Текст книги "Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ)"

Автор книги: Влад Винтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– Денис, давай скорее, автобус нас ждать не будет, – говорит Анна Андреевна, и я понимаю, что она поедет с нами в качестве сопровождающей.

Мы выходим из столовки в холл, где нас уже ждет Оля Синявина со своим вечным блокнотом в руках.

А вот и автобус! Новенький «Икарус—260», блестящий на солнце оранжевой краской, подъезжает к парадному входу «Звездного». Силуэт автобуса мне прекрасно знаком – такие машины выпускались в Венгрии вплоть до 2003 года.

В салоне немало пассажиров – это пионеры из других лагерей «Орленка». Все заслуженные и все едут в Новороссийск на экскурсию.

Анна Андреевна заходит первой, я следую за ней. Вожатая садится рядом с каким-то прыщавым дылдой – не поймешь, пионер это или вожатый. Я замечаю в конце салона два свободных места, расположенных рядом. Спешу туда и плюхаюсь у окна.

Всегда обожал этот момент в поездке – занять свое место и смотреть в окно. Истинное спокойствие, настоящий дзен.

Из стеклянных дверей лагеря выплывает толпа пионеров, одетых в «дачную» форму. В руках у ребят – лопаты. Замечаю в толпе Кольку, Катю Бакадзе, Леню. А вот и Анастас! Крутится рядом с Алисой Селезневой, но та на него даже не смотрит.

– Эй, огородники! – весело кричит в открытое окошко лупоглазый парнишка из другого лагеря. – Удачной охоты на капустниц!

«Огородники» отвечают, за окнами автобуса тоже раздается смех.

– Шелудяков! – шикает на лупоглазого незнакомая мне вожатая. – А-ну сядь! Что за наказание такое?

Я смотрю на ребят в окно: Колька и Леня затеяли шутливую драку на лопатах. Владилен Львович бросился их разнимать. На приусадебном участке наверняка тоже будет весело. Такой уж он, «Орленок», здесь скучно не бывает.

– Не занято?

Этот голос – отстраненный, холодный, – я уже легко узнаю. Отвечаю в том же тоне:

– Насколько мне известно, нет.

Оля Синявина садится рядом со мной и кладет блокнот себе на коленки.

Глава 9

Автобус оживает и медленно трогается с места. Из толпы «дачников» доносятся радостные крики: ребята желают нам доброго пути. Я смотрю в окно, пытаясь отыскать глазами Алису Селезневу. А, вот же она! Машет рукой, глядя прямо на меня. Что поделать, машу ей в ответ, хотя почти уверен, что где-то из толпы на меня злобно таращатся глаза Анастаса Швабрина.

Мы выруливаем от парадного входа «Звездного» к дороге, ведущей к выезду из «Орленка». Несколько минут едем вдоль постриженных кустов, клумб и белоснежных статуй пионеров с горнами. Попадаются навстречу и здания: многоэтажный Дом вожатых – там живут Анна Андреевна и Владилен Львович; стадион; лагерь «Стремительный» – брат-близнец «Звездного»; приемный корпус.

Но вот показывается Въездная площадь со стилизованным памятником «Костёр»: два языка пламени, переплетаясь, устремлены к небу. Я уже знаю, что этот монумент символизирует два братских лагеря – «Орленок» и «Артек». В 1984 году монумент дополнят третьим всполохом огня, символизирующим Владивостокский «Океан».

В 1984-ом произошло еще одно событие, не вошедшее в анналы отечественной истории. В роддоме №8 в столичном районе Выхино родился Сергей Савин. Меня сегодняшнего, то есть, Дениса Матвеева от появления на свет меня вчерашнего отделяет ровно десять лет – с ума можно сойти, если задуматься. А ведь есть еще моя мама, которой сейчас… 1974 минус 1966… восемь лет! Есть мой отец, есть дядя, бабушки, дедушки! Впрочем, стоп! Я – Денис Матвеев, и у меня есть новая жизнь. Человек не может прожить две жизни одновременно, так что Серегу Савина я должен оставить позади.

Усилием воли заставляю себя не думать о прошлом, и пейзаж за окном в этом мне помогает. Дорога в Новороссийск пролегает по живописному побережью. Слева – синее, спокойное море, справа – поросшие лесом склоны Кавказских гор.

Несколько километров мчимся по шоссе, пролегающему максимум в трехстах метрах от моря. В открытые форточки врывается морской бриз, обдающий лицо мириадами брызг.

Но вот автобус ныряет в лесную чащу и движется по серпантину, над которым нависают верхушки лиственниц.

Асфальт, кстати, идеальный – хоть яйцо по нему кати. А какая чистота! Специально смотрю на обочину, пытаясь разглядеть бутылку или бумажку – ничего. Рекламных щитов нет, встречные машины попадаются так редко, что их водителей и пассажиров хочется поприветствовать, и не одному мне. Пионеры весело машут руками.

Автобус поднимается все выше и выше. В какой-то момент дорога нависает над натуральной пропастью и даже мне, повидавшему в жизни немало всякого, становится жутко. Девчонки визжат, бледные мальчишки делают вид, что ничего страшного не происходит.

Загорелый водитель в рубашке-ковбойке правит умело и лишь усмехается, поглядывая в зеркало на перепуганных пионеров.

Наконец, опасный участок позади. Автобус неторопливо спускается по серпантину, и мы снова выскакиваем на приморское шоссе.

Созерцание красот за окном довольно быстро надоедает. Искоса смотрю на Синявину. Та сидит прямо, и, слегка прищурившись, строчит что-то в своем блокноте.

«Эх, жалко, книжки нет», – думаю я, и вспоминаю стихотворение Алисы Селезневой. Что ж, почитаем.

Вынимаю листочек из кармана. Оля бросает на меня быстрый взгляд, но тут же снова утыкается в свой блокнот.

Разворачиваю листок и начинаю читать:

Лазурное море шумит у скалы,

О чём ты вздыхаешь, скажи мне, волна?

Несёшь ты куда-то свои корабли,

И тает вдали голубая звезда.

А я здесь стою, как песчинка, мала,

(О, море, не смейся над юной мечтой!)

И слышу, как ветер зовёт с корабля,

В страну беззаботную, в край голубой.

Но я не поеду, мне страшно одной,

Не сделаю шаг, не войду в самолет.

Пусть ветер летит над морской глубиной,

А сердце моё неподвижно уснёт.

– Это что? Твои стихи?

Я и не заметил, что Синявина, отвлекшись от написания величайшего в мире репортажа, склонила голову и, едва не касаясь меня блондинистой шевелюрой, заглядывает в открытый листок у меня руках.

– Какое убожество! Волна – звезда – это рифма такая?

– Не твое дело, – грубовато отзываюсь я, сворачивая листок. В душе я вынужден согласиться с оценкой Оли – Алиса написала слабые стихи.

– Как грубо! – Синявина надувает губы, но ее лицо светится от удовольствия. Очевидно, она решила, что стихи написал я, и теперь наслаждается осознанием своего превосходства. Ну-ну.

– А ты что там пишешь? – спрашиваю я и наклоняюсь, будто собираюсь заглянуть в ее блокнот.

Синявина тут же захлопывает свой «молескин», улыбка исчезает с ее лица.

– Не наглей, Матвеев! – округлив глаза, говорит Оля. – Я за тебя работать не буду.

Надо же, как серьезно она относится к нашей деятельности! Будто мы не дети-юнкоры, а настоящие журналисты. Стоит признать, Синявина – профессионал в зародыше, и, если она продолжит в том же духе, то далеко пойдет.

Автобус проезжает дорожный указатель.

– Скоро Лермонтово, – сообщает мне Оля: после того, как она закрыла блокнот, слегка подобрела.

– А почему так названо? – спрашиваю я, хотя сам прекрасно знаю. Историк все-таки по образованию.

– Ну, в честь Лермонтова. «Скажи-ка, дядя, ведь не даром. Москва, спаленная пожаром».

– А почему в честь Лермонтова? – не унимаюсь я.

Оля пожимает плечами, и тогда я выкладываю все карты:

– Дело в том, что здесь в 19 веке находилось Тенгинское укрепление, один из опорных пунктов России во время Кавказской войны. А Лермонтов был поручиком Тенгинского пехотного полка. Вот и назвали село в его честь при основании в 1958 году. Что интересно, сам Лермонтов до этого места так и не добрался.

– Откуда ты все это знаешь? – удивленно спрашивает Синявина.

– Да в книжке какой-то прочел, – уклончиво отвечаю я.

Оля на некоторое время замолкает. Сидит, глядя на рыжий затылок сидящего перед ней пионера, легонько барабанит пальцами по переплету блокнота.

– А знаешь, ты поначалу мне совсем другим показался, – вдруг говорит она, делая упор на слово «совсем».

– Помнится, ты уже упоминала об этом, – отзываюсь я, глядя на нее. – И каким же я был раньше?

– Ну, – она мнется. – Ты, конечно, извини меня, но я думала, ты совсем глупенький и оттого зажатый. Ходил, как неприкаянный. На вопросы отвечал невпопад и ерунду какую-то. А потом вдруг… После того, как ты утонул.

А Оля на опасную почву ступила, на чертовки опасную! Надо бы этот разговор поскорее сворачивать. Пока я думаю, как прекратить дедуктивный поток сознания пионерки Синявиной, мне на выручку приходит водитель.

– Лермонтово! – объявляет он. – Стоянка пятнадцать минут. Туалет – на автовокзале. В ларьке продают вкуснейшие пирожки, но попробуйте только мне испачкать кресла!

«Икарус» останавливается рядом с новым, выкрашенным синей краской, небольшим зданием с табличкой «Автовокзал» на крышей. Пионеры шумно поднимаются с мест, потягиваются, переговариваются. Вожатые дают последние указания:

– От автовокзала никуда не отходим! Разбивается на пары! На все про все пятнадцать минут – не больше!

Анна Андреевна, сидящая двумя рядами впереди, оборачивается к нам с Синявиной и строгим голосом спрашивает:

– Вы все слышали?

– Да, Анна Андреевна, – отвечает Ольга. Я киваю.

Двери автобуса открываются, пионеры шумной пестрой гурьбой выпадают на перрон – иного слова я не могу подобрать, – вызывая умильные улыбки немногочисленных пассажиров, ждущих своих рейсов.

Оля Синявина деловито сует блокнот в кожаную сумку с изображением земляники.

– Пойдем, что ли, – говорит она без особого энтузиазма, явно считая меня не самым интересным спутником.

Мы одними из последних сходим по ступенькам в теплый, прогретый солнцем воздух. Пахнет морем, хвоей и чем-то жареным – возможно, теми самыми пирожками. Лермонтово – небольшой, утопающий в зелени поселок. Домики в основном одноэтажные, ухоженные, с палисадниками. Всюду цветут розы и гортензии. Тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад и далеким шумом прибоя, кажется почти нереальной после шумного, наполненного детскими голосами, «Орленка».

«А ведь это первый населенный пункт СССР, в котором я нахожусь», – думаю я, слегка волнуясь. Все-таки момент удивительный и, вполне вероятно, уникальный. Едва ли в мире много таких, как я, попаданцев. С жадным интересом смотрю вокруг.

– Милок, – обращается ко мне сидящая на лавке бабулька в цветастом платке. – Из «Орленка», никак?

– Из «Орленка», – отвечаю я, понимая, что бабке просто хочется поболтать, развеять скуку ожидания, ведь на борту «Икаруса» крупными буквами написано: «Всероссийский ордена „Знак Почёта“ пионерский лагерь ЦК ВЛКСМ „Орлёнок“».

– Ааа, мой Мишка у вас отдыхал, – тянет бабка. – А сам то откуда, милок?

– Из Москвы, – отвечаю я.

– Ты идешь? – спрашивает Оля недовольным голосом. – Или останешься поговорить?

Я улыбаюсь бабушке и следую за Синявиной в здание вокзала. Народу внутри немного: несколько местных жителей с сумками, милиционер у входа и наша орлятская группа, уже разделившаяся на две очереди к женскому и мужскому туалету. Оля идет к девочкам, я – к мальчикам.

В Интернете я много читал про советские туалеты и даже видел вызывающие отвращение картины художников-антисоветчиков. Однако в Лермонтово туалет на эти художества вовсе не похож. Три закрывающиеся кабинки. Чисто, пахнет хлоркой. Да, унитаза нет, но это ведь общественный туалет на вокзале. Зато есть туалетная бумага: кто там писал, что ее в СССР не было?

Заканчиваю свои дела, тщательно мою руки с мылом «Банное». В зеркале – отражение юного Брэда Питта, но уж очень тощего.

«Надо будет хорошо подкачаться», – думаю я, слегка смачивая водой волосы.

Выхожу из туалета и через пустое помещение следую к выходу из автовокзала. На улице сразу замечаю Олю Синявину. Она стоит в очереди у ларька с пирожками. Некоторые пионеры уже свое отстояли и теперь сидят на лавках, уплетая пирожки за обе щёки.

Запах пирожков просто бомбический. Пристраиваюсь к очереди, на всякий случай проверяю карман: «рубль» на месте, приятно хрустит.

Приятного вида продавщица лет тридцати пяти в белом халатике и в косынке сноровисто обслуживает пионеров.

– Так, с вишней, с мясом, с капустой, – перечисляет она длинному парнишке с загорелым затылком. – И сдача одна копейка.

Длинный берет бумажный пакет, отходит в сторону и принимается за пирожки. Судя по брюзгнувшей начинке, начал он с пирожка с вишней.

Сразу за длинным – Синявина.

– Один с вишней, пожалуйста.

– Четыре копейки.

«Надо же, – думаю я. – Это ж сколько пирожков я могу купить на свой рубль?». Но на подсчеты времени нет.

Оля получает пирожок, но не отходит далеко от ларька – судя по всему, ждет меня. Продавщица ловко награждает местным «фаст-фудом» двух пацанов и девчонку передо мной. Наконец, подходит моя очередь.

– Три с мясом.

Продавщица смотрит на меня с уважением: надо же, как проголодался парнишка. Ловко вынимает из плоского бидона пирожки, отправляет их в бумажный кулек.

Я протягиваю рубль.

– Без сдачи нет?

– К сожалению, нет, – отвечаю я.

Вздохнув, она начинает отсчитывать монеты.

– Держи. Твои три пирожка с мясом и сдача 82 копейки.

Одной рукой принимаю кулек, другой – блестящие на солнце новенькие монеты. Всего их четыре – 50 копеек, 20 копеек, 10 копеек и 2 копейки. Прячу деньги в карман и иду к Синявиной. Та уже умудрилась съесть пирожок. Надо же, как быстро! Мелькает мысль: а не предложить ли Оле пирожок? Тут же эту мысль отгоняю, хоть и понимаю, как нелепо это выглядит: пирожок даме зажилил. Однако я, во-первых, голоден как волк, и еще неизвестно, когда можно будет подкрепиться. Во-вторых, ларек рядом и у Оли наверняка есть монеты в сумочке.

Наконец, мне отчаянно хочется попробовать те самые, советские пирожки. Синявина-то их лет с шести ест, а я только прибыл из будущего.

Пирожки крупные, румяные и душистые. Делаю пару шагов назад, под тень раскидистого бука и кусаю. Мммммм! Вот это я понимаю – пирожок! После такого пирожка язык не повернется назвать пирожками то, что продают в моем бывшем, благополучно покинутом, времени. Тонкое, нежное тесто, сочная начинка с сильным безо всяких добавок и усилителей, волнующим голодный подростковый желудок вкусом мяса.

Два пирожка исчезают влет, но на третий – я это чувствую – сил у меня уже нет. Чувствуя себя довольно неловко, приближаюсь к Синявиной.

– Не желаешь? – спрашиваю хрипло, указывая взглядом на пирожок у меня в руке.

Оля поджимает губы и отрицательно мотает головой. Я оглядываюсь вокруг. Не выкидывать же такую вкуснятину! В конце концов, это просто не по-пионерски.

Ребята веселыми стайками окружили автобус. Все сытые, довольные. Вожатые о чем-то болтают с водителем, едят пирожки. О, бабуля!

Я шагаю к той самой бабушке в цветастом платке.

– Бабушка, у меня тут пирожок остался, – говорю. – Не выбрасывать же.

Она берет кулек, благодарно кивает.

– Спасибо, милок, а я тебе на дорожку…

И бабуля дает мне крупное яблоко.

«Прямо как в сказке», – думаю я, но яблоко беру и благодарю старушку. Она, как ни крути, первый в новом для меня времени человек, с которым я общался за пределами «Орленка». Можно сказать, вошла бабка в историю – в мою личную историю.

– По коням! – кричит водитель.

Вожатые начинают загонять пионеров в автобус.

– Погуляли, всё успели? – подскакивает к нам Анна Андреевна.

Синявина кивает так, что кажется, у нее сейчас голова оторвется.

Мы загружаемся в автобус. Я сажусь на свое место и, глядя в окно, замечаю, как бабушка машет мне рукой. Машу в ответ. «Икарус» трогается, и вскоре оказывается на шоссе.

Оля возвращается к своему блокноту, что-то неистово строчит. Разговаривать со мной она явно не намерена: я, впрочем, тоже. Отворачиваюсь и смотрю в окно на проносящиеся мимо деревья. Что-то тяжелое тянет руку к полу. Ах, да! Бабуля дала яблоко.

С почти археологическим интересом рассматриваю фрукт. Яблоко крупное, слегка вытянутое, с одного бока – желто-зеленое, с другого – ярко-красное, с темными крапинками. Что это за сорт? Ни в «Магните», ни в «Пятерочке» я подобных никогда не видел.

Что ж, попробуем. Собираюсь укусить красный бочок, но внезапная мысль меня останавливает.

– Будешь? – протягиваю яблоко Синявиной.

К моему удивлению, та безо всякого жеманства берет угощение.

– Спасибо.

Крепкие белые зубы Оли вгрызаются в яблочную мякоть, до меня, словно морской бриз, долетают микроскопические капельки сока.

«Как только появится возможность, куплю себе бушель яблок», – с завистью думаю я.

Синявина делает несколько укусов, и возвращает яблоко мне.

– Держи.

Как у них, у пионеров, все по-простому!

Откусываю большой кусок сочной, кисло-сладкой мякоти. Восторг! Советская еда – это еда. Мясо здесь – это мясо, рыба – это рыба, а яблоко – это яблоко.

Автобус мчится по серпантину, но уже не такому головокружительному. Оля снова погружается в свои записи. Анна Андреевна мило беседует с черноволосым улыбчивым вожатым. Ишь ты, как он пялится на ее стройные ножки. Испытав внезапный укол ревности, отворачиваюсь к окну.

Мысли возвращаются к стихам Алисы и к угрозе Швабрина. Что же делать? Выполнить волю Анастаса и жестко сказать девчонке: «Это плохие стихи, не пиши больше»? Или же попытаться объяснить, что именно не так, как можно улучшить. Второй вариант опасен – Швабрин наверняка расценит как заигрывание, желание продолжить общение. Однако же выполнять указы прыщавого юнца претит до глубины души. Разве Серега Савин когда-то перед кем пресмыкался? Да и Дениска Матвеев, кажется, уже достаточно окреп, чтобы не делать этого.

«Ладно, – решаю я. – Буду действовать по обстоятельствам. Как, впрочем, и всегда».

Глава 10

В Геленджике остановка не предусмотрена, о чем водитель заранее сообщает. Жаль! В этом курортном городке я однажды побывал. Вскоре после устройства на студию «Russian Hot Сhicks Movies» и получения первых денег, казавшихся мне настоящим капиталом, приехал отдохнуть в один из местных отелей. Море, солнце, черешня, рыбка-барабулька с пивом (кто ж ее не пробовал?). В общем, отдохнул неплохо, жаловаться понапрасну не буду. Город, правда, показался грязноватым, запущенным. Очень много «лиц кавказской национальности», которые порой вели себя вызывающе.

Не обошлось, конечно, и без курортного романа. Как сейчас помню ее загорелую до бронзы кожу, гриву черных волос, глаза острые как кинжалы. Звали девчонку Джамиля, во всяком случае, она так представилась. Кто по национальности – попробуй разбери. Может, армянка, может, азербайджанка, а может, и дагестанка.

Но девчонка была горяча! Весь вечер мы гуляли по городу, а ближе к ночи отправились на пляж, где под мерный шум волн и в свете полной луны Джамиля отдалась мне с такой страстью, что…

– О чем думаешь?

Смотрю на Синявину.

– Ни о чем.

Не рассказывать же ей, как после страстного секса на берегу я очнулся утром без смартфона и кошелька. Рядом валялась бутылочка из-под «Миринды», которой Джамиля меня угощала вечером. Вот так угостила, клофелинщица проклятая. Хорошо, хоть жив остался, и ключ-карту от номера Джамиля не нашла в маленьком кармашке джинсов.

В отеле у меня оставалось немного денег, и в тот же день я выехал на автобусе в Москву. Таким вот для меня оказался Геленджик. Скверный городишко, чего уж там. Примерно, как Тамань для лермонтовского Печорина.

Но Джамилю, ее гибкий стан, упругую плоть и горячие губы я потом не раз вспоминал.

Геленджик мы объезжаем по трассе, так что сам город я толком не вижу: справа от дороги – горы, слева – промзона, затем – частный сектор, вполне аккуратный и живописный.

Снова автобус мчит по шоссе. Море, которое нет-нет, да и мелькало где-то между горами, между деревьями, исчезает из вида. Местность становится похожей на дальнее Подмосковье. Деревеньки вдоль трассы, колхозы, совхозы. Вот только в моем времени деревеньки, колхозы и совхозы были в основном развалены, пугали своим запустением, нагоняли тоску домами, амбарами и коровниками с провалившимися крышами.

Здесь все иначе. Дома – новые, чистенькие, радующие глаз зеленью садов, огородов и даже виноградников. В колхозах и совхозах все постройки с иголочки, и, что меня особенно поражает, повсюду – стада коров. Сколько ни ездил по Подмосковью – а у бывшей жены Ангелины в Кашире жила мать – стадо видел раза три. А тут нашему водителю то и дело приходится сигналить, чтобы коровы убрались с трассы.

Давно подозревал, что советский продовольственный дефицит – вещь очень неоднозначная. Продукты-то были натуральные – и доказательство этому у меня сейчас прямо перед глазами. Вон идет откормленная рябая коровка, мычит.

Как выглядели бы полки в моем оставленном времени, если бы с них убрали все продукты с добавками, усилителями вкуса, ароматизаторами и заменителями всего и вся? Сколько видов сыра, масла и молока осталось бы на прилавках, если бы производители перестали добавлять в свой продукт пальму? Вопросы, как говорится, риторические.

«По касательной» мчимся мимо Кабардинки, с дальних подступов показавшейся мне живописным и аккуратным курортным поселком.

Автобус делает поворот – и в салоне раздаются восторженные крики. Пионеры вскакивают со своих мест, бросаются к окнам. Вожатые пытаются навести порядок.

Перед глазами открывается голубая морская гладь, окруженная высокими горами. Легендарная Цемесская бухта.

– Смотрите, корабли! – восторженно кричит какой-то пионер.

Действительно. Я вижу крейсер, вижу туристический теплоход, вижу множество сухогрузов на рейде или же пришвартовавшихся в порту. Бухта огромна, она живет своей напряженной, деловой жизнью, и от этого зрелища даже у меня, повидавшего в своей прошлой жизни много стран и континентов, перехватывает дыхание.

За портом, ощетинившимся подъемными кранами, как копьями защищающих город витязей, виднеются белоснежные дома.

– Новороссийск! – объявляет водитель. – Через десять минут будем на месте.

Я смотрю на бухту, на город, раскинувшийся вдоль нее, и меня охватывает волнение – это первый советский город, в котором я побываю. Сколько прочитано, сколько посмотрено фотографий, фильмов и роликов, сколько копий сломано в спорах в Интернете – и вот я в советском Новороссийске. Я все увижу своими глазами.

Автобус съезжает с шоссе, и мы оказываемся на улицах Новороссийска. Я жадно вглядываюсь в каждую деталь. Новые, сверкающие свежей краской троллейбусы скользят по ровному и чистому асфальту. Машин мало, встречаются гужевые повозки.

Дома – те самые, прекрасно мне знакомые пятиэтажные хрущевки – радуют глаз свежими, чистенькими стенами. Во дворах полно зелени, с детских площадок доносятся крики ребятни. Витрины магазинов оформлены скромно, но аккуратно. Люди одеты просто, без той кричащей пестроты, к которой я привык в своем времени, но при этом выглядят новороссийцы достойно и даже нарядно. Особенно девушки.

Советские модницы, как я уже успел заметить, в 1974 году носили юбки настолько короткие, что по этому «показателю» запросто могли бы поспорить со своими внучками.

Оля заглядывает мне через плечо, забыв про свой блокнот. Глаза у нее большие, серьезные.

– Красиво, – говорит она. – Я здесь ни разу не была.

– Я тоже, – отвечаю я.

Автобус тормозит у мемориального комплекса. Еще из окон мы видим устремленный в небо бетонный штык, вечный огонь, строгие линии гранита. Площадь Героев.

– Прибыли, товарищи пионеры! – сообщает водитель, открывая двери. – На разграбление города вам три часа, затем караван уходит. Кто не успеет – тот остается.

Ребята смеются, один за другим выскакивая из автобуса. Потягиваются, разминаются с дороги.

Мы с Олей одними из последних выходим из автобуса под яркое южное солнце. Воздух здесь пахнет морем и цветущими каштанами. Тут же к нам устремляется Анна Андреевна.

– Денис, Оля, держитесь ближе ко мне!

Вожатые ведут пионеров к возвышающейся впереди стеле. Там уже собрался народ – ветераны, жители города, новороссийские пионеры. Навстречу нам устремляется высокая моложавая женщина в темном костюме с пионерским значком на лацкане. Чем-то она напоминает мне лейтенанта Эллен Рипли из «Чужого».

– Добро пожаловать, «орлята»! – обращается «Рипли» ко всем новоприбывшим, затем переводит глаза на вожатых. – Программа следующая: сейчас будет митинг, затем ветераны Малой земли приглашают орлят на встречу в Дом офицеров. Юнкоры есть среди вас?

– Так точно! – подает голос Анна Андреевна. – Юнкоров двое: Синявина и Матвеев.

Мне от этого представления становится не по себе, и в глубине души возникает некоторая зависть к остальным членам нашей группы, бездельникам, просто участникам экскурсии.

– В Доме офицеров у вас будет возможность задать вопросы и взять интервью, – «Рипли» обращается непосредственно ко мне и Синявиной. – Не стесняйтесь, ребята, ветераны – люди простые, они для вас старались, жизни своей не жалели.

Я прямо кожей чувствую, как напрягается Оля. Наверное, прокручивает в голосе свои заранее заготовленные вопросы. Я же просто смотрю на гранитные плиты с фамилиями, на вечный огонь, который дрожит, отражаясь в мокром, как будто от слез, граните.

Вожатые ведут нас к стеле, украшенной цветами и красными флагами с портретами Владимира Ильича Ленина. «Орлята» выстраиваются рядом с местными пионерами.

Прямо под стелой – импровизированная сцена. На ней – ветераны. Моложавые с виду, улыбчивые. Я привык видеть участников Великой Отечественной войны старенькими и немощными, поэтому смотрю во все глаза. Наши деды! Люди, сломившие шею лютому зверю – фашизму. Замечаю: у одного ветерана нет руки, другой опирается на костыль, у третьего – одно из стеклышек очков завязано черной тряпицей. В носу против воли начинает щипать, а на глаза наворачиваются слезы. Наши деды, наши герои!

Начинается митинг. Выступления «официальных лиц» из горисполкома проникнуты пафосом, в них часто звучат имена Владимира Ильича Ленина и Леонида Ильича Брежнева. Мне становится скучновато, но я и в своем времени подобные мероприятия не любил. Тот же пафос, только имена другие.

– А теперь давайте дадим слово нашим героям! – выходит вперед «лейтенант Рипли». – Александр Борисович Емельянов, наш земляк, уроженец Новороссийска, участвовал в создании и обороне плацдарма «Малая Земля», позволившего освободить наш город!

Александру Борисовичу на вид лет шестьдесят. Высокий, бодрый мужчина – стариком его ну никак не назвать. Даже волосы еще черные.

– Дорогие земляки, новороссийцы! Дорогие ребята-пионеры! – хриплым голосом приветствует ветеран. – Как сейчас помню ту ночь на 4 февраля 1943 года. Холод лютый был, ветрище с ног сбивал. В час ночи нас подняли, стали грузить на десантные корабли. «Малая земля» – местность открытая, отлично простреливаемая, а противник владел всеми окружающими высотами. Так что высаживались под шквальным огнем. Но высадились, вгрызлись в землю. Под огнем фашистов стали огневые точки оборудовать.

Я слушаю и чувствую, как у меня сжимается горло. В моем времени «Малую землю» вспоминали редко, чаще с иронией – из-за брежневских мемуаров. Но здесь, стоя у братской могилы, слушая человека, который, скрипя зубами, рвя жилы, держал оборону на этом пятачке, ты понимаешь, через какой ад прошли ветераны. Какая уж там ирония!

Александр Борисович рассказывает долго. Рассказывает о высадке десанта, о 225 днях обороны, о том, как бойцы сражались буквально за каждый метр земли. Все слушают ветерана, затаив дыхание.

– Много, дорогие дети, тогда ребят погибло, много! Некоторые ненамного старше вас были, – Александр Борисович вздыхает: похоже, перед его глазами сейчас не мирный Новороссийск, митинг с участием школьников, а та суровая ночь 4 февраля. – Лешке Сидорову, дружку моему закадычному, всего девятнадцать было. Храбрый был боец, первым ворвался в блиндаж фашистов. Никогда не забуду, как упал Лешка, очередью автоматной сраженный. Фашиста того я саперной лопат…

Ветеран замолкает, словно выныривая из своих воспоминаний. Смотрит на пионеров, болезненно улыбается и заканчивает свою речь:

– Ну, да не буду вас пугать, дорогие дети! Время было военное, суровое, а сейчас у нас, к счастью, мир. Мира вам, земляки, мира вам, пионеры!

Раздаются аплодисменты. Местные пионеры вручают ветеранам цветы.

Я хлопаю изо всех сил, но внутри тяжело. Вспоминаются ветераны моего времени, как мало их осталось, а, главное, как неуважительно часть общества к ним относится. Что сказали бы Александр Борисович и другие бойцы «Малой земли», если бы я рассказал им о молодых и не очень ублюдках, рассказывающих на полном серьезе, как мы «пили бы баварское», если бы склонили голову перед Гитлером. И им ведь не объяснишь, что Гитлер «для русских и для прочих, для крестьян и для рабочих» нес вовсе не баварское. Нес лютую смерть.

– Торжественный митинг в честь ветеранов объявляется закрытым! – сообщает «лейтенант Рипли». – Ждем всех в Доме офицеров!

К площади подъезжает автобус, в котором я узнаю ПАЗ 672. Александр Борисович со своими товарищами садятся в «пазик», мы же под присмотром вожатых строимся в колонну – до Дома офицеров пойдем пешком.

Бросаю взгляд на Синявину и поражаюсь: девчонка явно близка к панике.

– Что случилось? – спрашиваю, хотя, конечно, это и не мое дело.

Она дергает плечом, прикусывает губу, словно собирается заплакать.

– Оля, Денис, – к нам подходит Анна Андреевна в компании «лейтенанта Рипли». – Готовы? Не подведете?

– Не подведем, Анна Андреевна, – едва слышно отвечает Синявина.

Вожатая отходит в сторонку. Тут же впереди раздается клич:

– «Орлята», шагом-марш!

Колонна пересекает площадь наискосок и начинает движение по улицам города. Я снова убеждаюсь, насколько красив Новороссийск: зелень, чистота, множество старинных зданий, радующих глаз изысканной дореволюционной архитектурой.

– Он все рассказал, – трагическим голосом шепчет Синявина, обратив ко мне свое красивое лицо.

На мгновение мне представляется, что меня разоблачили: Ольге известно, что я попаданец из будущего. Но кто мог ей это сказать⁈

– Кто рассказал, что рассказал? – хрипло откликаюсь я.

– Александр Борисович Емельянов! Он рассказал все, что я хотела у ветеранов спросить!

Синявина машет у меня перед глазами своим блокнотом. Ах, вот оно в чем дело! Наша великая журналистка придумала настолько банальные вопросы, что ветеран на все них скопом ответил в своей речи на митинге.

– Сочувствую, – отзываюсь я. – Придумай новые вопросы. Время еще есть. Минут десять, наверное.

Она замолкает, кусая губы. Мне становится ее жалко: девчонка старается, но пока явно переоценивает свой юнкорский профессионализм.

– Слушай, – слегка наклонившись к ней, говорю я. – А давай вместе задавать ветеранам вопросы, и вместе напишем репортаж?

Синявина вскидывает на меня удивленные глаза. Конечно, не ожидала такого предложения от «странного мальчика Матвеева».

– Ты серьезно?

– Да, почему нет? В конце концов, так мне будет в два раза меньше работы.