадцатого отряда я хорошо знаю только Алису Селезневу. И орлятская «сидни суини», как я с неудовольствием подмечаю, сегодня нарасхват: сразу два крепких парня из ее отряда, – одного, кажется, зовут Леонид, а второго – Борис, так и липнут к большегрудой пионерке. Шутят, сами же смеются над своими шутками, в общем, распускают перья как павлины. Девчонки из 14-го бросают на Алису такие взгляды, что мне сразу становится понятно – в этом отряде обстановка не такая благостная, как у моем родимом, десятом.

Вожатые первым делом проверяют одежду пионеров. В нашем отряде все оделись по-походному. В четырнадцатом парнишку в шортах и сандалиях и девчонку в юбке отправляют переодеться.

Владилен Львович и Анна Андреевна приглашают нас в пустую столовую – из всего лагеря «Звездный» проснулись только два отряда. У дальней от нашего стола стены высится гора зеленых советских рюкзаков. Я сразу понимаю, что один из этих рюкзаков достанется мне.

Завтрак сегодня непривычно скромный – пшенная каша на молоке, вареное яйцо, хлеб с маслом и чай. Мои «одноотрядники», в особенности девчонки, морщатся от пшенной каши, я же с удовольствием все съедаю. Прошлой ночью мне пришлось непросто – и в физическом, и в эмоциональном смысле, – поэтому как следует подкрепиться жизненно необходимо. Тем более, мы идем в поход.

После того, как все позавтракали, вожатые начинают вручать нам походное снаряжение. Вот и моя очередь: Анна Андреевна протягивает мне зеленый советский туристический рюкзак «Колобок».

– Проверь все хорошенько, – говорит она.

Я улыбаюсь вожатой и отхожу в сторону. Рюкзак тяжелым никак не назвать – оно и понятно, ночевать-то мы будем в палаточном приюте, о котором говорил на «вечернем огоньке» Владилен Львович.

С зеленым «Колобком» у меня связано немало воспоминаний, и далеко не всегда приятных.

В лихие 90-е моя мать, уже после того, как ее бросил муж, ездила с таким рюкзаком на дачу в Апрелевку, если, конечно, можно назвать гордым словом «дача» щитовой домик, похожий на собачью будку. Возвращалась на электричке поздно вечером. Я спускался вниз, помогал затащить ей на наш пятый этаж без лифта тяжеленный рюкзак.

В «Колобке» основное место занимали кабачки. Было еще немного картошки, огурцов, несколько краснобоких кисловатых яблок, какая-то зелень. В общем, «дары земли», которые доставались матери ох как непросто. В 1995 году, помню, урожай наш подчистую выкопали какие-то бродяги. Тем летом, особенно безденежным и позорным для страны, нам с матерью пришлось тяжко.

Сверху к моему рюкзаку приторочена подстилка-пенка, явно самодельная: в 1974 году в СССР еще не выпускали специальных туристических ковриков. Открываю «Колобок». Необходимая посуда в наличии: алюминиевые кружка и миска, походный нож с выкидной вилкой, ложка. Полотенце, байковое одеяло, компас, водолазка с логотипом «Орленка». Мыло, зубная паста «Антошка», зубная щетка.

В отдельный тканевый мешочек сложены продукты: два бутерброда с колбасой, хлеб, чай, сахар, тушенка, сгущенка, кусок соленого сала, килограмма два картошки (сырой).

Вода налита в стеклянную бутылку – с виду примерно литр.

«Интересно, какой фурор бы произвела здесь обыкновенная пластиковая бутылка в 1,5 литра», – думаю я, закрывая «колобок», в котором я больше ничего не обнаруживаю.

Наконец, с рюкзаками разобрались. Оба отряда под присмотром вожатых выходят из столовой в холл. Недавно по этажам прозвучала команда «Подъем!» – пионеры потихоньку спускаются по лестнице к завтраку.

– Смотри, кто идет, – шепчет мне на ухо Колька.

Вижу того, кого меньше всего хотел бы встретить перед отправлением: заспанный, взлохмаченный Анастас спускается в компании верного дружка Погосяна. На скуле Швабрина явно проглядывает багровый синяк.

Не удостоив ни меня, ни Алису Селезневу даже взглядом, Анастас исчезает в столовой. Что ж, хорошо хоть так. Не похоже, что Швабрин побежит ябедничать на меня директору лагеря, хотя от таких как он, можно ожидать и подобного.

В любом случае, поход с ночевкой для меня сейчас – неплохой бонус. Лучше держаться подальше от злобного дылды-подростка, скорее всего, замышляющего страшную месть. День пройдет, а там, глядишь, и до конца орлятской смены недолго – скоро я поеду домой в Москву, начну новую жизнь и забуду о Швабрине.

Вместе с десятым и четырнадцатым отрядами выхожу на крыльцо «Звездного». Свежо, с моря дует прохладный, насыщенный влагой, ветер. Мы поеживаемся, руки покрываются гусиной кожей.

– Что, холодно? – смеется Владилен. – Не бойтесь, через пять часов начнем изнывать от жары!

Чувствую себя на удивление бодрым. После вчерашней ночи я ожидал, что буду чувствовать себя разбитым, но молодое тело полностью восстановилось.

Владилен Львович, Анна Андреевна и вожатые четырнадцатого отряда – невысокая, но довольно привлекательная курносая девушка Людмила и ее напарник, рыжий здоровяк Рэм, – командуют к построению в колонну по двое. Похоже, пойдем вперемешку.

«Вот будет прикол, если мне в напарницы достанется Алиса Селезнева», – мрачно думаю я.

Мои опасения оправдываются лишь частично: Алиса оказывается в колонне прямо передо мной. Рядом с ней – ее верный поклонник Леонид из четырнадцатого отряда. Борис, второй воздыхатель по изумительным изгибам орлятской «сидни суини», по воле судьбы, а вернее сказать, по решению Владилена Львовича, оказывается моим напарником по походу.

Впрочем, я не сильно огорчен, так как перспектива всю дорогу трепаться с Колькой Ларионовым или Олей Синявиной меня совсем не привлекает. С незнакомым мне Борисом, вполне вероятно, можно будет просто помолчать и подумать о своих делах.

– Слышь, тебя как звать? – спрашивает Борис, тут же разрушая мои надежды на тихую прогулку.

Мысленно послав Бориса к чертовой бабушке, отвечаю:

– Денис.

– А меня – Борис. Слушай, ты здорово Анастаса разукрасил вчера, поделом ему!

Ничего себе! Да откуда пионеры всегда все знают⁈ Неужто кто-то из 217-ой не спал всю ночь, бегал по комнатам и рассказывал истории не о черной-черной простыне, а о могучем Матвееве, отправившем в нокаут толкателя ядра? С подозрением смотрю на Кольку Ларионова, маячащего впереди рядом с крючконосой некрасивой девочкой из четырнадцатого. Мизулина, кажется, ее фамилия.

– Я не хотел, – вздыхаю. – но пришлось. Он первый на меня напал. В принципе, я к нему претензий не имею.

Леонид и Алиса впереди стоят молча, но ушки у них на макушке: явно прислушиваются. Особенно Селезнева.

Борис оглядывается через плечо и, понизив голос до свистящего шепота, говорит:

– Ты не имеешь к нему претензий, а он к тебе имеет, да еще какие. Анастас давно подговаривает Погосяна, чтобы тот на тебя своих земляков натравил.

Вспоминаю носатых, бровастых парней из 12-го отряда, и мне становится не по себе. Только этого мне еще не хватало!

– Впятером на одного – разве это по-товарищески? – бормочу я.

– Да какое там товарищество, – машет рукой Борис. – Здесь каждый сам за себя.

К сожалению, он прав: едва ли найдется хоть один пионер, способный вступиться за меня перед целой толпой армянских подростков. Впрочем, я и сам по себе некоторая боевая единица. Так что мы еще посмотрим, кто кого.

– Пионеры, внимание на меня! – кричит Владилен Львович, по всей видимости, назначенный руководителем похода. – Идем колонной по двое. Впереди – я и Анна Андреевна, замыкающие – Людмила Егоровна и Рэм Иванович. Покидать колонну можно только с разрешения вожатых. Вопросы?

Вопросов не было. Только Гоша Караскин, тот самый очкарик, что вчера возмущался насчёт Индюка, поправил лямку рюкзака и буркнул, что поход этот – для малышни. Владилен сделал вид, что не услышал.

– Рюкзаки – на плечи! – дает команду Анна Андреевна. – Шагом марш!

Мы выдвигаемся.

По зеленым, ухоженным дорожкам лагеря, мимо белоснежных зданий и многочисленных спортивных площадок, мы направляемся ко второму КПП «Орленка» – первое, это то, через которое мы ездили в Новороссийск.

Я мрачно думаю об армянской ловушке, которую готовит мне проклятый Анастас. Вот ведь подлый тип, а! И что, спрашивается, ему сделал худенький пацан Дениска Матвеев?

«Ну, не прибедняйся, – мысленно окорачиваю себя. – сделал ты ему уже немало всякого».

Взгляд мой падает на спину идущей впереди Алисы Селезневой. В красивой бежевого цвета облегающей кофточке, в новых спортивных штанах салатового цвета и в светло-зеленых кедах орлятская «сидни суини» выглядит сегодня просто потрясающе.

Словно почувствовав, что я на нее пялюсь, Алиса оборачивается и, улыбнувшись, говорит:

– Привет, Денис!

– Привет, – киваю я, широко и искренне улыбаясь.

Искоса смотрю на Бориса и поражаюсь, насколько хмурым стало его лицо: приветливость в мою сторону как испарилась.

Проходим мимо Дома вожатых, и вот оно, второе КПП. Охранник, – пожилой дядька с усами, которого Владилен назвал Степанычем, – лениво проверяет списки пионеров и машет рукой.

– Удачного похода!

Ворота открываются – и вот он, другой мир. Почти пустое южнобережное шоссе, запах разогретого асфальта и пыли. На другой стороне трассы – бетонная автобусная остановка «Поворот на Пляхо», а уже за ней метрах в ста от дороги виднеется поселок.

Проезжает грузовик ГАЗ-52, груженый силосом, водитель машет пионерам кепкой. Ребята отвечают. Машин больше не видно, и Владилен дает команду:

– Быстро переходим!

Вот и поселок Пляхо, расположенный вдоль ущелья на берегу одноименной речушки, впадающей в Черное море в районе лагеря «Штормовой»: обо всем этом нам успевает рассказать Анна Андреевна, на плечах которой, между прочим, тяжелый рюкзак.

Поселок еще спит, здесь царит удивительная тишина. Идем вверх по ущелью по улице Курортной. Дома прячутся в зелени, на многих воротах таблички: «Вино», «Чача», «Коньяк». Людей почти нет, лишь полный мужчина, по виду грузин, копошится у себя в палисаднике, сажает цветы.

– Привэт орлятам! – говорит он с акцентом, белозубо улыбаясь.

– Доброго утречка, успешной работы! – отвечает Владилен Львович.

С Курортной сворачиваем на живописную улицу с поэтичным названием Дорога орлят.

– По этой улице вот уже четырнадцать лет ходят пионеры, – объясняет Анна Андреевна. – Это второй по популярности маршрут нашего лагеря после Горы барабанщиков.

Дорога орлят скоро заканчивается, и начинаются сады.

– Черешня! – оживляется Юрка Кротков, москвич, вечно хвастающийся Елисеевским магазином.

– Нельзя, – строго отзывается Владилен Львович. – Пионеры не берут чужого.

Мы плетемся дальше. За черешней начинаются сливовые сады, затем – алычовые. Здесь, вдалеке от поселка, царит некоторое запустение, многие деревья густо переплетены колючими зарослями ежевики. Крупная, черная как вороново крыло, ягода свисает гроздьями на длинных колючих плетях.

– Ежевику местные называют ажиной, – сообщает Владилен. – и ее можно рвать, она растет самосевом.

Проходя по тропинке мимо ежевичного куста, срываю целую гроздь ягод, отправляю в рот. Сладкий сок мгновенно придает сил, я распрямляюсь под тяжестью рюкзака. Алиса, идущая по тропинке впереди меня, тоже рвет ягоды. Оборачивается, улыбается мне и с забавным испугом закрывает рот ладонью:

– Неужели у меня губы такие же черные, как у тебя, Дениска?

– Такие же, – со смешком отвечаю я.

С таким «макияжем» Селезнева слегка похожа на Мортишу Аддамс.

– Алиса, это тебе, – обогнав меня, Борис засыпает в ладонь пионерки целую горсть ягод. Та с удовольствием начинает их есть.

«Ну-ну, – думаю я. – Молодец парнишка, бойкий. Не буду им мешать».

Слегка притормаживаю, пропуская вперед Бориса, Алису и Леонида. Теперь за моей спиной оказываются Оля Синявина и Зоя Говорова, обливающаяся потом под тяжестью своего значительно облегченного рюкзака.

– Дениска, а чего ты к четырнадцатому отряду все липнешь? – ехидно спрашивает Говорова, дыша, как больная собака.

Оля Синявина молчит, но мне кажется, что я ощущаю на своем затылке ее осуждающий взгляд.

– С чего вдруг липну? – срывая ягоды на ходу, отвечаю я. – Как вожатые поставили, так и идем.

Тропа начинает забирать вверх. Растительность меняется на глазах. Вместо ежевичных зарослей появляются ромашковые поляны, затем – заросли каких-то белых цветов. На смену цветам приходит пестрое разнотравье, и горный воздух становится густым, пряным. Я вдыхаю глубоко, с наслаждением и, кажется, узнаю знакомые с детства запахи: мята, чабрец, а вот и девясил высокий – бабушка в моем детстве заваривала мне эту траву от кашля.

Строй больше никто не держит, пионеры смешались и идут гурьбой. Неподалеку от меня, Синявиной и Говоровой оказывается Анна Андреевна, которая успевает исполнить свою добровольную функцию гида:

– Лекарственные растения, – говорит, вытирая пот со лба. – Девясил, репешок. А это – морозник, видите? Ранней весной здесь невероятно красиво.

Тропа становится круче. Пионеры сбавляют темп, разговоры стихают и теперь слышится только сопение да шарканье подошв. Рядом со мной снова оказывается Селезнева с двумя своими верными оруженосцами.

Глава 18

Алиса напряжена, ее лицо раскраснелось, но ни на йоту не утратило очарования. Впрочем, с зеленым «Колобком» за плечами мне недосуг любоваться красотками «Звездного», которых в нашем скромном походе собралось аж три – Селезнева, Оля Синявина и, конечно, Анна Андреевна.

Рюкзак с каждым шагом как будто становится тяжелее, тонкие струйки пота скользят по моему лицу. Ребятам тоже приходится несладко: пыхтят, охают, но идут и не жалуются. Даже Зоя Говорова.

Впереди раздается восторженный визг девчонок. Мы выходим на поляну, где вовсю цветет ясенец. Красивый, зараза: нежно-розовые соцветия, похожие на орхидеи, так и манят сорвать.

– Ой, какая прелесть! – Лида Молкина тянет руку к цветку.

Владилен Львович открывает было рот, но я его опережаю.

– Не трогай! – вырывается у меня громче, чем я планировал крикнуть.

Все оборачиваются. Молкина замирает с протянутой рукой, удивленно глядя на меня.

– Это ясенец, – шмыгнув носом и подкинув рюкзак выше на плечи, говорю я. – Или дикий бадьян. Красивый, но если прикоснуться во время цветения, а потом попасть на солнце, будут страшные ожоги. Пузыри, шрамы на всю жизнь.

– Молодец! – восклицает Владилен Львович. – Как раз это я и собирался сказать Лиде. – вожатый тут же прищуривается и, как мне кажется, подозрительно, спрашивает. – Откуда знаешь?

– Читал, – отвечаю я. – В журнале «Работница».

– Молодец, – еще раз хвалит Владилен и, обращаясь ко всему отряду, говорит:

– Запомните: красивое – не всегда безопасное.

Мой взгляд падает на Алису Селезневу. Как же он прав, этот Владилен!

Лида Молкина отступает от зарослей дикого бадьяна, смотрит на меня с благодарностью и каким-то новым интересом. Рыжая, конопатая, настоящая Пеппи Длинныйчулок, но, следует признать, девчонка довольно симпатичная.

На самом деле, о ясенце я знаю не из журнала, а на собственном печальном опыте. Если бы я сейчас находился не в теле Дениски Матвеева, а в собственном, Сергея Савина, теле, то, задрав штаны, мог бы показать пятна, покрывающие мои ноги от лодыжек и примерно до колен.

Мне было семь лет. На дворе 90-й год, развал Союза на носу. Мать отвезла меня на электричке к бабушке по отцу в Московскую область город Луховицы. Погостить, поесть чего с огорода, подкрепиться. Бабушку я не очень любил – строгая женщина, и любви особой ко мне не проявляла.

Но гулять во дворе частного дома, сразу за которым находились поле и речка, очень любил. И дружок у меня в Луховицах появился – Федька Парамонов, сын местного алкаша. Федька был в общем-то добрым мальчиком, но с ехидством.

Как-то бродили мы с ним по окрестностям и набрели на поле нежно-розовых цветов.

– Нарви бабуле, – говорит Федька. – Она обрадуется!

А я в то время еще не научился распознавать Федькино ехидство. Простодушно полез в заросли, нарвал ясенца. Бабушка как увидела, руками всплеснула и принялась делать мне на ноги примочки из марганцовки. Но примочки не сильно помогли – на следующий день ноги до колен покрылись ожогами, температура повысилась, заболела голова. Меня даже в больницу забрали, но, к счастью, все обошлось.

С Федькой мне бабушка после этого строго-настрого запретила дружить, но мы все-таки тайно с ним сходились и бродили по округе. А как отец от нас с матерью ушел, то я и вовсе перестал ездить в Луховицы.

Подъём становится всё круче. Лес расступается, и мы выходим на боковой хребет. Здесь Владилен объявляет привал. Пионеры стаскивают с плеч рюкзаки, падают на траву.

– Я думал, окочурюсь на этой тропе, – с трудом разлепляя губы, бормочет оказавшийся рядом со мной Колька Ларионов. Рядом пристроилась и Оля Синявина – раскрасневшаяся, потная, утратившая всегдашнюю уверенность во взгляде.

Я прекрасно понимаю ребят: у самого внутри как будто образовалась пустыня Сахара. Не произнеся ни слова, развязываю тесемки рюкзака и вынимаю бутылку с водой. Пить! Сейчас – только пить. То же самое делают Колька, Оля и другие участники похода.

– На воду не налегать! – обламывает весь кайф Владилен Львович. – До вершины еще топать и топать. По паре глотков сделали – и довольно.

Сбив жажду, вынимаю один из бутербродов с колбасой. Принимаюсь за еду. Сделав пару укусов, в очередной раз поражаюсь сытной основательности советской еды – силы прибавляются, как в какой-нибудь компьютерной игре.

Более-менее придя в себя, я решаю оглядеться. С хребта открывается вид на море, на серебристый купол амфитеатра «Орленка», на тонущие в яркой зелени белоснежные здания лагеря. Красота невероятная.

Минут через двадцать пионеры уже так отдохнули, что несколько ребят из четырнадцатого отряда затеяли на поляне игру в чехарду. Владилен Львович это сразу же замечает:

– Привал окончен! Труба зовет!

Надеваем на плечи порядком осточертевшие «Колобки» – и в путь.

Дальше тропа петляет среди можжевельника. Воздух здесь особенный – смолистый, терпкий, бодрящий. Замечаю среди кустов тёмную хвою тисса ягодного – реликтового дерева, ровесника динозавров – мне о нем в свое время бабушка рассказывала. В голову лезут мысли о вечности, о связи времен.

Спускаемся с безымянного хребта, затем еще около трех километров пешего хода по узкой горной тропе – и вот она, гора Пляхо! Высота шестьсот восемнадцать метров – не Эверест, конечно, но для нас, изнуренных многочасовым переходом на южном солнце, подъем на Пляхо представляется покорением этой самой Джомолунгмы. Владилен Львович прекрасно это понимает и у самого подножия горы объявляет привал.

Снимаю рюкзак и присаживаюсь на траву. Особой усталости я не чувствую, но жажда мучит нестерпимо.

– Не больше трех глотков, – привычно предупреждает Владилен Львович.

Отпиваю немного воды, съедаю половинку бутерброда, затем еще – два глоточка живительной влаги.

Пионеры расположились у подножия Пляхо полукругом. Разговорчики и шутки давно смолкли – видно, что ребята держатся на морально-волевых. Гоша Караскин уже не хорохорится, не требует похода на гору Индюк: тяжело дышит и с мрачным усердием вытирает залитые потом очки. Лишь вожатые, кажется, не сильно устали: собрались в кружок и живо обсуждают погоду. По прогнозу день будет ясным, а ночь – теплая и без осадков. Людмила Егоровна, ссылаясь на народные приметы, предрекает ночью грозу, но другие вожатые с ней не соглашаются.

Но вот перекур закончен, и орлята начинают восхождение. Уклон горы Пляхо плавный, но все же это – гора и самый тяжелый участок пути за сегодняшний день. Хорошо хоть небольшой участок – шестьсот восемьдесят метров.

Я оказываюсь сразу за Анной Андреевной, но тело мое настолько изнурено, что у меня даже нет сил смотреть на колышущиеся прямо перед глазами идеальной формы ягодицы, скованные тканью спортивных штанов.

Позади пыхтит как паровоз бедная Говорова. Но, стоит отдать ей должное, за весь поход ни разу не пожаловалась. Идет, сжав зубы.

«Наши бы детишки, – думаю я, подразумевая детей двадцать первого века, – давно бы подняли тарарам: мы устали, ножки болят, ручки болят. Вот что такое советское воспитание: учили детей быть сильными и любить Родину».

Вершина горы Пляхо представляет собой довольно широкую смотровую площадку, покрытую редким лесочком.

Пионеры ахают от восторга, и, следует признать, вид отсюда открывается великолепный: море до горизонта, уходящие вдаль Кавказские горы, внизу – наш «Орленок» как на ладони. Купол амфитеатра так и блистает на солнце.

– Говорят, название горы с адыгейского означает «смотреть с вершины», – говорит Анна Андреевна, переводя дыхание. – Наблюдательная гора.

Я думаю, что это очень точно: побережье видно как на ладони и, задумай некий коварный враг высадиться в бухте, мы об этом заранее узнаем.

Гора Пляхо покорена. Владилен Львович сообщает, что теперь нам предстоит спуск к самому высокому из Тенгинских водопадов. С другой стороны горы тропа довольно резко уходит вниз, в густой лес. Здесь сумрачно, пахнет прелой листвой и сыростью. Ноги скользят по влажной земле, и иногда, чтобы не упасть, приходится хвататься за ветки деревьев.

Идем довольно долго – по ощущениям, не меньше, чем прошли до горы. Но вот впереди раздается крик девчонки из четырнадцатого отряда:

– Водопад!

Все тут же ускоряют шаг. Оля Синявина и Алиса Селезнева, в кои-то веки за время похода оказавшиеся рядом со мной, пускаются бегом, несмотря на рюкзаки за плечами, корни под ногами и ветки на уровне глаз.

Я выхожу из леса на ровное каменистое плато, над которым каменным великаном нависает могучая скала, с которой срываются вниз три водные струи – две широкие, полноводные, и одна, расположенная прямо посредине, – маленькая, узкая. Словно мама и папа вывели на прогулку сына или дочку.

– Тенгинские водопады расположены на безымянном притоке реки Шапсуго, – голосом профессионального гида сообщает Анна Андреевна. – Высота водопада, рядом с которым мы в настоящее время находимся – пятнадцать метров. Выше по течению есть еще один, высотой в восемь метров.

– Анна Андреевна, – Оля Синявина по школьному поднимает руку. – А почему приток реки – безымянный? Давайте дадим ему название!

– Давайте, – смеется вожатая.

Пионеры наперебой начинают предлагать названия – «Горная», «Пионерская», «Водопадная».

– Орленок, – подает голос Алиса. – Давайте назовем речку Орленок!

– А что, отличная идея! – громко поддерживаю я, и замечаю, как у Селезневой от удовольствия заалели уши.

– Орленок – прекрасный топоним, – соглашается Владилен Львович. – Как думаете, пионеры?

Раздается громогласное: «Да!», и безымянная речка получает название, правда, не на географических картах, а среди двух отрядов пионерлагеря.

Вожатые разрешают нам умыться в студеной воде, но пить из зеленоватой чаши водопада строго-настрого запрещено.

– А теперь – в путь! – приказывает Владилен Львович. – Остался последний марш-бросок!

От водопада мы идем по лесной тропинке, и примерно через полчаса выходим к большой круглой поляне, на которой расположено девять туристических палаток.

– Палаточный приют «Звездный», – сообщает Анна Андреевна. – Наш дом на ближайшие сутки.

– Стоп-машина! – командует Владилен Львович. – Все добрались, никто не потерялся по дороге?

– Все, – пыхтя, отзывается Зоя Говорова, последняя выползающая на поляну.

– Прекрасно, – Владилен Львович снимает рюкзак, мы с удовольствием следуем его примеру. – А теперь, дорогие путешественники, позвольте напомнить вам правила поведения в палаточном приюте. Огонь без участия вожатых – не разводить! Это раз. Дальше чем на пятьсот метров от палаток не отдаляться – это два! При возникновении любых форс-мажорных, либо похожих на таковые, ситуаций, немедленно сообщать вожатым! Это три. Остальное все разрешено. Шучу. В общем, ведите себя прилично, ребята, ведь вы – пионеры и орлята! А теперь – распределение по палаткам, краткий отдых, и начинаем готовить обед!

– Ура!!! – два десятка юных глоток оглашают окружающий лес радостным криком.

– Начнем с заселения, – прерывает вопль Анна Андреевна. – Как видите, палаток у нас ровно девять. Две палатки – двухместные, это для вожатых. В трех четырехместных будут жить по четыре мальчишки, в четырех трехместных – по три девчонки.

К некоторому моему огорчению, меня заселяют в палатку не с Колькой и другими ребятами из десятого отряда, а с Борисом, Леонидом и еще одним пионером из четырнадцатого – черноволосым плюгавеньким мальчишкой, с которым мне еще ни разу пересекаться толком не доводилось.

– Жора, – представляется он, протягивая мне руку. – Серебряник.

– Денис Матвеев, – отвечаю, пожимая его костистую, как у старика, ладонь.

Серебряник, стоит признаться, мне совсем не нравится, и не в последнюю очередь, потому, что в лагере я несколько раз видел его в компании Анастаса и Погосяна.

Палатка нам достается крайняя, почти у самой кромки леса. Борис, Леонид и Жора, наклонившись, входят в наше лесное жилье, я – за ними. Внутри пахнет брезентом и землей. Тесновато, но четырем подросткам вполне можно расположиться так, чтобы пятка одного не упиралась в лоб другого.

– Отлично, – говорит Борис, швыряя в угол рюкзак. – Чур я здесь!

Борис и Леонид располагаются в глубине палатки, мне и Жорке достаются места на входе. Отвязываю от рюкзака подстилку-пенку, укладываю на землю. Сверху стелю байковое одеяло. Вот теперь, наконец, можно и прилечь.

Едва я успеваю расположиться на своей импровизированной постели, как снаружи звучит горн. Выхожу из палатки. Солнце еще стоит высоко, его лучи легко пробивают негустые кроны деревьев, воздух теплый, но в нем чувствуется влага – как-никак, а море рядом.

В центре поляны вожатые четырнадцатого отряда Рэм Иванович и Людмила Егоровна уже возятся с костровищем – старым, выложенным камнями кругом, хранящим золу прошлых походов орлят.

– Мальчики, живо в лес собирать хворост! – командует Анна Андреевна. – Владилен Львович вас сопроводит! Девочки, за мной, к ручью! Принесем воды, помоем овощи.

Вслед за Владиленом мы гурьбой отправляемся в лес. За мной увязывается Леонид, чему я совсем не рад. Высокий, крепкий парень с маленькими слегка раскосыми глазами и некрасиво выпирающей нижней челюстью, является одним из страстных поклонников Алисы Селезневой. Из-за недостатков внешности Лёне, скорее всего, ничего не светит, поэтому он вдвойне опасен. Прямо как Квазимодо для Клода Фролло.

Лес молодой, сухостоя в нем почти нет, так что сбор сухих веток и коряг становится непростым делом. Но вот я нахожу упавшую березку, начинаю обламывать ветки. Леонид пристраивается с другой стороны ствола, ломает толстые сучья так, что треск стоит, кажется, по всему лесу.

– Ты раньше в походы ходил? – нарушает он затянувшееся молчание.

– В детстве – да. С отцом.

Это не совсем ложь. В моей, серегасавинской, жизни отец действительно брал меня несколько раз в лес. Не в поход, просто погулять. Побегать по траве, посмотреть на уток. После того, как отец бросил мать и ушел к другой женщине, все прогулки, конечно, прекратились. Но в памяти, кажется, до сих пор живо: дым костра, папина сильная рука на плече, гладь лесного озера.

– Повезло! – вздыхает Леонид. – Мой батя в НИИ работает, так что ему некогда было со мной в походы ходить.

– Работа в НИИ – это важно для страны, – кроме этой плакатной фразы в голову ничего не приходит.

Леонид бросает охапку веток на землю, тут же принимается ломать новую.

– А правда, что ты Анастаса вырубил?

Ну вот, начинается! И ведь знает же все, но спрашивает.

– Ага, – отвечаю, прислушиваясь к веселым крикам пионеров в лесу. – Так получилось.

– Мощь! – восхищается Лёня. – А мне Швабрин легко накостылял.

Ого, это что-то новое!

– Серьезно? За что? И когда это было?

– Да еще в начале смены, – Лёня чешет затылок, будто на него снова обрушился кулак Анастаса. – Из-за Алисы, конечно. Она мне в первый же день приглянулась, я за ней немного, ну, приударил, а Швабрин сразу взбеленился.

– Странный он какой-то, этот Анастас, – не выдерживаю я. – Почему он считает, что имеет какие-то права на Алису? Она разве его девушка?

– Да какое там! – Лёня взмахивает рукой и ржет. – Она его терпеть не может, это все знают. Ей вроде как Борис нравится.

«Ну да, Борис ей нравится», – с сомнением думаю я, вспоминая скользящий по моему торсу взгляд Селезневой.