Текст книги "Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ)"

Автор книги: Влад Винтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

– А-а, юнкоры пришли! – орет Колька, тут же получая мячом по затылку от раскрасневшейся и явно злой Кати. Похоже, команда Бакадзе-Ларионов проигрывают, а Катя не из тех, кто любит терпеть фиаско.

«Да, Колька, вряд ли от Бакадзе тебе теперь что-то перепадет», – думаю я, приветствуя Ларионова взмахом руки.

Мой орлятский приятель, похоже, и сам понимает, что его дела плохи. Ссутулившись, он идет подавать и, конечно, мажет. Катя орет на него благим матом.

Через несколько минут Владилен Львович дает свисток и объявляет Молкину и Целикова победителями. Те на радостях обнимаются. Катя и Колька присоединяются к зрителям, причем, расходятся по разные стороны толпы.

– Ну что, а теперь гвоздь программы, – кричит Владилен. – Сражение вожатых и пионеров. От вожатых – я и Анна Андреевна! От пионеров – Оля Синявина и Денис Матвеев!

Вот черт! А нельзя мне просто в сторонке постоять?

Анна Андреевна, смеясь, скидывает сарафан. Под ним оказывается раздельный купальник белого цвета. То же самое делает и Оля. У нее купальник слитный, из темно-желтой хлопчатобумажной ткани.

Я вздыхаю и, сняв сандалии, шагаю на теплый песок.

Глава 15

– Ну, что, понеслась! – кричит Владилен Львович.

Подачу вожатые «милостиво» уступают пионерам.

– Ты первый, – бросает Синявина, проходя мимо меня к сетке.

Подумав немного, снимаю футболку и отбрасываю в сторону. Мое тощее, бледное тело явно не вызывает энтузиазма у зрителей: раздается даже пара-тройка девчоночьих смешков. Да, надо мне поскорее подкачаться, надо!

Подбрасываю мяч в воздух и сильно бью. Черт! Сетка.

– 1−0 в пользу вожатых, – объявляет Генка Целиков, принявший на себя роль судьи.

– Ничего, все получится, – одобрительно бросает Оля.

Подача переходит к вожатым. Анна Андреевна, в своем раздельном купальнике похожая на фотомодель, профессионально разгоняется, подпрыгивает и вколачивает мяч в нашу площадку в метре от меня. Я даже дернуться не успеваю.

– 2−0! – сообщает Целиков. – Счет идет до одиннадцати!

Анна подает повторно. На этот раз подача у нее получается не такая сильная, но вполне точная. Мяч летит к Синявиной, та, сверкнув в воздухе загорелым стройным телом, отправляет снаряд в воздух над сеткой.

– Вау! – выдыхает импровизированная «трибуна».

– Молодца, Дениска! – аплодирует Владилен Львович.

Получилось, и правда, красиво. Еще до того, как Оля запустила «свечу», я ринулся к сетке и, подпрыгнув, мягким кистевым движением отправил мяч прямо к проведенной чьей-то босой пяткой линии. Если бы пионеры знали, что в свое время Сергей Савин был лучшим волейболистом в своем дворе, они не так сильно удивлялись бы.

– 2−1! Переход подачи!

Синявина подает сильно и точно, но Анна и Владилен разыгрывают ту же карту, что и мы с партнершей минуту назад. Анна запускает «свечу», а Владилен, взвившись в воздух словно ракета, вколачивает мяч в песок. Я прыгаю, пытаясь достать снаряд, но какое там.

– 3−1!

Владилен оказывается настоящим мастером подач: дважды он так хитро отправляет мяч на нашу половину площадки, что ни я, ни Оля ничего с этим поделать не можем.

– 5−1! Меняемся площадками! – кричит Целиков.

Зрителей, между тем, становится все больше. Я замечаю в толпе Алису Селезневу и, чувствуя неприятный холодок под ложечкой, вижу рядом с ней Анастаса. Прыщавый постепенно подбирается к красотке.

Владилен разбегается и бьет так, что хлопок похож на выстрел, а мяч летит как пушечное ядро. На этот раз я успеваю сместиться и принимаю мяч на предплечье. Не очень ловко вышло, но отскок идет точно Оле. Она на секунду зависает, не поверив, что я достану подачу, однако успевает сделать неплохой навес под сетку. Я подскакиваю, делаю вид, что буду бить, но в последний момент мягко перекладываю мяч за спину Владилена.

– Есть! – орет Колька Ларионов. Другие пионеры тоже в восторге. Алиса Селезнева даже подпрыгивает на месте, подняв руки. Могу представить, как сейчас бесится Анастас…

Счет 5−2 в пользу вожатых. Я на подаче. Момент, в общем-то, решающий.

Подбрасываю мяч в воздух и, подскочив на месте, мощно посылаю его прямо во Владилена Львовича. Вожатый не успевает сгруппироваться, совершает смешное движение, напоминающее балетное па, и падает на песок. Пионеры смеются.

–5−3! – объявляет Целиков.

Я перехватываю взгляд Анны Андреевны: в нем явно читается нечто большее, чем просто поощрение вожатой. А вот Владилен Львович больше не смеется, не шутит и не балагурит. Он серьезен и сосредоточен как шахматист, наконец, встретивший достойного соперника.

– Подавай, Матвеев! – кричит Катя Бакадзе.

Подаю. Мяч по красивой параболе летит прямо в площадку соперника, но в последнее мгновение Анна Андреевна в красивейшем прыжке успевает поднять снаряд в воздух. Владилен возвращает мяч Анне, они быстро выравнивают ситуацию и выводят вожатого на ударную позицию. Владилен мощным ударом метит в Олю и не ошибается: Синявина принимает неудачно, мяч улетает в аут.

– Ничего, Оля! – кричу я ободряюще.

Владилен хмыкает:

– Кончаем нянчиться с ними, Анна!

– Ага, давай покажем им, где раки зимуют! – смеется Анна Андреевна, поправляя лифчик.

Однако у самой Анны подача не идет: я легко принимаю, скидываю Ольге и та несильным, но точным ударом устанавливает счет 6−4.

На моей подаче мы добываем два очка, и счет становится 6−6. У нас с Синявиной впервые в партии появляется шанс выйти вперед, однако, от волнения я запарываю передачу – сетка.

– 7−6 в пользу вожатых! – кричит Генка, перекрывая шум толпы.

Мы играем уже добрые полчаса, но кажется, по-настоящему матч начинается только сейчас. Владилен и Анна действуют собранно, без шуток и смешков, а мы с Олей выкладываемся по максимуму.

Владилен берет силой, я уповаю на технику и хитрость. Вожатый высоко взмывает в блоке, нависает над сеткой как скала, я ищу бреши в его обороне. И нахожу! 7−7!

Оля подает. Эх! Аут. 8−7.

Анна Андреевна явно устала. Ее подача хоть и точная, но слабая. Синявина легко переводит мяч на меня – такой удобной свечой грех не воспользоваться. 8−8.

Вторая попытка нам выйти вперед, и снова я на подаче. Отступаю на три шага назад, высоко подбрасываю мяч. Разбег, прыжок, удар.

– Аут! – выдыхает трибуна.

– Мазила дефективный! – доносится до меня. Не узнать голос Анастаса Швабрина невозможно.

Владилен Львович выстреливает как из пушки – Синявина прыгает, но от ее руки мяч улетает в аут. 10−8.

Кажется, это все. У вожатых – матч поинт, к тому же, Владилен Львович на подаче. Трибуна все еще верит в нас и неистово скандирует:

– Пи-о-не-ры! Пи-о-не-ры!

Владилен подает на матч, и делает нам с Олей неожиданный подарок – он попадает в сетку. 10−9.

– Подавай на Анну Андреевну, – негромко говорю Синявиной. – За силой не гонись, главное – точность.

Разгоряченная, тяжело дышащая Оля кивает. Я отхожу, уверенный, что моя партнерша попадет в сетку или в аут.

Однако Синявина подает отлично. Анна с трудом принимает, Владилен мешкает у сетки, наносит удар слишком поздно и мяч, кружась, улетает в аут.

– 10−10! – орет Целиков. – Ровно! У пионеров появляется шанс на победу!

Мяч у Ольги. Она явно волнуется, вытирает тыльной стороной ладони струящийся по лбу пот. Подача. Мяч летит медленно и высоко – идеально для приема. Анна Андреевна запускает свечу, загорелое, мускулистое тело Владилена взмывает в воздух. Пушечный удар. Ну, что, все? Проиграли?

Кажется, нет! Ольга бросается вперед, падает на песок, вытягивает руки. Мяч касается ее пальцев, меняет траекторию и летит прямо на меня. Удар!

Просвистев мимо блока Анны Андреевны, мяч врезается в песок.

– Победа! – ревут пионеры.

Нас окружают. Целиков хлопает меня по плечу так, что я чуть не кашляю. Катя Бакадзе, забыв про собственный проигрыш, протягивает полотенце.

– Молодцы, ребята! Вожатых в «Звездном» еще не обыгрывали, правда, Владилен Львович?

Владилен, вытирая пот со лба, подходит к нам. Лицо серьезное, но злобы нет и в помине.

– Классно играешь, Денис. Где научился?

– Во дворе с пацанами, – отвечаю я.

– Молодец! – он протягивает руку. – Как-нибудь еще сразимся.

Жму ладонь вожатого, – крепкое, мужское рукопожатие.

– Спасибо, Владилен Львович.

Анна Андреевна, говорившая о чем-то с незнакомой мне высокой девушкой, подходит к нам.

– Ну, вы даете, юнкоры! – смеясь, говорит она. – Кто бы мог подумать! Особенно от тебя, Денис, не ожидала. Оля-то девочка спортивная.

«Ну, да, а я – тощий дистрофан», – думаю я, но отвечаю:

– Спасибо, Анна Андреевна.

Матч закончен, эйфория от победы пионеров спадает и ребята стайками тянутся в корпус – многим надо успеть принять душ до ужина.

Я нахожу свою футболку, вытряхиваю ее от пыли, надеваю на разгоряченное тело. А вот и мои сандалии! Начинаю обуваться.

– Денис!

Оборачиваюсь. Алиса Селезнева. А прямо за ее спиной маячит прыщавая рожа Швабрина.

– Ты здорово играл, – говорит Алиса.

– Спасибо, – отзываюсь я.

Застегиваю ремешок на сандалии, и поднимаюсь. Анастас глумливо улыбается, пользуясь тем, что Селезнева не видит.

Алиса явно чего-то ждет, и я знаю, чего. Листок с ее стихотворением лежит в заднем кармане моих шорт, если, конечно, он не выпал во время игры.

– Слушай, – говорю я, собираясь с мыслями. – Я тут пока был в дороге на Новороссийск, прочел твое стихотворение.

Швабрин, вытаращив на меня свои бесстыжие глаза, проводит пальцем по шее – весьма доходчивый жест. Анастас ждет, что сейчас я на корню зарублю стихотворные потуги девчонки, унижу ее, после чего наша «Сидни Суини» рухнет в его объятия.

– Правда? – вспыхивает Алиса. – А вот и зря, Денис! Я, честно, уже передумала и понимаю, что стих плох…

– Стихи вовсе не плохие, – весомо говорю я. – Более того, они очень даже неплохие.

Лицо Алисы вспыхивает таким искренним удовольствием, что мне на миг становится неловко. Кажется, ещё чуть-чуть – и она бросится меня обнимать от радости. Я ее прекрасно понимаю – человеку творческому нет ничего дороже, чем похвала его творчества. Анастас за спиной Селезневой багровеет так, что ядерное содержимое его прыщей начинает светиться.

– Правда? – выдыхает Алиса. – Ты правда так думаешь? Или просто чтобы меня не обидеть?

Я мысленно вздыхаю – до чего же предсказуемы эти начинающие поэты!

– Правда, – я достаю из кармана сложенный вчетверо листок, слегка влажный от моего пота. – Слушай, тут главное не рифма даже, хотя с рифмой у тебя порядок. Тут главное – искренность. Ты пишешь про море так, будто оно живое. Это чувствуется.

Алиса берёт листок, смотрит на свои строчки так, будто видит их впервые.

– А я думала… Мне в четырнадцатом отряде говорили, что это наивно и вообще…

– Кто говорил? – усмехаюсь я, косясь на корчащегося от злобы Анастаса. – Есенин или Пушкин?

Селезнева прыскает, по-девчоночьи прикрыв рот ладошкой. Очевидно, после похвалы Сергея Владимировича Михалкова я для Алисы – большой авторитет. Но мне и этого мало – не понимая, что за бес в меня вселился, продолжаю дразнить Швабрина.

– Слушай, – говорю я. – В газете «Салют, Орлёнок!» вроде как не только репортажи, но и стихи публикуют. Хочешь, замолвлю за тебя словечко перед Светланой Леонтьевной?

У Алисы округляются глаза.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно.

– Денис, спасибо тебе огромное! – пионерка порывисто сжимает мою руку своими теплыми, чуть влажными пальцами. – Ты даже не представляешь, как это для меня важно!

«Ага, совсем не представляю, – мрачно думаю я. – Кто тогда с восьми лет отправлял свои вирши в „Пионерку“ и „Юный техник“, кто плакал от горя, когда из редакции не приходил ответ».

– Да нет проблем, обращайся, – отвечаю, любуясь очаровательной улыбкой Алисы. Ради такой улыбки много чего можно сделать, не только взбесить Швабрина. – Хорошие стихи должны быть у всех на виду, а не пылиться в кармане у таких подозрительных типов, как я.

Алиса смеется. Анастас за ее спиной, кажется, готов кинуться на меня и загрызть.

– Ладно, – говорю я, высвобождая руку из тисков Селезневой. – Ты завтра в поход идешь с нашим отрядом?

– Ага! – кивает Алиса. – Говорят, интересно будет!

– Ну, значит, до завтра.

– До завтра, Денис!

Алиса разворачивается и идет по песку. Анастас устремляется за ней, нарочито бодрым голосом рассказывая Селезневой о своем участии в районном первенстве по толканию ядра. Они еще не доходят до кипарисовой аллеи, как Швабрин оборачивается и повторяет уже знакомый мне жест – медленно, с оттяжкой, проводит пальцем по горлу.

Последние пионеры покидают пляж, и я иду вслед за ними. Боевое настроение улетучилось, и я уже корю себя за то, что столь неосторожно взбесил Швабрина. С другой стороны, жестко подрубить крылья Алисе с ее стихами я тоже оказался не в силах – второго Белинского из меня явно не выйдет.

В холле «Звездного» прохладно и пусто: пионеры в ожидании ужина разбежались по комнатам. Поднимаюсь на этаж, вхожу в 217-ю. С облегчением замечаю, что Швабрина еще нет. Наверное, уламывает Алису на поцелуй в темных аллеях.

Колька Ларионов сидит на своем ярусе – голова мокрая, голые плечи прикрыты полотенцем. Приятель мой печален, и я, кажется, догадываюсь, почему: Катя Бакадзе все еще дуется из-за проигрыша в волейбол.

Молча подхожу к шкафчику, вынимаю полотенце, мыльницу, свежие плавки, шорты и футболку. На Кольку не смотрю – сердечные страдания каждый должен переживать сам.

В душевой – никого. Я скидываю одежду, встаю под прохладные струи, с наслаждением смываю с себя пот и пляжный песок. Хорошо-то как! Тело гудит от непривычной нагрузки, но это приятная усталость. Настоящая, живая, мужская.

Единственное, что тревожит – как бы не зашел Анастас, и я в тот момент не уронил бы мыло. Картинка в духе фильма «Голый пистолет» так живо появляется перед глазами, что я в спешке смываю пену, надеваю чистую одежду и, забрав свое барахлишко, спешу к выходу.

Анастас уже вернулся, и вернулся мрачнее тучи. Видно, не перепало ничего от Алисы. Швабрин молча собирает помывочные принадлежности и, шлепая темно-зелеными вьетнамками производства завода «Полимер» в городе Сланцы (отсюда и народное название этой обуви – сланцы), направляется в душ.

На меня Швабрин даже не взглянул. Может, успокоился парнишка, взял себя в руки, и мне не придется учить его уму-разуму, рискуя своей пионерской «карьерой».

Успокаиваюсь, беру расческу, начинаю причесываться, и тут ловлю на себе взгляд из глубины комнаты. Самвел Погосян, конечно же. Армянин отводит глаза и, насвистывая что-то под нос, начинает подбрасывать вверх мячик для пинг-понга. Эх, не к добру это, не к добру. Надо быть начеку, эти двое явно что-то замышляют.

Окончательно убеждаюсь в том, что надо мной нависла угроза, по поведению Жени Гурина, моего соседа снизу. Обыкновенно он разговорчив и доброжелателен, хотя мы с ним и близко не дружим. Сейчас Женя смотрит исподлобья, отворачивается, избегает моего взгляда. Видать, Анастас и Самвел с ним доходчиво побалакали. Ну-ну.

Колька Ларионов тоже не особо настроен общаться. Лежит на кровати, отгородившись «Тенью каравеллы» Крапивина.

– Коль, – зову я. – Ужинать идешь?

Он кладет книжку, слезает со своего яруса.

– Пошли.

Выходим из комнаты, идём по коридору. Чувствую, рыжий что-то хочет мне сказать, но ждет, когда я с ним заговорю. Я молчу, и Колька не выдерживает:

– Слушай, Денис, а зачем ты притворялся, что не умеешь играть в волейбол?

– В смысле? – удивляюсь я, и тут же понимаю, что он имеет в виду.

– Ты уже забыл, как в начале смены я тебя разбил в пух и прах? – подтверждает мою догадку приятель. – А тут вдруг такие финты выделываешь, что даже Владилена Львовича сделал.

Мы спускаемся по лестнице, и я лихорадочно соображаю, что бы такое соврать. Правду ведь не расскажешь – сорок лет жизни в другом веке, дворовый волейбол, просмотр тысяч матчей по телевизору… В результате ничего лучше старой, уже использованной ранее отмазки, мне придумать не удается.

– Понимаешь, Коль, – начинаю осторожно. – Я же утонул тогда. И после этого… ну, как будто что-то в голове щелкнуло. Я будто другим человеком стал.

Ларионов смотрит на меня с сомнением, но потом его лицо озаряется догадкой:

– А, я понял! Это как в книжках про индейцев – перед смертью человек видит всю свою жизнь, а если выживает, то становится мудрее!

– Видимо, так, – соглашаюсь с облегчением. – Давай считать, что я просто повзрослел. Не каждый же день тонешь.

Подумав немного, я добавляю, глядя на Кольку:

– Только ты, слышь, не вздумай… того…

Ларионов ржет и хлопает меня по плечу:

– Нее, чем тонуть, как ты, я лучше без волейбола обойдусь.

Глава 16

Мы входим в столовую. Столы уже накрыты – сегодня здесь дежурит третий отряд. Народу пока мало, но минут через двадцать пионеры подтянутся.

Колька замечает Катю Бакадзе, которая в одиночестве хлебает суп харчо. Ларионов направляется к своей зазнобе, я же следую на свое место в конце стола. Толстушки еще нет, и я надеюсь в тишине и покое отдать должное мастерству орлятских поваров. К тому же, после волейбола есть хочется зверски.

Первым делом – суп харчо. Наливаю половником тарелку до голубой каемки. Горячий! Беру кусок бородинского хлеба, ложку и начинаю есть.

Ммм! Кто-нибудь мне скажет, как так получилось, что в советском пионерлагере в 1974 году подают суп в сто раз вкуснее, чем в самом лучшем ресторане Москвы в 2026 году? Да что там Москвы! Я и в Париже не ел лучше, и в Бангкоке, и даже в столь любимых многими моими бывшими современниками США.

Да, в Америке довелось однажды побывать. Моей жене вручили так называемый Порнооскар, пришлось ее сопровождать. Побывали в Нью-Йорке и в Лос-Анджелесе, где как раз и состоялась церемония награждения.

В «Городе ангелов» по незнанию забрели с Ангелиной в черный район. Приземистые такие домики, больше похожие на вагоны или снятые с грузовиков будки. И вокруг трутся эти, ну, как их там называют, афроамериканцы. Жарища, пыль, как в Африке. И ребятки темнокожие сидят на покрышках или стоят, прислонившись к стенам «будок». Курят, жуют что-то, нюхают. Рядом с мазафакерами – их телки. Толстенные бабищи с выпученными глазами. Но одна была ничего так девка, довольно стройная в короткой юбчонке, мало что скрывающей. Пышная прическа, розовая футболка с надписью по-английски: «Нэнси».

Один из пацанов приметил мой взгляд на девицу и кричит:

– Yo, Snowball! Wanna trade chicks? («Йоу, снежок! Не хочешь махнуться телками?»). (англ.).

Геля, которая английский так и не выучила, шепчет мне на ухо:

– Что, что он сказал?

– Ничего, – отвечаю, сжимая в кармане выкидной нож. Хороший такое ножичек, авторская работа, у одного русского мастера заказал. На деревянной рукоятке попросил вырезать звездолеты.

Так вот, сжимаю я этот нож со звездолетами, а сам жену за руку тащу к выходу из тупичка. К счастью, мазафакеры только поржали, а темнокожая красотка «Нэнси» еще и крикнула вдогонку:

– Call me, handsome! I’ll blow you for 20 bucks! («Позвони мне, милый! Отсосу за двадцать баксов!»).

Я порадовался, что Геля оказалась настолько неспособной к изучению иностранных языков…

В общем, в штатах меня потрясло несоответствие ожиданий, почерпнутых из голливудских фильмов, и суровой реальности. Бомжи, наркоманы, запах мочи… Впрочем, не будем об этом думать за столом.

Уплетая суп харчо, я мысленно пытаюсь восстановить его рецепт. На мой взгляд, получается довольно точно: говядина, рис, картошка, лук, чеснок, немного томатной пасты, соль, перец, лавровый лист, хмели-сунели. Все просто, но как же вкусно!

Что ж, теперь – второе. Ужинать так ужинать. Набираю тарелку гречки, добавляю из соусника подливку, кладу на гречку большую котлету. Пока я разбирался с первым блюдом, за столом собрался весь десятый отряд. Слева от меня, как всегда, взгромоздилась Зоя Говорова, напротив сидят Оля Синявина и Катя Бакадзе.

– Дениска, – вдруг громко говорит Зоя. – Вот смотрю я на тебя и поражаюсь.

Ложки тут же перестают стучать, знакомые лица ребят оборачиваются к нам с Говоровой.

– И чему ты поражаешься? – тревожно спрашиваю я.

– Ты так много ешь, но при этом такой тощий. Почему так?

Ого! Мне показалось, или это скрытая издевка? Дескать, ты из нищей семьи, и здесь, в «Орленке», набрасываешься на еду, как голодающий с Поволжья. Толстуха, видать, затаила на меня злобу за то, что ее отшил.

Я смотрю на Олю Синявину, и понимаю, что та восприняла слова Говоровой именно так, как я подумал: бедняга, только в «Орленке» досыта наелся. Если бы я был не Серегой Савиным из 21 века, а худеньким парнишкой Дениской Матвеевым, мои уши наверняка бы уже запылали, как красные флаги: для пацана такие вещи унизительны.

– Знаешь, Зоя, – медленно говорю я, нарочито отправляя в рот кусок котлеты. – у меня просто обмен веществ, или, по-научному, метаболизм хороший. Я могу есть сколько угодно, и при этом не заплываю жиром.

Толстое лицо Говоровой багровеет, а за столом раздаются смешки. Синявина с трудом сдерживается, чтобы не прыснуть. В какой-то мере мне жалко Зою, но она получила по заслугам.

«Вечерний огонек» десятого отряда посвящен предстоящему походу.

– Итак, товарищи, – официально начинает Владилен Львович. – Завтра мы с вами, а также с нашими уважаемыми коллегами из четырнадцатого отряда, отравляемся в незабываемый однодневный поход на гору Пляхо. Ночевать будем в палаточном приюте «Звездный».

– Как Пляхо? – возмущается Гоша Караскин, невысокий худенький блондинчик в очках. – Я думал, мы пойдем на Индюка!

– Индюк – это слишком сложная для вас гора, ее покорим в следующим раз, – строго говорит вожатый. – И прошу тебя, Гоша, меня не перебивать. Пляхо – маршрут серьезный, уж поверьте мне, и, я буду очень удивлен, если никто из вас на полпути не начнет канючить и проситься обратно.

Пионеры смеются, но как-то не очень уверенно. Владилен Львович коротко рассказывает о безопасности и правилах поведения, которые в общих чертах сводятся к следующему – отходить от группы категорически запрещено.

– А снаряжение? – спрашивает все тот же Гоша. Ему отвечает Анна Андреевна:

– Снаряжение и провизию всем участникам похода выдадут завтра утром. На этом все, ребята. Идите по своим комнатам и хорошенько отдохните, завтра нам всем предстоит тяжелый день.

С «вечернего огонька» Анна, надевшая сегодня короткие синие шортики, уходит под руку с Владиленом. Я, сидя на диванчике рядом с Колькой, смотрю вожатым вслед. Перед тем, как выйти за стеклянную дверь, Анна оборачивается, находит меня глазами. Так и знал, что обернется.

– Везет тебе, – шепчет Колька. – И Синявина на тебя заглядывается, и Алиса, и Анька.

– Не называй вожатую Анькой, – нравоучительно говорю я. – И на тебя тоже будут заглядываться.

Он лыбится и толкает меня в плечо. Встаем, коротко прощаемся с членами нашего отряда и отправляемся по лестнице на третий этаж, в свою родную комнату 217.

Как там сказала «Анька»? «Хорошенько отдохните»? Ох, чувствую я, устроят мне нынче ночью Швабрин и Погосян хорошенький отдых!

В 217-ой, дождавшись своей очереди к рукомойнику, быстро чищу зубы, умываюсь и залезаю на свой ярус. Гурина еще нет, видимо, задержался на «вечернем огоньке» своего отряда. Зато Анастас и Самвел тут как тут, но ведут себя смирно. Оба лежат в своих постелях. Швабрин грызет добытое где-то яблоко, Погосян читает журнал на армянском языке. Надо же, какая идиллическая картина! И на меня не смотрят, будто и не существует в этом мире Дениски Матвеева.

Что ж, будем надеяться, ночь пройдет спокойно. Переворачиваюсь на спину и, закинув руки за голову, смотрю в белоснежный потолок. Ребята внизу включают воду, стучат подошвами шлепанцев, смеются. Колька Ларионов принимается пересказывать Лене Рыльцову и Сереге Зябликову крапивинскую «Тень каравеллы». И безбожно привирает при этом!

– Владик влюбляется в соседнюю девочку Майку и мечтает прокатить ее на самодельном деревянном самокате. Чтобы доделать самокат, он крадет на базаре подшипник, – бубнит Колька.

– Ну, так он «чпок-чпок» Майке сделал? – слышится глумливый голос Анастаса.

Большинство ребят в комнате ржут. Колька обиженно продолжает:

– Да нет же! Там о другом! Соседский мальчик Толька выслеживает Владика и забирает спрятанный подшипник. Теперь Владик не сможет прокатить Майку на самокате.

Рассказывает Колька на редкость неинтересно. Постепенно его бубнеж как бы отдаляется от меня, а затем, и вовсе, затихает.

Зато я вижу другого Владика – Владика Касторнова, моего дружка из «лихих 90-х». С Владиком мы познакомились в седьмом классе, он перевелся из другой школы. Поначалу Касторнов показался эдаким московским мажором, но после того как Владик помог мне отмахаться от двух школьных хулиганов-чеченцев, мы сдружились.

– Сегодня на Арбатской покатаюсь, – говорит Владик. – Не хочешь со мной?

Владик – один из первых московских зацеперов, он забирается на вагоны поездов в метро и мчится по тоннелю, получая заряд адреналина. Я всегда считал это его увлечение полной лажей, и убеждал друга прекратить. Но Касторнов только смеялся.

Но вот сейчас на предложение Владика я неожиданно отвечаю согласием.

– А что, погнали!

И вот мы уже в метро, на крыше, в темном тоннеле. Вагон качается, Владик орет от радости:

«Йохууу! Ну как, круто, Серё…».

Но мое имя Владику не суждено договорить. На моих глазах голова Касторнова разлетается на куски, мозги и кости летят в темноту тоннеля, что-то попадает и на меня.

Поезд рвется вперед, и я, замерев от ужаса, вижу бетонный выступ в тоннеле, и он все ближе, ближе. Мне хочется кричать, но крик застрял в горле, и я издаю только сиплые хрипы. Сейчас бетон размажет мою голову, как голову Владика! Вагон качается, качается бешено. Черт возьми, разве вагоны поездов метро должны так качаться?

– Ага, проснулся говноед! – слышу торжествующий крик.

Вместо тоннеля метро и крыши вагона, я вижу на расстоянии вытянутой руки от себя перекошенную от ненависти физиономию Анастаса Швабрина. Смотрю в другую сторону – Погосян. Кровать подо мной ходит ходуном и я, наконец-то оклемавшись со сна, понимаю, что эти двое раскачивают двухэтажную койку и вот-вот скинут меня на пол.

Изо всех сил вцепляюсь руками в боковины кровати.

– Качай! – орет Швабрин.

Следующий толчок такой сильный, что мои пальцы не выдерживают, разжимаются, и я лечу на пол. В воздухе успеваю сгруппироваться, больно ударяюсь локтями и коленями, но хотя бы голова не пострадала. Тут же вскакиваю на ноги и оказываюсь прямо перед Анастасом. За его спиной маячит одетый в одни трусы Женя Гурин. Вид у моего соседа испуганный и извиняющийся, и я его прекрасно понимаю.

Испуганными выглядят и все остальные обитатели комнаты 217: ребята проснулись и молча таращатся на меня и Швабрина со своих коек.

– Анастас, ты чего? – произношу это слабым, ноющим голосом, но внутри я сконцентрирован до предела.

– А вот сейчас узнаешь, чего, – злобно рычит Швабрин, наступая на меня. Он даже не удосужился принять боевую стойку: просто собирается избить пацана, который намного меньше, легче и слабее его.

Шаг за шагом отступаю к окну. Анастас прет на меня, похожий в полутьме на маньяка из фильма ужасов: его прыщавая физиономия напоминает маску.

– Утя, утя, – глумливо подзывает Швабрин. – Все равно же никуда не денешься, дефективный.

На самом деле, он прав: деваться мне некуда. И что тощий мальчишка может сделать против почти двухметрового бугая, к тому же, толкателя ядра?

«Главное не сила, главное – точность», – говорил мой тренер по боксу. Но говорить легче, чем самому оказаться в такой ситуации.

– Самвел, заходи сзади, – говорит Анастас.

Я, испугавшись, начинаю оборачиваться, но, еще до того как моя голова повернулась, понимаю: это был отвлекающий маневр. Мгновенно переключаю фокус своего внимания обратно на Анастаса – и как нельзя вовремя. Швабрин бросается на меня как медведь. Если бы не инстинкт боксера, выработанный за годы в ринге, я попал бы в объятия Анастаса как кур в ощип. И хрен знает, что этот дебил стал бы со мной делать.

Делаю шажок в сторону, и взбешенная туша, лишившаяся на какой-то миг управления, проносится мимо меня. Уклонение – это основа, а дальше – дело техники. Собрав все силы, что есть в хлипком теле Дениса Матвеева, я наношу великолепнейший, филигранной точности апперкот в челюсть Швабрина.

Издав звук, который иначе чем всхрюком я и назвать не могу, Анастас валится на пол лицом вниз в промежуток между металлическими двухэтажными кроватями. Я стою над ним словно Давид над телом Голиафа.

Пацаны, до того молчавшие как мышки, издают радостный вопль. Орут все, но громче других – Колька Ларионов.

– Ну ты даешь, Дениска! Как ты ему врезал!

Однако праздновать победу пока рано. Я поворачиваюсь к Погосяну. Его крючконосая физиономия бледна до такой степени, что буквально светится в полутьме.

– Самвел, – спокойным голосом говорю я. – Не надо, чувак. Это не твоя битва.

Погосян держит руки у лица, хлопая глазами. Но вот он опускает кулаки и, шмыгнув носом, говорит:

– Ты зачэм Анастаса избил? Что с ним?

– Вот сейчас и проверим, – говорю я.

Ребята спрыгивают с кроватей, окружают меня и поверженного «Голиафа». Анастас лежит ничком, не шевелится, и у меня возникает острое желание пощупать у него пульс. Но испугаться по-настоящему – убил хлопца! – я не успеваю. Швабрин мычит и садится на пол, обхватив голову руками.

– Что это было? – спрашивает, осоловело оглядываясь. При взгляде на меня в глазах Анастаса появляется явный страх.

– Дениска тебя в нокаут отправил, прям как Василий Соломин, – радостно сообщает Колька Ларионов.

– Да, грамотно он тебя обработал, – поддакивает Женя Гурин.

Надо же как в 217-ой комнате все осмелели!

Швабрин с трудом поднимается на ноги и, покачиваясь, плетется к своей постели. Падает ничком на матрас. Сегодня ночью от него точно можно не ждать сюрпризов.

Ребята, горячо обсудив случившееся, возвращаются по своим кроватям. Постепенно в комнате воцаряется тишина, нарушаемая лишь сопением спящих пионеров.

Я лежу на своей койке, смотрю в потолок. Адреналин медленно уходит из крови, и мне становится не по себе. Нокаутировать человека – даже такого мудака, как Швабрин – вещь не самая приятная. Тем более, я не знаю, какие меня ждут последствия. Ясно, если руководство лагеря узнает о драке, то по головке меня не погладят. Могут сказать: драка – это не по-пионерски, ты должен был найти словесные методы воздействия на товарища. Разнос на линейке устроят. А то и в школу напишут о моем плохом поведении.

С другой стороны – могло быть хуже. Намного хуже. Швабрин явно был настроен порвать меня как тузик грелку.

Ворочаюсь с боку на бок. Пружины матраса жалобно поскрипывают. Не хватало еще, чтобы сосед снизу подумал, что я рукоблудничаю. Прислушиваюсь. Сопение Гурина размеренное и спокойное – везет ему, спит без задних ног.

До меня доносится дыхание Швабрина. Оно неровное, с какими-то всхлипами. Кажется, до толкателя ядра начало доходить, что его, двухметрового шкафа, уделал тощий «дефективный». Для самолюбия это удар похлеще моего апперкота. И это тоже повод для беспокойства. Наезжать открыто Анастас, скорее всего, больше не будет, однако, скрытая месть гораздо опаснее открытых атак.