Текст книги "Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ)"

Автор книги: Влад Винтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22

До палаточного лагеря мы доходим в молчании. Пару раз я оглядываюсь, услышав какой-то шум: не ветка ли хрустит под ногой соглядатая?

На поляне уже вовсю кипит работа. Девчонки расстелили брезент, раскладывают остатки еды. Анна Андреевна, заметив нас с Алисой, коротко кивает:

– Воду – к хозпалатке.

Мы относим полные ведра куда указано, ребята начинают умываться, чистить зубы. Алиса стоит рядом со мной, словно хочет что-то сказать. Вид у Селезневой слегка ошеломленный, и я понимаю, почему: такая красавица привыкла к совсем другому обращению. Если парню даруется уникальная возможность ее поцеловать, то он, уж конечно, ее поцелует. Да еще с какой радостью!

Рядом возникает Синявина. Свеженькая и бодрая, будто и не было тяжелой ночи в лесу:

– Ты чего так долго? – спрашивает у меня, косясь на Алису. – Водопровод строили?

Алиса хмыкает, пожимает плечами и отходит к девчонкам из своего отряда.

– Ручей вообще-то не близко, – отвечаю Оле миролюбиво. – Кольку не видела?

Про Ларионова спрашиваю просто так, чтобы перевести стрелки – общаться с рыжим вовсе и не тянет.

– А я что, пастушка твоему Кольке? – округлив симпатичные глазки, возмущается Синявина. Набрав миску воды, она уходит к костру.

А вон и Ларионов, легок на помине! Колька выходит из леса с Владиленом Львовичем, Генкой Целиковым и Женькой Войлоковым. Дров у них в руках нет – да и зачем дрова, если мы скоро уходим? Спрашивается, чего в лес таскались? Я вспоминаю треск веток за спиной, но тут же отгоняю появившуюся было в голове странную мысль: шпионить за мной и Алисой целой гурьбой никто не будет. Да и зачем Владилену и ребятам за нами шпионить?

До меня доносится радостный голос Кольки: он рассказывает, что Женька, когда ходил по-большому, увидел в лесу огромную черную сову. И вот они вместе с Владиленом Львовичем ходили ее искать – вдруг это новый вид, неизвестный науке. Вместо совы нашли черный пень необычной формы.

Ребята смеются, а Женька Войлоков, краснея и горячась, доказывает, что это все-таки была сова. Но она, видимо, улетела.

«Все понятно, это просто юные зоологи», – с облегчением думаю я, и тут же замечаю, как из леса со стороны большого дуба чуть ли не крадучись выходит Жорка Серебряник. Выходит, беспокойно оглядывается. Заметив меня, ныряет в палатку.

Теперь я почти уверен, что Серебряник – шпион Анастаса. Конечно, шпионит бедолага из страха перед Швабриным, но мне-то от этого не легче. Интересно, много ли видел Жорка этим утром и, самое главное, видел ли он хоть что-нибудь минувшей ночью?

– Ты чего здесь один стоишь?

Оборачиваюсь на хорошо знакомый голос. Анна Андреевна, подбоченившись, смотрит на меня. Смотрит, пожалуй, слишком строго: умному человеку сразу станет понятно, что за этой строгостью пытаются что-то скрыть.

На плече у Анны Андреевны висит полотенце, волосы влажные, – видимо, слегка обдала студеной водой. Вожатая уже переоделась в походные штаны, кофту с высоким воротником.

Так и не дождавшись ответа на свой вопрос, вожатая говорит все тем же напускным строгим голосом:

– Рюкзак собрал? Скоро в путь.

– Собрал, Анна Андреевна, – отвечаю я.

– Иди помоги девчонкам хлеб резать, – приказывает Анна Андреевна, и, не сдержав улыбки, добавляет. – А то они себе все пальцы откромсают.

Она скрывается в хозпалатке, а я направляюсь к хлопочущим над завтраком девчонкам. Моя помощь им, оказывается, и не требуется: хлеб давно нарезан, консервы открыл ножом Владилен Львович.

Присаживаюсь на бревно, смотрю со стороны на скромную жизнь палаточного лагеря «Звездный». Оля Синявина со свойственной ей дотошностью помогает Зое Говоровой правильно свернуть и прикрепить к рюкзаку пенку-подстилку. Женька Войлоков и Юрка Кротов по поручению Владилена Львовича накрывают оставшиеся дрова брезентом – новой группе орлят пригодятся. Колька Ларионов под бдительным присмотром Лиды Молкиной перебинтовывает палец морщащейся и притворно канючащей Кате Бакадзе. Алиса Селезнева стоит у своей палатки, слушая распинающегося перед ней Бориса – заспанного, встрепанного, но счастливого самой возможностью находиться рядом с красавицей. Бедняга даже не замечает, насколько скучающей выглядит Алиса, как часто она бросает взгляды на меня, тихонько сидящего в сторонке.

Понятно, почему Анастас, накостыляв разок Борису и Леониду в первые дни смены, затем махнул на них рукой: даже такому дуболому, как Швабрин, стало ясно – у этих двух кавалеров нет ни малейших шансов завоевать сердце Селезневой. Алисе они нужны как лакеи – не более того. Собственно, Швабрин для Алисы тоже – лакей. Он это понимает, и оттого так бесится. И совсем иное дело – внезапно переродившийся после утопления Дениска Матвеев. Поэт, журналист, да к тому же, оказывается, еще и боксер, умеющий за себя постоять.

– Все проснулись? – разносится по поляне зычный голос Владилена Львовича. – А-ну, лежебоки, мы сейчас с ребятами будем вас из палаток за ноги вытаскивать!

Пара-тройка «лежебок» нехотя выползают из палаток. После построения и переклички, показавшей, что ребята из двух отрядов на месте, никто не потерялся, не заблудился, Владилен дает команду:

– Завтракаем – и в путь, ребята! «Орленок» ждет!

Рассаживаемся в плотный кружок у брезента, на котором – почти вся наша провизия. Оставшаяся с вечера печеная картошка, бутерброды с корейкой, тушенка. На десерт – черный хлеб со сгущенкой. Запиваем еду холодной водой – Владилен запретил разводить утром костер.

Завтрак проходит быстро, почти молча. Владилен Львович, жуя бутерброд, успевает инструктировать:

– Идем другой дорогой. Порядок тот же: впереди пойдем я и Анна Андреевна, Людмила Егоровна и Рэм Иванович – замыкают. Воду экономим, силы бережем. Из колонны – ни шагу в сторону.

– А почему не той же дорогой, которой шли вчера? – спрашивает Гоша Караскин, поправляя очки.

– Та дорога сложнее, хоть и короче, – объясняет Владилен, передавая Анне Андреевне сгущенку. – Здесь нам по горам особо не придется прыгать.

Но вот завтрак закончен. Мы собираем в отдельный рюкзак мусор. Владилен Львович и Рэм Иванович выливают на костровище остатки воды. Огонь давно потух, так что из кучи пепла не доносится даже жалкого шипения.

Палатки мы оставляем так как есть – собранными. Скоро, а, вполне возможно, уже сегодня, сюда придут другие отряды орлят. А мы покидаем это славное место.

После завтрака, спешно собирая в палатке «Колобок», – Анне Андреевне я, к стыду своему, соврал насчет готового к походу рюкзака, – думаю о том, что до конца смены было бы неплохо прожить здесь, в лесу, с этими замечательными ребятами. Свежий лесной воздух, здоровая еда, интересное общение…

В «Орленке» хорошо, даже чудесно, но… там меня ждет озлобленный до предела Анастас Швабрин, привлекший на свою сторону целый отряд кавказцев.

– А, ты здесь?

Поднимаю голову. Жорка Серебряник. Пришел собирать рюкзак: Борис и Леонид уже забрали свои вещи и, по всей видимости, навсегда, покинули палатку.

Черные глазки Серебряника так и бегают. Думаю: а не взять ли охламона за грудки, не спросить ли жестко: «Что ты видел, стервец? Признавайся!».

Забрасываю в рюкзак полотенце, затягиваю веревку. Ну, вот и все. Прощай, палатка в лесу, спасибо за гостеприимство. Закидываю «Колобок» на плечо, не удостоив Жорку лишним взглядом.

Ребята уже строятся в колонну по двое. Хочу прошмыгнуть мимо Анны Андреевны незамеченным, но какое там!

– «Собрал рюкзак»? – едко спрашивает вожатая. – Становись с Говоровой, поможешь ей идти, если что.

Склонив голову, нахожу свое место в строю. Толстушка смотрит на меня искоса, но в ее глазах нет ни капли привычного ехидства. Наверное, устала за время похода.

Последним из палатки выскакивает Серебряник – смотрите-ка, как припозднился, бедный. Шпионить за людьми по приказу Швабрина – дело нелегкое, конечно.

Рэм Иванович загоняет Жорку в строй. Ребята в последний раз проверяют лямки рюкзаков, после чего Генка Целиков, – постоянный горнист десятого отряда, – дает сигнал «в дорогу!».

И вот мы снова в пути. Лесная тропа вьется между деревьями, солнце пробивается сквозь кроны, пятнами ложится на землю. Идем бодро, но без прежнего энтузиазма. Чувствуются, что ребятам, в отличие от меня, хочется поскорее в «Орленок». Оно и понятно: обед в столовой, горячий душ и теплая, мягкая постель – дело хорошее. Я тоже был бы в полной мере этому рад, если бы не Анастас и его армяне.

Зоя Говорова, несущая практически пустой рюкзак, идет на удивление легко для своей комплекции и даже успевает поглядывать на меня. Любуется, наверное, – я давно заметил, что толстушке Денис, этот пятнадцатилетний Брэд Питт, очень нравится.

– Дениска…

Вот, начинается!

– Ну? – спрашиваю, не удостоив Говорову даже взглядом. Не нужно ей давать даже тени надежды: зачем делать бедняжке больно?

– А ты уже решил, какой номер будешь показывать на прощальном концерте?

Прощальный концерт? Еще одна новость! Как жаль, что память Дениски почти отключилась: в такие моменты чувствую себя как слепой перед включенным компьютером.

– Нет, пока не решил, – выдавливаю из себя.

Откровенно сказать, выступления на пионерских утренниках – не мой конек, тем более, сейчас, когда голова постоянно забита Швабриным и теми каверзами, что он мне готовит.

«Скорее бы в Москву! – с некоторой досадой думаю я. – Пора уже завершать орлятское детство».

Но детство не завершается. Услышав наш с Говоровой разговор, к нам тут же пристраивается Оля Синявина. Юнкорка и будущая звезда журналистики сегодня в коротких шортах и в футболке с надписью «Орленок». Стройные ноги Синявиной поцарапаны о ветки и траву.

– Я думала с Войлоковым танцевальный номер показать, но он мне все ноги оттоптал. Медведь настоящий, – сообщает Синявина, вздыхая. Взгляд ее при этом направлен на меня, и двойного толкования он не требует: все понятно, девушка нашла своего идеального партнера по танцам.

Зоя Говорова сердито сопит, но помалкивает. Оля ждет от меня чего-то, но я шагаю молча, внимательно смотря себе под ноги – зацепиться ногой об корень и полететь с рюкзаком носом в землю – милое дело. Двое из нашей группы – Колька Ларионов и длинновязый парнишка из четырнадцатого отряда – уже по разу проследовали этим курсом, вызвав недовольство вожатых и смешки товарищей-орлят.

– Денис, а ты не хочешь станцевать со мной на прощальном концерте? – спрашивает Оля.

Лицо Зои Говоровой багровеет так, что мне становится за нее страшно – не случился бы у девчонки инфаркт.

– Я танцую еще хуже, чем Войлоков, – отзываюсь я.

И на этот раз ни на йоту не вру. Танцы – это, можно сказать, моя детская травма. А, вернее сказать, подростковая.

Все случилось в далеком во всех возможных смыслах 1998 году. Страна ощутимо для всех катилась в тартарары. Зарплату матери не платили месяцами, в нашем древнем холодильнике ЗиЛ вместо мяса, рыбы и молока хранились макароны и огромные огурцы-дирижабли, которые каким-то удивительным образом не раз спасали москвичей «в дни бед народных».

Премьер-министры правительства менялись так быстро, что народ не успевал запомнить не то, что их имена, но даже лица. В воздухе носилось предчувствие беды под названием «дефолт», однако седовласый президент Ельцин, немилосердно картавя, заявил по телевизору «твердо и четко», что ни дефолта, ни девальвации не будет.

Дефолт и девальвация, конечно, случились, но немного позже, 17 августа. Тогда же на дворе стоял конец июня, и я, 16-летний выпускник одной из выхинских школ, находился в весьма унизительном и щекотливом положении: классная руководительница заявила, что все должны сдать деньги на выпускной. Точную сумму я не помню, но она была шокирующе большой для меня и для матери, уже и позабывшей, что такое зарплата.

Помню, я заявил, что не пойду на последний звонок и просто заберу свой аттестат попозже из учительской. Мать, покачав головой, вынула из шкафа одну из своих последних драгоценностей – серебряные часики «Слава», – оделась и молча вышла на улицу. Она вернулась без часиков, но с пакетом продуктов. Бросила мне на диван требуемую сумму.

– На, иди на выпускной, и не вздумай там в сторонке стоять как неприкаянный. Чтобы всех девчонок приглашал танцевать, они этого ждут.

27 июня, надев белую рубашку, темные брюки, повязав с помощью матери оставшийся от отца галстук, я отправился на выпускной. Сначала была торжественная линейка, на которой мы получили свои аттестаты. Затем всех пригласили в школьный спортзал. Войдя, я офигел: до этого мне не приходилось видеть столько разнообразной еды одновременно. Расставленные большим кругом столы ломились от бутербродов, конфет, пирожных, разноцветной газировки в пластиковых бутылках и другой подобной снеди, которая в ту пору была мечтой подростка.

Я был парнишкой закомплексованным, стеснялся своего немодного прикида, плохой прически (мамина подруга за бесплатно что-то там пошаманила ножницами), а главное, того, что все знали – Савин из бедной семьи. Живет с матерью, отец ушел. В холодильнике – огурцы-дирижабли.

Когда мне указали на мое место на пиру, я чуть в обморок не упал. Меня посадили не с моими одноклассниками, а с малознакомыми ребятами из параллельного класса, в том числе, с самой Оксаной Ивановской!

Да-да, с той самой Оксаной, по которой я сходил с ума в школе, но так и не посмел ей и слово сказать из-за своей тупой зажатости и закомплексованности. Все это ушло в институте, причем как-то одномоментно, сразу – однако было уже поздно.

Помню, я сел на стул напротив Оксаны. Она была невероятно красива в розоватом, как у принцессы, платье, до меня доносился запах ее духов, тогда казавшийся чем-то чуть ли не небесным. Ивановская была из богатой семьи, ее отец трудился где-то в районной управе. Но, при этом, Оксану мажоркой никак нельзя было назвать – вполне милая и приветливая девушка. Хотя, справедливости ради, не без некоторых закидонов.

Но вот – пир начался. Ребята – два парня, девчонка по имени Ира и, собственно, Оксана, – накинулись на еду как саранча, ничего и никого не стесняясь. А я, заплативший, как и все за этот банкет, из-за близкого присутствия предмета моих ночных страданий, стеснялся взять со стола лишнюю конфету! Много лет прошло, вернее, много лет еще до этого выпускного в Выхино, а мне до сих пор жалко каждую из тех несъеденных мной конфет. Каждое пирожное, каждый бутербродик с красной икрой (были и такие). И дело здесь не в еде, а в моей жизни, в моей испоганенной комплексами юности.

Оксане кушала аккуратно, стараясь не запачкать платьице. Изредка поглядывала на меня, и в глазах ее ничего кроме легкого презрения к «этому Савину» я не читал.

Однако главное унижение было еще впереди!

Глава 23

Когда выпускники наелись бутербродов, пирожных, напились разноцветной газировки и впервые (как казалось учителям и родителям), пригубили шампанское, в спортзале раздалась музыка. Это был вальс.

Парни тут же опустили носы, а девушки напряглись, щеки их порозовели.

– Кавалеры приглашают дам на школьный вальс, – веселым от выпитого алкоголя голоском выкрикнула в микрофон наша директриса. – Давайте, ребята, не стесняйтесь, это ваш день!

К директрисе тут же подскочил физрук, – удалой, веселый малый, бывший моряк. Как сейчас помню его смущенное лицо.

– Позвольте вас, – пригласил он притворно-развязно. Директриса милостиво подала «кавалеру» руку, и танцы в спортзале нашей школы начались.

– Пригласи меня! – прошипела вдруг Оксана Ивановская. – Немедля!

На мгновение мне показалось, что она обращалась ко мне, но – нет. Взгляд Оксаны был направлен на сидящего с нами за одним столом Толика Кошелева – в десятом классе Толик и Оксана считались парой, но к выпускному любовь главной красавицы школы к глуповатому и робкому Кошелеву испарилась, как будто ее и не было.

Толик покраснел как рак и даже не пошевелился, испуганно глядя на танцующих.

Ира, взяв пример с Оксаны, накинулась на другого парня за нашим столом – кажется, его звали Руслан. Руслан оказался смелее и, неуклюже взяв Ирину за талию, повел ее на паркет.

– Если не пригласишь, я тебе слова никогда не скажу! – со слезой в голосе пригрозила Оксана.

И тут-то и раздался мой голос. Даже сейчас, в воспоминаниях, я слышу его как бы со стороны.

– Ок-ксана, – заикаясь, проговорил я. – Я бы хотел… ну… пригласить тебя.

Помню ее взгляд: как, танцевать с Савиным⁈ Прилюдно, на выпускном⁈ Какой позор!

К счастью для Оксаны, позора она избежала: Толик все-таки пересилил себя и, встав, протянул ей руку. Они ушли танцевать, а я остался один – за столом, уставленным «икрой черной, икрой красной, икрой заморской баклажанной».

Я сидел один-одинешенек, проклиная тот миг, когда я все-таки решил пойти на этот проклятый выпускной. И вдруг услышал слева от себя шепот, похожий на шипение:

– Сережа!

Обернулся, увидел нашу классную руководительницу Марию Валерьевну.

– Сережа, иди и пригласи Скальникову!

Что⁈ Нет! Только не это! Неужели я недостаточно настрадался⁈

Скальникова – это присутствовавшая на выпускном глава районного отдела образования. Внешне чиновница была точь-в-точь Долорес Амбридж из «Гарри Поттера» и даже одета соответствующе – в розовую юбку и блузку, заставляющие думать о поросятах.

Скальникова сидела во главе стола, как статуя Будды, милостиво взирая на происходящее вокруг нее безобразие. Директриса, зауч, учителя, готовы были в лепешку расшибиться перед этим розовым божеством.

– Нет, Мария Валерьевна, – побледнев как полотно, запротестовал я.

– Живо! – приказала классная, округлив глаза.

Поднявшись, я поплелся к Скальниковой.

– Можно…

Она обернулась. И без того широкое лицо ее расплылось в улыбке.

– Можно вас пригласить?

Я протянул руку. Скальникова милостиво подала мне свою рыхлую ладонь, напоминающую большую котлету.

И мы с ней танцевали. Танцевали, кстати сказать, неплохо, во всяком случае, ноги ей я точно не оттоптал. Скальникова спросила, как меня зовут, куда я планирую поступать, не нужна ли мне в этом помощь. Вальсируя с главой РОНО, я замечал на себе пораженные взгляды директрисы, учителей, одноклассников и, конечно, Оксаны.

«Надо же, какой хитрец этот Савин! – читалось в глазах. – Знает, кого надо умаслить!».

Как я тогда не провалился сквозь землю от стыда – не знаю.

Кстати сказать, Скальникова оказалась та еще штучка.

– Подходи после банкета к моей машине, – сказала она шепотом. – Знаешь, какая у меня машина?

Я знал. Серебристый Mercedes-Benz S600 был на школьной парковке один.

К «мерсу» чиновницы я в тот вечер так и не пришел. Тихонько отправился домой. И в институт поступал сам, своими силами.

А танцы с тех пор я не очень люблю.

– Это не страшно, что ты не умеешь танцевать, я тебя научу, – говорит Синявина.

«А Войлокова ты почему не научишь?», – хочется сказать мне, но сдерживаюсь. Вздыхаю и молча поправляю лямки рюкзака. Оля, очевидно, воспринимает это как согласие.

Лес заканчивается неожиданно. Только что мы шли под сенью вековых лиственниц, как вдруг оказались на обочине трассы, сразу за которой раскинулась блестящая, переливающаяся на солнце водная гладь.

– Море! – радостно кричат запотевшие, уставшие пионеры. И правда, после лесной глуши смена декорации радует душу. Теперь я понимаю, почему обратно вожатые решили пойти другим путем.

– Спокойно! – призывает всех Владилен. – Дорогу переходим только по моей команде!

Дождавшись, пока мимо проедет появившийся на холме грузовик ЗИЛ-130, – новенький, с иголочки, голубая краска кабины так и сверкает на солнце, – вожатые переводят нас через дорогу.

Дальше – неширокая полоса земли, покрытой пожухшей от зноя травой. Примерно посредине этой полосы тянется тропинка, и я сразу догадываюсь, что именно эта тропинка поведет нас в «Орленок».

Но пока никто и не думает о возвращении домой. Сразу за прибрежной полоской земли начинается неширокий песчаный пляж, за которым мирно и ласково в сегодняшний погожий день плещется Черное море.

– Владилен Львович, давайте искупаемся! – первой не выдерживает Алиса Селезнева.

Она идет рядом со своими верными оруженосцами Борисом и Леонидом, а в паре шагов позади, обливаясь потом, плетется Жорка Серебряник.

«Словно евнух, караулящий наложницу султана», – думаю я, с неприязнью глядя на Жорку.

– Давайте, давайте искупаемся! – подхватывают другие пионеры.

– Да, Владилен, было бы здорово смыть лесную грязь, – не выдерживает и Анна Андреевна, бросая на меня быстрый взгляд.

– Хорошо! – сдается наш походный командир, и ему отвечают десятки юных глоток:

– Ураааа!!!

Пионеры, а с ними и вожатые, забыв об усталости, скидывают рюкзаки прямо на песок. Кто-то уже бежит к воде, на ходу стягивая футболки. Колька Ларионов первым оказывается у кромки прибоя и с разбегу прыгает в волну, поднимая фонтан брызг. Катя Бакадзе в зеленом купальнике прыгает следом за ним, они начинают весело плескаться. Этот поход явно пошел Кольке на пользу, отмечаю я.

Я сбрасываю «Колобок», не расшнуровывая, стягиваю кеды. Ноги гудят после лесной тропы, а мысль о прохладной воде кажется поистине райской. Однако мне нужно не забывать, что Дениска плавает примерно, как топор, и поражать всех своими внезапно обретенными умениями прекрасного пловца я не собираюсь.

Анна Андреевна, заметив мое замешательство, трактует его по-своему.

– Денис, держись поближе ко мне.

В ее голосе – обычная вожатская забота, но глаза говорят о другом. В них я вижу отблеск лесной луны.

Я снимаю пропитавшуюся потом, пахнущую костром и лесом, футболку. Ребята плещутся, вопят, и на берегу остаемся лишь я и Анна Андреевна. Она уже успела раздеться – водолазка и спортивные штаны лежат на песке.

Анна протягивает мне руку.

– Спасибо, Анна Андреевна, – говорю я и беру ее за пальцы. Теплые, шершавые от гитарных струн.

Мы заходим в море по пояс, затем – по грудь. Вода обжигает прохладой, перехватывает дыхание.

Рядом брызгаются мальчишки, девчонки визжат, хохочут.

– Ну как? – спрашивает Анна Андреевна.

– Зыко, – отзываюсь я, и это правда. Волны мягко подталкивают в грудь – плыви, плыви! И я бы поплыл, – баттерфляем, а может быть, и брасом – поплыл бы, если бы был Серегой Савиным, а не Дениской Матвеевым.

Тем не менее, после долгого лесного перехода нахождение в воде – пусть и не больше, чем по грудь, – приятно, а в груди растет какое-то первобытное, почти детское счастье.

– Я проплыву немного, – говорит Анна Андреевна. – А ты больше не вздумай и шага вперед делать. Не хватало еще, чтобы ты во второй раз утонул.

Вожатая ныряет, через пару секунд ее светлая голова показывается на поверхности. Взрезая слабую волну сильными гребками, Анна Андреевна быстро плывет вперед.

Я вздыхаю и поворачиваюсь к берегу. Владилен Львович уже искупался и лежит на берегу на жарком песке. Загорает, отдыхает, набирается сил перед последним марш-броском. Алиса Селезнева бултыхается в паре метрах от берега – как мне известно, наша красавица не умеет плавать. Борис и Леонид топчутся рядом, явно не зная, как им развлечь королеву и с тоской посматривая на резвящихся в море ребят.

Вдруг за моей спиной раздается крик:

– Анна Андреевна!

Голос Оли Синявиной испуганный и я сразу понимаю, в чем дело.

Резко обернувшись, вижу, как метрах в тридцати от меня светлая голова вожатой десятого отряда исчезает в волнах. Показывается на секунду, снова исчезает.

Я понимаю, что медлить нельзя ни секунды – Владилен Львович и Рэм Иванович еще даже не сообразили, что к чему. Когда сообразят, будет поздно.

Инстасамка подери! Другого выхода нет – что ж, выходи на белый свет, Серега Савин!

Резко поднырнув под набежавшую волну, я плыву к Анне, гребя настолько сильно, насколько позволяет сила моих подростковых рук.

Дальше от берега вода становится холоднее. Обжигает лицо, заливается в уши, леденит виски. Но страх за Анну Андреевну разгоняет холод, превращая мое хлипкое тело в натянутую струну. К тому же, как я давно успел заметить, Денис Матвеев только казался хиляком – на самом деле парнишка был жилистым и потенциально очень крепким, ему не хватало лишь тренировок и смелости.

Я достигаю того места, где в последний раз мелькнула голова вожатой – или, может быть, мне показалось, что достигаю.

– Анна Андреевна! – кричу что было сил. Где-то позади раздаются вопли пионеров, что-то кричит Владилен Львович, рвущийся к нам сквозь увеличившиеся волны. Однако все эти звуки доносятся до меня как сквозь вату.

Но вот я вижу светлую макушку в каких-то пяти метрах от меня. Она снова уходит под воду и на этот раз не выныривает.

Делаю несколько мощных гребков – не денискиным «собачьим» стилем, а настоящим кролем, которому когда-то в моей прошлой жизни обучил меня дядя Коля – друг моего отца, бывший моряк. Достигаю места, где была Анна Андреевна. Теперь только ждать. В кино нередко показывают, как спасатель ныряет под воду, там, в глубине, находит утопающего и вытаскивает его на поверхность. Но это – полный бред. Под водой без специального оборудования видно не больше, чем в заднице у негра. А может, и меньше.

Надежда только на то, что Анна сама сможет еще разок вынырнуть. На то, что она еще борется за жизнь. Если не борется – все кончено.

Она боролась!

Увидав светлую головку, показавшуюся из волн, я бешеным рывком кидаюсь к ней, не давая Анне исчезнуть в воде – на этот раз, скорее всего, навсегда.

Мои руки проникают ей подмышки, я забрасываю вожатую себе на спину и, отдуваясь, как паровоз, разворачиваюсь к берегу. Тут же к нам подплывает Владилен Львович. Его лицо бледно как полотно, глаза расширены.

Владилен молча хватает Анну за талию: мне тут же становится легче держаться на воде. Мы медленно плывем к пляжу, на котором носятся как угорелые, кричат и машут руками пионеры.

Наконец, мы добираемся до мелководья. Владилен как заправский спасатель Малибу поднимает вожатую и выносит ее на песок. Я спешу следом.

– Дышит? Как она? – взволнованно тарахтят ребята.

Владилен Львович кладет Анну Андреевну на спину, припадает ухом к ее губам.

– Дышит! – выкрикивает он радостно.

При этих словах внутри меня расслабляется какая-то пружинка, до того затянутая до предела. Я без сил сажусь на песок. Тут же рядом опускается кто-то.

– Ты как, Дениска?

Красивое лицо Алисы Селезневой неподдельно встревоженно.

– Вроде норм, – отзываюсь я, неотрывно глядя на Анну Андреевну.

Владилен Львович между тем запрокидывает Анне Андреевне голову назад, зажимает ей нос и явно готовится сделать вдох «рот в рот».

Но он не успевает применить это «реабилитационное мероприятие»: Анна Андреевна открывает глаза, кашляет, отстраняется от Владилена Львовича. Из ее рта на песок льется морская вода.

– Глотнула-таки, – встревоженно констатирует Рэм Иванович.

– Пустяки, – выдыхает Анна Андреевна, хотя взгляд ее все еще осоловелый. – Все… все в порядке!

Владилен Львович помогает вожатой сесть. Оля Синявина подбегает с махровым полотенцем, укутывает Анне Андреевне плечи.

– Что с тобой случилось, Анна? – недоуменно спрашивает Людмила Егоровна. – Ты же у нас в «Орленке» лучшая пловчиха.

Анна смотрит на коллегу, словно вспоминая что-то.

– Не знаю, – отвечает, наконец. – Я плыла, плыла, вдруг – бах! – в голове что-то вспыхнуло.

– Солнечный удар, – со знанием дела говорит Рэм Иванович.

Владилен Львович согласно кивает и говорит, с трудом сдерживая дрожь в голосе:

– Ну, все, все. Жива, здорова. Отдышится.

– А Дениска умеет плавать!

Вопль Кольки Ларионова ну совсем, совсем не к месту! Я уж, грешным делом, надеялся, что трагическая ситуация с Анной Андреевной как-то затмит, заретуширует свершившееся на глазах пионеров и вожатых «чудо». Эх, Колька-Колька. Вроде бы, хороший малый, единственный, по сути дела, друг в «Орленке», но порой – услужит так услужит.

– Да, Матвеев, – подхватывает Катя Бакадзе. – Ты же раньше плавал как топор! Помнишь, как мы тебя спасали?

Двадцать с лишним пар глаз смотрят на меня. Я сижу на песке в мокрых плавках, дрожа, но не от холода. Адреналин ушел, и на его место пришло осознание того, что я только что натворил.

«Серега Савин, ты идиот, – гремит в голове. – Какой же ты идиот!».

С другой стороны, мог ли я поступить иначе? Мог ли я дать соленой морской воде забрать Анну Андреевну? Конечно же, нет!

– Ребята, – хрипло говорю я, глядя почему-то на Владилена Львовича. – Тут такое дело… Того… В общем, я очень испугался за Анну Андреевну и после этого… как-то поплыл…

– Разве так бывает? – спрашивает дотошная Синявина.

– Бывает, Оля! – помощь приходит оттуда, откуда совсем не ждали – от Лиды Молкиной. – Мне моя бабушка рассказывала, она шла по берегу и увидела, как тонет ее Витенька, ну… мой папа. Она никогда в жизни к реке не подходила, а тут бросилась в воду и спасла своего сына.

Пионеры смотрят на меня, и я не могу понять, что происходит: они все поняли о попаданце Сереге Савине? Осуждают меня за не пионерскую ложь? Собираются сдать КГБ?

– Спасибо, Денис, – раздается хриплый от морской воды голос Анны Андреевны.

Владилен Львович, до того находившийся словно в прострации, встряхивает головой и тоже говорит:

– Спасибо, Денис! Ты поступил как настоящий пионер!

– УРА ДЕНИСКЕЕЕЕ! – срывая глотку, орет Колька Ларионов.

– Качай его! – раздается еще чей-то крик.

И вот я уже взлетаю в голубое небо под крики и радостный смех моих друзей-пионеров. Анна Андреевна – живая и невредимая – сидит на песке, смотрит на меня, и заразительно смеется.

Это ли не счастье?