Текст книги "Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ)"

Автор книги: Влад Винтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

– А может, и я ей нравлюсь, – с вызовом говорит Леонид. – Так что ты, Денис, особо не подкатывай к Алисе, ладно? А то ведь и по шее можно схлопотать.

Ну, вот! А так все хорошо начиналось.

И, что интересно, Леонид упускает из виду простенький логический парадокс: если я побил Анастаса, а он от Анастаса благополучно отхватил люлей, то кто еще кому может накостылять.

– Да не переживай, – мрачноватым тоном говорю я, собирая ветки. – Мне Селезнева не интересна, если только это не книжка Кира Булычева. Есть и другие девчонки в лагере.

«И не только девчонки, но и молодые, симпатичные женщины», – думаю я, наблюдая, как разглаживаются злые морщины на переносице Леонида.

Глава 19

Мы возвращаемся в палаточный лагерь с охапками дров. Владилен Львович и Рэм Иванович складывают в центре костровища большую пирамидку из толстых веток, внутрь пирамидки кладут тонкий сухой хворост.

На розжиг идет береста, принесенная мной и Леонидом. Владилен чиркает спичкой, пламя вспыхивает, жадно набрасывается на сухое топливо. Костер разгорается быстро. Пионеры, уже ощущающие вечернюю прохладу, жмутся к огню. Несколько мальчишек, и Колька Ларионов в том числе, садятся на бревна, уложенные вокруг костровища.

– Ну-ну! – обрушивается на ребят Владилен Львович. – Рано еще прохлаждаться! Идите помогите девчонкам!

Но девочки уже выходят из леса – у них в руках ведра, котелки, кастрюльки с водой. Борис и Леонид кидаются навстречу Алисе, но та с негодованием отмахивается и, пройдя несколько шагов, ставит ведерко у костра. Выпрямляется, поправляет волосы. Кофточка ее слегка задирается, открывая живот. Я смотрю на белую полоску кожи, аккуратный пупок, и почему-то думаю о презервативе в боковом кармашке «Колобка». Заметив мой взгляд, Селезнева едва заметно усмехается и одергивает кофту.

– Ох, есть-то как охота! – вздыхает оказавшийся рядом со мной Колька.

Здесь он прав: у меня уже давно сосет под ложечкой, а живот время от времени издает жалобные трели.

– А в лагере сейчас ужин, макароны, – мрачно шучу я.

Ларионов смеется:

– Ты тоже смотрел «Джентльменов удачи»? Ништяковый новый фильм!

Наш разговор не ускользнул от красивых ушек Анны Андреевны, вполголоса обсуждавшей с курносой Людмилой Егоровной предстоящую ночевку в лесу.

– Ах, наши фонбароны проголодались, – Анна оборачивается к нам с Колькой. – Ну, так идите и помогите Синявиной и Бакадзе. Вон там, под деревом.

Направляемся к девчонкам. Оля, Катя и вместе с ними две пионерки из четырнадцатого, постелив на траву брезентовый ковер, сидят на коленках и чистят овощи. В большом чугунном котле, который хранился в подземном тайнике в одной из палаток и был торжественно явлен на свет Божий Владиленом Львовичем, растет горка картошки, морковки и репчатого лука.

Оля и Катя подвигаются, давая мне и Кольке места на брезенте. Девочек из четырнадцатого я знаю только по именам – Клава и Валя. Они – сестры-близняшки. Худые, мосластые, с узкими некрасивыми лицами близняшки.

– Добыли дров? – спрашивает Оля, протягивая мне складной походный нож.

– Ага, – отвечаю, прекрасно понимая, что вопрос задан лишь для того, чтобы его задать.

Беру в руки большую картошку, начинаю чистить.

– Интересно, наша статья уже вышла, – говорит Синявина, сдувая с глаз прядку светлых волос.

– Возможно, – я пожимаю плечами. – Приедем, узнаем. Авторские номера нам обещали.

Колька рядом с Катей Бакадзе как-то присмирел, примолк. Да, подростковая любовь – она такая. Мучительная.

Катя сосредоточенно чистит морковку, вдруг нож в ее руке соскальзывает.

– Ай! – Бакадзе тут же сует пораненный палец в рот.

– Порезалась? – встревоженно вскидывается Колька – судя по его выпученным глазам, он, и правда, испугался. – Я принесу бинт!

– Да пустяки, забудь, – отвечает Катя.

– Нет, не пустяки.

Ларионов бросает нож и убегает к своей палатке.

Бакадзе пытается чистить морковку, но одна из близняшек прерывает ее:

– Ты сейчас все своей кровью зальешь! Никто не захочет есть с твоей кровью.

Катя пожимает плечами и откладывает нож в сторону. Прибегает Колька с бинтом и, отведя Бакадзе к стоящему неподалеку от нас большому дереву, начинает ее врачевать. Что ж, парнишка, кажется, повёл поезд своей любви в правильном направлении.

Оля молчит, чистит картофелину, я тоже не стремлюсь к задушевной беседе. А вот Клава и Валя, не обращая на нас особого внимания, продолжают чесать языками – их разговор, по всей видимости, был прерван после прихода меня и Кольки.

– Ты подумай, какая она распутная, – возмущенно говорит Клава, передавая сестре очищенную луковицу. – Перед одним хвостом крутила, а как появился кто-то поинтересней, – тут же к нему. А от этого уже к третьему. А у ребят чуть не до драки.

– Воображала она, – вторит Валентина. – И почему вообще она решила, что красавица? Видали мы таких! Вон, Галька Калач из нашего отряда намного красивее.

– Факт! – горячо поддерживает сестру Клава. – Галька и выше, и фигура у нее намного лучше.

Оля Синявина, слегка краснея, бросает на меня взгляд, в котором явно читается: «да, вот такие они, девчоночьи разговорчики». А близняшки продолжают костерить неназванную по имени красавицу, которую, впрочем, нетрудно узнать: конечно же, они говорят об Алисе Селезневой.

Нельзя сказать, что я удивлен такому отношению к юной поэтессе. Зависть женщины некрасивой, или же недостаточно красивой, или же считающей себя некрасивой по отношению к явной и очевидной всем красавице – дело известное и древнее, как само человечество. Но вот чтобы пионерки так себя вели – этого я не ожидал.

«Они похожи на тех теток, что травили Малену», – вспоминаю я известный фильм с Моникой Беллуччи.

Возвращаются Колька и Катя. У Бакадзе аккуратно перевязан палец – молодец, Ларионов!

– Да хорош вам, девочки, трепаться, – говорит Катя, опускаясь на брезент. – Не по-товарищески это.

– А тебя дела нашего отряда не касаются, – обрубает Валя. – И вообще, чего ты расселась, мы уже все закончили, пока ты свой пальчик лечила.

Бакадзе ничего не отвечает – не хочет связываться с языкастыми сестричками.

Мы с Колькой поднимаем котел и несем к костру. Анна Андреевна с той самой Галькой Калач из четырнадцатого отряда – высокой шатенкой с миловидным, но, пожалуй, слишком крупным лицом, – забирают у нас овощи и принимаются за готовку.

Пока мы ковырялись с овощами, Владилен Львович и его коллега, рыжий здоровяк Рэм Иванович, затеяли экспедицию в лес за грибами и ягодами. В палаточном лагере остались одни девушки, так что на меня и Кольку никто не обращает внимания: мы садимся на краешке бревна и смотрим, как мельтешат, готовя еду, наши «хозяюшки».

– Видел, как я Кате повязку сделал? – шепотом спрашивает Ларионов.

– Молодец, – отвечаю. – Вот так с девчонками и надо действовать. Заботу они любят, даже те, что сами со всем могут справиться.

– Ну, а у тебя как с Селезневой? – лицо Кольки становится хитрющим, как у кота, стащившего сосиску. – Или с Синявиной?

Анна Андреевна хлопочет у костра. Даже в такой обстановке наша вожатая умудряется выглядеть до умопомрачения сексуально – моим бывшим современницам из 21 века стоило бы поучиться. Простая футболка подчеркивает фигуру, спортивные штаны плотно обхватывают широкие бедра, а когда Анна приседает, и мягкая ткань врезается между ягодиц, мне приходится отводить глаза и класть ногу на ногу.

– Нее, с Анной у тебя не выгорит, – боязливо оглянувшись, шепчет Колька. – Говорят, Владилен Львович в нее втюрился, но она ему от ворот поворот дала.

«Ну, ревность Владилена для меня не новость», – думаю я, пытаясь сообразить, что бы такое сказать Ларионову, чтобы тот отстал от меня со своими щекотливыми разговорами и, при этом, не обиделся.

Между тем, девчонки уже поставили котел на огонь, и в воздухе разносится сытный, будоражащий и пьянящий на свежем воздухе запах походного супа с тушенкой, овощами, лавровым листом.

– Ты Крапивина-то дочитал? – проглотив слюну, пытаюсь перевести разговор на литературную тему, но здесь мне на выручку внезапно приходит Анна Андреевна.

– Дениска! Поможешь мне хлеб нарезать? – окликает вожатая.

– Во, начина-а-ается, – ехидно тянет Ларионов.

С трудом удерживаюсь, чтобы не столкнуть Кольку с бревна и, поднявшись, иду к Анне Андреевне.

Костер уже прогорел до жарких углей, и над котлом, подвешенным на треноге, клубится пар. Анна Андреевна ловко помешивает суп деревянной поварешкой, другой рукой указывает мне на дощатый ящик, служащий столом.

– Вон там, в рюкзаке, буханки.

Вожатая могла бы отрядить на эту нехитрую работу любую девчонку – вон их сколько вокруг трутся, и далеко не все заняты общественно полезным трудом. И все же Анна Андреевна почему-то позвала меня.

«Держит к себе поближе», – не без удовольствия думаю я.

Открываю рюкзак, достаю две буханки черного хлеба. Походным раскладным ножом нарезаю ломти, стараясь, чтобы они получались ровными. Анна Андреевна, закончив помешивать суп, присаживается рядом.

– Хорошо режешь, – кивает она. – Кстати, я хотела тебя спросить. Что у вас вчера с этим Швабриным произошло?

Мне стоило догадаться, что Анна Андреевна уже обо всем знает. Поднимаю глаза, встречаю ее внимательный взгляд. В нем нет осуждения, есть профессиональный интерес вожатой, а также что-то еще, едва уловимое. Беспокойство за меня?

– Не знаю, – пожимаю плечами, отводя взгляд. – Он пристал, мне пришлось защищаться.

– Швабрин – парень крупный, – осторожно замечает Анна.

– Не то слово, – вздыхаю я, нарезая вторую буханку. – Я бы сказал, он настоящий шкаф. Но у меня нет к нему претензий, все в порядке. Поспорили немного, среди мальчишек такое случается.

Анна Андреевна скептически качает головой:

– Хочешь, я поговорю с директором о переводе тебя в другую комнату?

– Вот еще! – искренне возмущаюсь я. – Ни в коем случае! Не хватало еще, чтобы меня посчитали трусом.

Анна Андреевна берет у меня нарезанный хлеб, выкладывает его в эмалированную миску, покрытую чистым полотенцем – миска, как и котел, ждала нас в тайнике в палаточном приюте. Наши руки почти соприкасаются, и я чувствую запах ее духов – простой, цветочный, смешанный с ароматом дыма.

– Но ты хороший урок ему преподнес, – понизив голос до шепота, говорит вожатая. – хоть и не совсем по-пионерски. А вот и ребята!

Владилен Львович и Рэм Иванович выводят из леса ораву пацанов. Судя по кислым лицам пионеров, ни грибов, ни ягод они не нашли. Поляна, впрочем, тут же наполняется радостными криками: ребята учуяли запах еды.

– Владилен Львович! – насмешливо кричит Анна Андреевна. – Вижу, едва тащите корзины боровиков!

– Ага, тащим, – Владилен подходит к нам, бросает на меня иронично-подозрительный взгляд. – Лес пустой как кладовая папы Карло. Что там с обедом?

– Почти готово, – сухо бросает Анна Андреевна и несет хлеб к костру, вокруг которого уже расселись ребята. Владилен, постояв рядом со мной несколько секунд словно в раздумье, следует за ней. Я кладу нож и также направляюсь к костру. Желудок мой только что не завывает от голода.

Ложки, миски-ковшики с небольшими рукоятками (надо полагать, предмет, заимствованный советскими туристами из армейской утвари), нарезанный хлеб ребята разбирают быстро и почти без суеты. Тут же рассаживаются на бревнах вокруг костра. Не слышно ни шуток, ни смешков. Все ждут Его Величество Суп.

– Дениска, иди сюда! – машет мне рукой Оля Синявина.

Плюхаюсь рядом с Олей на край бревна. Напротив, через костер, усаживается Алиса с Леонидом и Борисом по бокам. Селезневой даже не пришлось поднимать свою упругую попку: ее обожатели принесли и ложку, и миску, и хлеб. Алиса принимает эти подношения с легкой, снисходительной улыбкой, и я замечаю, как некрасиво кривится Галька Калач, сидящая чуть поодаль.

Слева от меня – Анна Андреевна, сидящая между самодовольным Владиленом Львовичем и прыщавым парнишкой из четырнадцатого отряда, явно смущенным таким соседством.

Наконец, кругленькая вожатая Людмила Егоровна начинает разливать суп. Пионеры голодны, но соблюдают очередность, не устраивают лишнюю толкотню.

Оля Синявина получает свою порцию, я – следом за ней. Людмила Егоровна щедро зачерпывает металлическим половником из котла и наливает мне полную миску горячего варева. Пряный запах советской тушенки – говяжьей, ГОСТовской, – бьет в ноздри, рот мгновенно наполняется слюной. До чего же я голоден, черт подери!

Глядя под ноги, возвращаюсь на свое место, сажусь, кладу хлеб на колени – и забываю обо всем. Сейчас меня волнует только одно: чтобы содержимое моей тарелки как можно скорее перекочевало в мой жаждущий пищи желудок.

Зачерпываю суп, отправляю ложку в рот. Мама дорогая! Так вот что греки называли божественной амброзией – обычный суп на свежем воздухе, съеденный после тяжелого пешего перехода! Картошка – настоящая, желтая, крахмалистая картошка, а не то липкое, сладкое нечто из магазинов покинутого мною «просвещенного» 21 века – разварилась, придала бульону густоты и аромата. Мясо – а его даже в одной тарелке несколько кусков – нежное, сочное, волокнистое.

Вспоминаю обзорщиков тушенки в Интернете и невольно усмехаюсь про себя: интересно, что пионеры 74 года сказали бы, посмотрев обзоры какого-нибудь соевого дерьма? А еще интереснее их реакция, если бы отведали продукт двадцать первого века.

Помнится, некоторые блогеры на свой страх и риск пробовали старую, советскую тушенку в ржавых банках. И ничего, никто не умер.

Ложка стукается о дно миски, и тут же раздается голос Людмилы Егоровны:

– Пионеры, кому нужна добавка, подходите.

Только съев вторую миску супа я ощутил, что усталость после дороги окончательно ушла. Исчезло и волнение, не оставлявшее меня с того момента, как Леонид сообщил, что Швабрин готовит против меня «заговор армян». Физическая нагрузка, свежий горный воздух, качественная еда и красивые девчонки под боком – что еще надо 15-летнему пацану?

Ребята после обеда тоже приободряются. Раздаются шутки, смех. Наш отрядный «фокусник» Сема Жигунов начинает жонглировать ложками, но прекращает, когда одна из ложек под хохот пионеров попадает по лбу Гальке Калач.

Владилен Львович встает, уходит к палатке и возвращается с видавшей виды шестистрункой, к верхней деке которой приклеены две наклейки с изображением неизвестных мне ГДРовских актрис.

– Ну что, орлята, как насчет песен у костра? Кто начнет?

Пионеры стесняются, вожатые тоже не изъявляют особого желания проявить свой певческий талант. Владилен усмехается, пожимает плечами и ударяет по струнам:

В суету городов и в потоки машин

Возвращаемся мы – просто некуда деться!

И спускаемся вниз с покорённых вершин,

Оставляя в горах, оставляя в горах своё сердце.

Так оставьте ненужные споры —

Я себе уже всё доказал:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых ещё не бывал,

На которых ещё не бывал.

Нарочито-хрипловатый голос Владилена разносится по поляне. Бессмертные строки Владимира Семеновича Высоцкого представляются весьма соответствующими моменту. Свечерело, тени деревьев удлинились, стало прохладнее. Пионеры плотнее прижимаются друг к другу и подпевают, немного покачиваясь из стороны в сторону.

Кто захочет в беде оставаться один⁈

Кто захочет уйти, зову сердца не внемля⁈

Но спускаемся мы с покорённых вершин…

Что же делать – и боги спускались на землю.

Так оставьте ненужные споры —

Я себе уже всё доказал:

Лучше гор могут быть только горы,

На которых ещё не бывал,

На которых ещё не бывал.

Владилен Львович заканчивает хрипеть. Теперь дело идет живее. Тут же вызывается новый «исполнитель». К моему удивлению, это Зоя Говорова. Толстушка берет аккорды довольно уверенно, и приятным грудным голосом исполняет «Пусть всегда будет солнце».

Гитара переходит к Борису, и тот неожиданно начинает:

Надоело говорить, и спорить,

И любить усталые глаза…

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимает паруса…

– Да, мы лесные пираты! – кричит Колька Ларионов. Пионеры смеются.

Борис поет плохо, немилосердно фальшивит, но в артистизме ему не откажешь: корчит страшные рожи, изображает пьяного пирата. В какой-то момент даже падает на одно колено перед сидящей рядом Алисой. Девушка явно смутилась, и Борис это понял: смешался, забыл текст, запнулся и поскорее вернул гитару Владилену Львовичу.

– Ну что, – вскинулся вожатый. – кто еще тряхнет стариной?

Смелые пионеры, похоже, закончились: леса рук Владилен так и не дождался.

– А Денис Матвеев пусть споет, – Анна Андреевна смотрит на меня через костер и белозубо улыбается. – У него прекрасный голос.

Глава 20

Гитару мой отец купил, когда я был в пятом классе. Играть папаша не умел, – так, побренчит бывало, немелодично споет «Чунгу-чангу» или «Я помню, друзья, караваны ракет», – не умел, но считал, что в доме гитара должна быть. И она была. Обыкновенно висела на стене рядом со шкафом, иногда пылилась на шкафу.

Я изредка брал инструмент в руки, теребил струны, кричал в резонатор – нравилось мне, какое в результате получалось эхо.

Когда отец уходил от нас с матерью, он зашел в мою комнату. Долго сидел на стуле, смотрел, как я делаю уроки – на самом деле никаких уроков я не делал, просто чертил в тетради закорючки. Потом отец встал, сказал тихо:

– Ну, тогда я пошел, Сережа?

– Угу, – отозвался я.

Он шагнул к двери, обернулся через плечо и сказал:

– А гитару я тебе оставляю. Может, научишься играть.

В седьмом классе я стал выходить с гитарой во двор. Сидел на лавке, бренчал, умиляя московских бабулек. Однажды ко мне подсел вихрастый пацан на пару лет меня старше.

– Хороший инструмент, – говорит. – Дашь сыграть?

На дворе стояли лихие 90-е, и я сразу понял, что к чему. Закричать «Грабят!»? Рвануться в подъезд, звонить во все двери?

– Да не боись, верну, – усмехнулся он.

Я протянул парню гитару и, к моему удивлению, он не рванул со всех ног в арку, а провел по струнам, встряхнул волосами, и бойко сыграл сразу же понравившуюся мне мелодию.

– Держи, – он протянул мне гитару. – Пару струн надо подтянуть, а так все ок.

– Супер, – сказал я. – А что это за музло?

– «КиШ», «Кукла колдуна».

– Классно! – еще раз восхитился я. – И играешь ты классно! Вот бы мне научиться!

И парень этот по имени Кирюха Соболев, который, как оказалось, жил в соседнем доме, за лето научил меня нескольким аккордам. Затем я купил в книжном магазине самоучитель игры на гитаре, и через пару лет считался во дворе неплохим гитаристом. Во всяком случае, чтобы поразить девчонок моих умений вполне хватало.

– Ну, пусть споет Денис, – говорит Владилен Львович и передает мне гитару. Беру инструмент в руки. В голове проносится весь мой нехитрый репертуар, с которым я блистал в выхинском дворе в девяностых. Но сейчас не 1996-ой, а 1974-й, и мне нужно быть максимально осторожным, распоряжаясь теми пластами информации, что, словно полезные ископаемые, залегают в глубинах моей памяти.

Песни «Короля и Шута», очевидно, здесь будут неуместы. Чего доброго, какой-нибудь Жорка Серебряник еще и донесет в пионерскую организацию – дескать, Дениска Матвеев в походе на поляне исполнял подозрительные песни, идущие вразрез с ленинскими идеалами.

Конечно, велик соблазн сбацать какую-нибудь «Траву у дома» или «Я свободен» – уверен, эти песни пионерам зайдут. Однако подсознательно я чувствую, что такие ценные экземпляры из моей памяти лучше приберечь на будущее – еще пригодятся. Здесь же, в лесу, будет правильно спеть что-то попроще.

Провожу пальцами по струнам, прислушиваюсь к строю. Гитара у Владилена Львовича старенькая, но ухоженная, с ровным, теплым звуком. В наступившей тишине слышно, как потрескивают угли костра.

– Денис, не томи! – смеясь, кричит Алиса. Борис и Леонид послушно подхватывают:

– Давай уже, Матвеев!

Ударяю по струнам и пою:

'На маленьком плоту сквозь бури, дождь и грозы,

Взяв только сны и грезы, и детскую мечту,

Я тихо уплыву, лишь в дом проникнет полночь,

Чтоб рифмами наполнить мир, в котором я живу.

Ну и пусть будет нелегким мой путь,

Тянут ко дну боль и грусть,

Прежних ошибок груз.

Но мой плот, свитый из песен и слов,

Всем моим бедам назло

Вовсе не так уж плох'.

Я заканчиваю петь в полной тишине. Странно, вроде бы неплохо исполнил.

– Ну, так себе песня, – говорит Оля Синявина, наклоняясь ко мне так, что ее волосы касаются моего лица.

Другие пионеры также не в восторге. Кто-то даже смеется.

– Упадочные слова, Денис, – серьезным тоном говорит Рэм Иванович. – Просто плыть на плоту по течению – это не для пионера, не для комсомольца. Мы предпочитаем бороться и плыть против течения. Тут есть что-то плоское…

«Хорошо, не сказал, плоскоземельное», – думаю я.

– А мне понравилось, – подает голос Анна Андреевна, однако я чувствую: она просто меня защищает, и Юрий Лоза ей совсем не зашел. – Сам сочинил?

– Нет, – поспешно отвечаю я, передавая гитару ребятам. – Один парень в подъезде, Кирилл Соболев.

– Как приедешь в Москву, передай Кириллу, чтобы не сочинял песен, – смеется Алиса. Вот так отплатила наша «сидни суини» за похвалу ее стихам.

Кто-то начинает петь «Погоню», но я не подпеваю. Не сказать, чтобы неудача с «Плотом» Лозы меня сильно удивила, однако, это первый случай, когда мой «контент из будущего» подвергся обструкции в прошлом, – эдакий щелчок по носу. Не больно, но неприятно.

– Не хмурься, – шепчет Оля. – Пел хорошо, просто песня плохая.

Мне становится чуть веселее. Время за гитарой летит незаметно: на поляне уже темно, деревья как будто плотнее обступили круг света от костра, у которого сидят пионеры и вожатые. Невольно думаешь: а ну, кто-нибудь смотрит на нас из темноты?

Оля вздрагивает: видно, тоже подумала о чем-то таком. Я чувствую, как она сильнее прижимается ко мне теплым, мягким боком.

Владилен Львович откладывает гитару и говорит:

– А что, орлята, обед был давно, не пора ли нам и об ужине подумать?

– Пора! – кричат пионеры.

Действительно, мой юный желудок уже напоминает о себе.

– Тащите картошку! – приказывает Анна Андреевна.

Картошки у нас осталось с ведро – и вся она отправляется в костер. Рэм Иванович присыпает клубни углями.

Пионеры и вожатые снова рассаживаются на бревнах и Владилен Львович, поблескивая в полутьме глазами, говорит «зловещим» голосом:

– А теперь – страшные истории!

– Ура! – кричат девчонки. – Расскажите, Владилен Львович!

Тот тут же начинает рассказывать:

– В лагерь «Радуга» пришла новая вожатая. Молодая, веселая девушка, очень красивая.

– Как наша Анна Андреевна, – вставляет Катя Бакадзе.

– Да, как Анна Андреевна, – соглашается Владилен Львович, слегка смущаясь и почему-то взглянув на меня. – Так вот. Евгения – так звали эту комсомолку, быстро нашла общий язык с ребятами, завоевала их доверие. Все было хорошо, но вот только… – здесь Владилен понизил голос до свистящего шепота и пионеры притихли. – вот только вскоре дети из ее отряда стали бесследно пропадать.

На все вопросы, куда делись пионеры, Евгения отвечала, что ребята плохо себя вели и поэтому их забрали родители. Вожатой поверили, но дети-то продолжали пропадать! Пять детей исчезло, шесть, семь.

В лесу громко скрипнула ветка. Оля Синявина ойкнула и плотнее прижалась ко мне.

– И главное, всех пропавших детей в последний раз видели именно с Евгенией. Но в том отряде был очень смелый пионер…

– Это Денис Матвеев! – раздается голос Алисы Селезневой. Она ойкает, прикрывает рот ладонью, смотря на меня через костер, но уже поздно – слово не воробей. Борис и Леонид смотрят по-волчьи, а Жорка Серебряник, которого я записал в шпионы Анастаса, явно мотает на ус.

– Ну, пусть будет Денис Матвеев, – деревянным голосом отзывается Владилен Львович: кажется, ему даже произносить мое имя неприятно. – Так, вот, этот пионер вместе с двумя другими ребятами стали следить за Евгенией. И как-то раз ночью они увидели, как вожатая спускается в подвал одного из зданий на территории лагеря. Пионеры, переборов страх, последовали за Евгенией.

Владилен, по законам жанра, замолкает, давая ребятам проникнуться моментом. И у него получается: на темной поляне, освещенной лишь тусклым светом догорающего костра, всем, и даже мне – сорокадвухлетнему пришельцу из будущего – становится жутко.

– Глазам ребят предстала жуткая картина. Только представьте себе: вожатая стояла в центре пустого темного помещения и глухим и странным голосом говорила с кем-то, спрятавшимся во тьме. Дети оцепенели от страха, потому что услышали, что Евгения обещает неведомому нечто привести к ней нового ребенка…

Несколько девчонок взвизгивают от страха, и Владилен Львович, довольный произведенным эффектом, продолжает свою историю:

– Пионеры, ставшие свидетелями ужасной сцены, бросились к другим вожатым и все им рассказали. Пропавших детей стали искать в окрестных лесах. Евгению арестовали и допрашивали, но ничего выяснить от нее не удалось. Вскоре «черная вожатая» была отправлена в психушку. Больше о ней никто ничего не слышал. Детей искали долго, но ни одного не нашли. Как в воду канули. После этого лагерь «Радуга» был закрыт и больше никогда не открылся.

Владилен замолкает и, взяв в руку длинный прут, принимается ворочать картошку в костре. Над поляной повисает тишина, только слышно, как где-то в лесу глухо ухает сыч.

– Вот интересно все же, куда делись дети, – раздается голосок Кати Бакадзе.

– Это осталось тайной, – пожимает плечами Владилен Львович.

– Она их съела! – «загробным голосом» шипит Семен Жигунов.

– Ну, Сема-а! – томно восклицает Лида Молкина. – И так страшно!

Девчонки согласно кивают, кутаясь в кофты. Очередная порция хвороста в костре почти догорела, и лесная прохлада потихоньку пробирается под одежду, заставляет поеживаться.

– Владилен Львович, а вы сами в этот лагерь не ездили? – спрашивает Алиса.

– Нет, – отвечает вожатый после некоторой заминки. – Слышал от знакомого. Байки это все, наверное. Хотя, кто знает.

Владилен тычет в картофелину концом заостренной палки.

– Еще сырая, – вздыхает он и поднимает взгляд на нас. – Ну что, кто отважится сразиться со мной? Кто расскажет более страшную историю?

– Я расскажу, – как будто со стороны я слышу собственный голос.

Инстасамка побери! Да что же такое⁈ Неужели, кроме частичной памяти Дениса Матвеева во мне остались и какие-то остатки его характера? Вроде фантомных болей? Если нет, то откуда тогда это желание утереть нос Владилену на глазах у Анны Андреевны?

Все взгляды обращаются ко мне. И на этот раз во многих глазах легко читается: «опять этот выскочка!».

– Ну, дерзни, – усмехается Владилен: он явно уловил общее настроение скептицизма ко мне. – Только поспеши со своей страшилкой, картошка скоро будет готова.

Я на секунду теряюсь: страшных историй в голове миллион, но вот что именно рассказывать? Вот зачем я вызвался? Самое лучшее в моей ситуации – тихонько сидеть в сторонке.

– Это будет история не про пионерлагерь, – начинаю я неуверенно. – В далеком-далеком будущем, скажем, в 2029 году, из-за происков империалистов все пошло не так, как должно было пойти, и во всем мире началась война человечества и цивилизации машин.

Но перенесемся назад во времени, в настоящее, которое от нас с вами не так далеко, ну, скажем, в 1984 год. И вот представьте: ночь, Москва, водитель мусоровоза спокойно работает на улице, и вдруг видит синие молнии, которые на его глазах переплетаются в странную сферу, внутри которой – обнаженный мужчина.

Девочки ахают, я понимаю, что эту деталь из моего рассказа можно было легко упустить. Но – слово не воробей.

– Этот мужчина никто иной, как робот Терминатор, направленный машинами из будущего, чтобы уничтожить в прошлом Сару Кондорову, мать будущего лидера сопротивления Ивана Кондорова. На улице Терминатор встречает трех стиляг и требует у одного из них отдать ему одежду. Между тем, в другом месте города возникает еще одна вспышка молний, и из нее появляется еще один мужчина – Кирилл Ризов.

– Кирилл тоже голый? – ехидно спрашивает Лида Молкина.

– Ну, да, – киваю я. – В одежде путешествовать во времени невозможно.

– Не перебивай, Молкина! – кричит Колька. – Пусть Дениска сочиняет!

– В общем, Кирилл тоже добывает себе одежду, а также крадет у милиционера оружие, что, безусловно, отвратительный поступок, но поступить иначе Ризов не мог. Из телефонного справочника Кирилл узнает адрес Сары Кондоровой.

Между тем, Терминатор пришел в оружейный магазин…

– Постой, постой, – обрывает меня Владилен Львович. – Это какой же такой оружейный магазин? В СССР нет оружейных магазинов! Гражданам, если ты не охотник, иметь дома оружие запрещено!

Вот ты и попался, Серега Савин, гость из будущего! Думал, так просто адаптировать американскую голливудщину под советские реалии? Где, черт побери, Терминатор мог бы взять в СССР оружие? Банду «Черная кошка» завалить? Второй позор за вечер! И какой!

– Да, Владилен Львович, – хрипло выдавливаю я. – Вы совершенно правы. Этот факт… обрывает нить моего повествования.

С удивлением чувствую, как мои уши краснеют, голова опускается – я не могу взглянуть на Анну Андреевну, Алису, других пионеров. Хотя, казалось бы, сорокадвухлетнему мужику из будущего от этого маленького фиаско у пионерского костра какая печаль? Но мне все равно неуютно, неприятно.

– Эх, жалко, – восклицает Колька. – Такой рассказ интересный!

– Но постойте, – как из какого-то другого мира доносится до меня голос Анны Андреевны. – Почему обязательно эта история должна происходить в СССР? Денис, ты вполне можешь перенести действие на Запад, скажем, в США? Разве нет?

Я поднимаю голову, с изумлением смотрю на свою спасительницу. На мгновение у меня в голове мелькает дикая мысль: «А что, если Анна Андреевна – попаданка?».

– Вот это правильно! – восклицает Владилен Львович. – Правильно и с исторической, и с идеологической точек зрения. Продолжай, Матвеев!

– Продолжай! – орут ребята.

– Терминатор приходит в оружейный магазин, – с облегчением продолжаю я. – набирает кучу разного оружия, но платить он не собирается. «Бах-бах-бах!». Бедный продавец, который думал, что его ждет недельная выручка, падает на пол. Терминатор, также как и Кайл Риз – назовем так Кирилла Ризова, – находит телефонный справочник и заносит себе в память адреса всех женщин по имени Сара Коннор.

– Это Сара Кондорова, – вставляет Алиса.

– Ага. Терминатор отправляется к первой Саре Коннор из списка и убивает ее. Пока он занят этим делом, нужная ему Сара Коннор, девятнадцатилетняя студентка колледжа, находится в кафе, где она подрабатывает официанткой. По телевизору сообщают об убийстве уже двух женщин по имени Сара Коннор. Сара встревожена и решает пораньше уйти домой. На улице она замечает следящего за ней Кайла Риза, одетого как бродяга. Чтобы скрыться, сворачивает в клуб, где идет дискотека.

– Можно просто сказать «в ночной клуб», на Западе таких полно, – поправляет Владилен.