Текст книги "Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ)"

Автор книги: Влад Винтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Хорошо, к тому моменту наши с Гелей отношения охладели и все стремительно катилось к разводу. Так что мне и не особо было жалко погубленной идиотской модой красоты.

Внезапно Анна открывает глаза. Не мигая, смотрит на меня. Кончики ее губ медленно ползут вверх. Вожатая улыбается и, легко поднявшись с места, направляется прямо ко мне.

Я сижу ни жив ни мертв, сердце колотится так, будто готово провалиться в прочные сандалии «Скороход» из темной кожи. Она все поняла, и сейчас меня ждет жесткий нагоняй. Вот так попал ты, Дениска Матвеев!

Анна Андреевна подходит, и, ухватившись за подлокотник, смотрит мне прямо в глаза. Я вжимаюсь в кресло, не в силах отвести взгляд.

– Денис, а ведь я все давно поняла, – будничным тоном говорит она.

– Матвеев! Денис!

Открываю глаза. Вижу Синявину. Бросаю взгляд на Анну Андреевну – она как ни в чем ни бывало спит на своем месте.

– Ты чего стонешь как тюлень? – спрашивает Оля.

– Я? – протираю глаза.

– Ну, не я же! – пожимает плечами Синявина.

Смотрю на свою попутчицу и, неловко улыбаясь, выдавливаю из себя:

– Да, так, приснилось, как я охотился на тюленей в Арктике. С Андреем Некрасовым, автором «Капитана Врунгеля».

Оля хмыкает и достает свой блокнот.

Глава 13

Пока я спал, мы добрались до Лермонтово. За окном – сумерки, ветви деревьев нависают над дорогой, как щупальца фантастических существ.

– Который час?

Оля смотрит на часы:

– Восемь ровно.

Автобус сбавляет скорость и подъезжает к автовокзалу, у которого мы останавливались утром. Сейчас здесь пустынно, лишь фонарь освещает скамейку, на которой сидела бабуля, угостившая меня яблоком.

Водитель тормозит и, оглянувшись, сообщает:

– Остановка – десять минут. Всё делаем по-быстрому.

Воздух на улице густой, насыщенный морской влагой.

– Бррр! – поеживается Синявина. – Как свежо!

На руках у нее явственно проступает гусиная кожа.

Пионеры под бдительным присмотром вожатых спешат в здание вокзала. Разговорчиков, пересмешек практически нет – все устали, все хотят поскорее домой. В «Орленок».

Дождавшись своей очереди в мужской туалет, делаю свои дела и спешу в автобус, не дожидаясь Ольги: уж очень прохладно на улице.

Сажусь у окна. Приходит Синявина, плюхается на место рядом.

– Как есть охота, – говорит по-простому.

Тут она права. Молодое тело требует еды, но не похоже, чтобы в автобусе был запланирован еще один перекус. Теперь уже до «Орленка», а там наверняка покормят – не оставлять же скитальцев без ужина.

Возвращаются вожатые. По головам пересчитывают «орлят» – все на месте.

Автобус выруливает от вокзала, выезжает на трассу. Водитель дает по газам, и Лермонтово быстро остается позади.

Уличная прохлада начисто отбила сон. Пионеры разговаривают, смеются.

– Ребята, запевай, веселей доедем! – подает голос костлявая вожатая из «Стремительного», и тут же начинает неожиданно приятным голосом:

Видно, нечего нам больше скрывать,

Всё нам вспомнится на Страшном суде.

Эта ночь легла, как тот перева—а—ал,

За которым – исполненье надежд.

Пионеры, и сидящая рядом со мной Синявина в том числе, с удовольствием подхватывают. Я певцом был никаким – голос слабый, медведь на ухе потоптался знатно, – поэтому в общий хор не включаюсь, хотя и песню прекрасно знаю – это Юрий Визбор, «Осенние дожди». Написана в 1970-ом, а значит, сейчас пользуется наивысшей популярностью.

– Ты чего, – шипит Оля, толкая меня в бок. – Пой!

Ну, ок. Потом только не жалуйтесь.

Видно, прожитое – прожито зря,

Но не в этом, понимаешь ли, соль.

Видишь, падают дожди октября,

Видишь, старый дом стоит средь лесов.

Мы затопим в доме печь, в доме печь,

Мы гитару позовём со стены,

Всё, что было, мы не будем беречь,

Ведь за нами все мосты сожжены,

Все мосты, все перекрёстки дорог,

Все прошёптанные тайны в ночи.

Каждый сделал всё, что мог, всё, что мог, –

Но об этом помолчим, помолчим.

И луна войдёт оплывшей свечой,

Стукнет ставня на ветру, на ветру.

О, как я тебя люблю горячо –

Годы это не сотрут, не сотрут.

Мы оставшихся друзей позовём,

Мы набьём картошкой старый рюкзак.

Люди спросят: «Что за шум, что за гром?»

Мы ответим: «Ничего, просто так!».

Просто нечего нам больше скрывать,

Всё нам вспомнится на Страшном суде.

Эта ночь легла, как тот перевал,

За которым – исполненье надежд.

Видно, прожитое – прожито зря,

Но не в этом, понимаешь ли, соль.

Видишь, падают дожди октября,

Видишь, старый дом стоит средь лесов.

Водитель улыбается, глядя на нас в зеркало. Голос Дениса Матвеева оказался приятным и чистым, – прекрасный певческий голос, разве что немного громкости добавить. И мои теперешние уши явно не пострадали от тяжелых лап медведя – мотив я улавливаю на ура.

Синявина, кстати, не удивлена моему открывшемуся таланту – очевидно, Денис уже пел песни в кругу пионеров. Что ж, одним талантом больше. Глядишь, и пригодится.

Автобус замедляет ход. В окне появляется знакомая въездная площадь, памятник «Костёр». «Орленок»! Вот мы и дома.

Первым делом «Икарус» останавливается у лагеря «Стремительный». Ребята, познакомившиеся за время дороги, прощаются, машут руками. Мне махать некому – весь день я провел с Синявиной.

Петляя по зеленым дорожкам «Орленка», водитель постепенно высаживает почти всех пассажиров. В конце концов, с салоне остаемся только я, Оля и Анна Андреевна. Но и нам время выходить.

– «Звездный», – сообщает водитель. – Конечная.

Прощаемся с шофером – хороший мужик, основательный, советский такой – и друг за другом выходим из салона. С моря дует холодный ветер, кипарисы у входа в лагерь тревожно покачиваются.

– Брр! Холодно-то как! – поеживается Анна Андреевна. – Давайте скорее.

Поднимаемся по ступенькам, входим в здание. В холле – тихо и пусто, но в столовой горит свет.

– Идемте, – бросает вожатая.

Мы направляемся в столовку. Как только оказываемся в пустом зале, в ноздри мне ударяет запах еды. Голова начинает слегка кружиться, и я понимаю, насколько же я голоден. Как говорится, лошадь бы съел. Уверен, Оля и Анна Андреевна – тоже.

– Наконец-то! – спешит нам навстречу полная женщина в белом переднике и в колпаке. Александра Юрьевна, один из поваров «Звездного».

– Чего ж вы так долго-то, – бурчит она. – Жду вас, жду.

– Дорога не близкая, Александра Юрьевна, – отвечает Анна Андреевна. – Осталось нам хоть что-нибудь на ужин?

– Да наскребу чего-нить по сусекам, – отзывается повариха.

Александра Юрьевна отправляется к окошку и начинает подавать нам тарелки. Значит, на ужин у нас будут макароны по-флотски с поджаристой мясной крошкой и с густой подливой, а также чай с лимоном. Неплохо!

Все втроем присаживаемся к ближайшему столу и без долгих церемоний приступаем к еде. После долгого и утомительного путешествия обычная, казалось бы, пища кажется невероятно вкусной и уютной.

Отправляю в рот ложку за ложкой, запиваю сладким чаем. Хорошо!

Ложка бьется по дну тарелки.

– Добавки кто будет? – подает голос Александра Юрьевна.

Молча поднимаюсь и иду к окошку – мне нужна еще одна порция.

Оля и Анна Андреевна также не удерживаются от соблазна взять добавку. Первой поздний ужин заканчивает Синявина. Относит посуду, возвращается к столу.

– Матвеев, тогда завтра в библиотеке встречаемся?

– Угу.

– Сразу после завтрака, ладно?

– Ладно.

Синявина кивает мне и поворачивается к вожатой.

– До завтра, Анна Андреевна.

– Спокойной ночи, Ольга, – запив макароны чаем, отвечает Анна.

Встряхнув копной светлых волос, Синявина шагает к выходу из столовки. Я и вожатая остаемся за столом одни в огромном пустом помещении. Ну, если не считать повариху в окошке, конечно.

Допиваем чай почти одновременно с Анной Андреевной. Вместе относим посуду Александре Юрьевне. Вместе выходим из столовки в холл. Вожатая и пионер. Сердце мое начинает бешено колотиться.

– Что ж, пока, Денис, – говорит Анна Андреевна, не глядя на меня. – Мне в Дом вожатых.

– До завтра, Анна… Андреевна, – голос мой, такой звонкий при пении в автобусе, чего-то охрип.

Она обхватывает плечи руками, заранее опасаясь ночного холода и упруго шагает к выходу из лагеря.

Я направляюсь было к лестнице, но четкое осознание – вот он, твой шанс, Серега! – заставляет меня остановиться.

– Анна Андреевна!

Она замирает, смотрит на меня через плечо.

– Да?

– Анна Андреевна, разрешите мне… вас… проводить, – удивляясь собственной неуверенности, мямлю я.

На секунду в глазах вожатой я четко вижу то же желание, что обуревает меня. Но эта вспышка тут же гаснет.

– Не нужно, Матвеев, – на ее красивых, ждущих поцелуя губах появляется легкая усмешка. – Сама дойду. Спокойной ночи.

Она открывает стеклянную дверь и исчезает в темноте.

Вздохнув, я иду к лестнице.

В комнате 217 – тишина. Лишь слышно сопение спящих ребят. Понятно, устали пионеры пахать на приусадебном участке.

Быстро раздеваюсь и, стараясь не разбудить спящего внизу соседа Гурина, забираюсь на второй ярус. Постель прохладная, но быстро согревается. Мне становится очень уютно и радостно на душе. Закидываю руки за голову и начинаю думать о той большой и интересной жизни, которую мне предстоит прожить. Прожить во второй раз. Добиться всего, чего я пожелаю, при этом, не совершая ошибок. Мечта, ставшая явью.

– Дениска! – раздается приглушенный шепот.

Колька Ларионов сидит на постели и таращится на меня. В свете луны он похож на привидение.

– Чего тебе?

– Как съездили? – спрашивает он.

– Идеально, – отвечаю.

Колька шмыгает носом и трагическим шепотом начинает вещать о тяготах огородной повинности:

– Ты даже не представляешь, Дениска, что это был за ад! Солнце печет, земля твердая, как камень. Владилен Львович орет: «Копайте глубже! Удобряйте лучше!». Я думал, там засохну, как тот веник в углу, – тут голос его становится довольным. – Катя тоже устала. Но она такая красивая была даже с лопатой. Зыко работала! А ты как? Закадрил Синявину?

– Эй вы, – раздается снизу голос Гурина. – Хорош трепаться, спите уже.

И то верно, не хватало еще Анастаса разбудить.

Ларионов замолкает и опускает голову на подушку. Через пару минут с его стороны доносится довольное храпение. Физический труд явно пошел Кольке на пользу.

Я переворачиваюсь на бок и, вспомнив как Анна Андреевна присела ко мне на колени в автобусе – пусть и во сне, – засыпаю.

Утром, как обычно, меня будит звук горна и зычный голос «Пионеры, подъем!» в коридоре. Открываю глаза. По белому потолку скачут солнечные зайцы, в приоткрытую форточку рвется насыщенный морской влагой воздух. Лето, «Орленок», море! Разве здесь можно быть несчастным?

Ощущая бодрость в прекрасно отдохнувшем теле, слезаю с кровати и первым добираюсь до рукомойника. Ребята просыпаются медленно. Продирают глаза, что-то бормочут себе под нос. Кто-то, и вовсе, еще дрыхнет – горна ему было мало. Ничего, сейчас придет кто-то из вожатых и начнет будить сонь вручную.

Выдавливаю на зубную щетку немного пасты «Пчелка». Только подношу щетку ко рту, как мне на плечо ложится тяжелая рука. Оборачиваюсь, уже зная, кого увижу.

– Привет, Анастас!

– Ну что, ты с ней поговорил? – цедит Швабрин сквозь зубы.

Я сразу понимаю, что он об Алисе Селезневой. Неторопливо заканчиваю чистить зубы. Споласкиваю рот. Вытираю лицо полотенцем. Только после этого поворачиваюсь к нему.

Анастас выше меня на голову, шире в плечах, а руки толкателя ядра напоминают бревна.

В комнате 217 повисает тишина. Даже те, кто еще дрых, внезапно просыпаются и таращатся на нас. Колька Ларионов бледнеет так, что веснушки на его лице кажутся темными пятнами на белой простыне.

Швабрин скашивает глаза в сторону и замечает – у проснувшихся ребят ушки-то на макушке.

– Потом побалакаем, – бросает Анастас и, отстранив меня плечом, приступает к умыванию.

Я быстро одеваюсь и выхожу из комнаты: нет ни малейшего желания лицезреть прыщавую физиономию Швабрина. Не спеша иду по коридору. По расписанию у нас через двадцать минут – зарядка, затем завтрак.

Меня догоняют Колька Ларионов и Сережа Зябликов.

– Чего он к тебе прицепился как банный лист? – бубнит Сережа, глядя искоса на меня.

Ничего себе! Похоже, Зябликов, хоть и очень аккуратно, выказывает недовольство диктатурой Швабрина в комнате 217. Неужели, пока я был в Новороссийске, что-то случилось?

– Если бы знать, – отвечаю со вздохом, вспоминая скованную купальником грудь Алисы Селезневой.

– Да он с первого дня Дениску невзлюбил, – сообщает Колька, настороженно озираясь. – «Дефективный» да «дефективный». Завидует, наверное.

Вот Ларионову точно не стоит лезть в это дело. Кто-нибудь услышит, донесет Анастасу – кто за Кольку встанет? Разве что я…

Мы спускаемся в холл. Здесь уже полно народу: пацаны, девчонки. Разноцветные майки, шорты. Смешки, разговоры. Все готовятся к зарядке.

Озираюсь. Ни Алисы, ни Оли, ни Кати Бакадзе не видать. Только красивая армяночка, знакомая Самвела Погосяна стоит с подружками. Замечаю, что взгляд черноглазки нет-нет да и метнется на меня. Интересно, как ее зовут?

– Пойдемте на улицу, – предлагает Колька. – Там подождем.

Сергей кивает. Через стеклянную дверь выходим на бетонное крыльцо, спускаемся вниз по ступенькам и движемся по кипарисовой аллее к пляжу. Там обычно и проходит зарядка.

Зябликов вдыхает морской воздух полной грудью.

– Эх, благодать-то какая, – говорит он прямо как деревенский мужичок.

– Ты впервые увидел море? – не удерживаюсь я.

– Само собой, – усмехается Сергей. – Откуда в моем колхозе море? А ты?

– Я тоже впервые, – предпочитаю соврать я.

– А я видел, – подает голос Колька. – В Ленинград с родителями ездили.

Мы идем к пляжу, треплясь о всякой подростковой ерунде. На мгновение я ловлю себя на мысли, что мне вполне комфортно общаться с этими ребятами, я больше не впадаю в ступор, думая, что ответить и как себя вести. Приспосабливаюсь, однако.

Зябликов рассказывает о своем колхозе, о районной газете «Путь Ленина», напечатавшей его статью про комбайнеров. Парень явно толковый, работящий и основательный.

– Три дефективных мушкетера, – раздается за нашими спинами.

Нас обгоняют ржущие как кони Анастас и Самвел. С ними еще два каких-то армянина. Сережка как-то сжимается, от его недавней «смелости» не остается и следа. Я понимаю, что со Швабриным мне рано или поздно придется разбираться самому.

Все больше пионеров обгоняют нас, стремясь к пляжу на зарядку.

– Пойдемте скорее, – говорит Колька. – А то вон уже физрук топает.

Мы ускоряем шаг, и через минуту оказываемся на пляже.

Раздается громкий свист, затем крик Анатолия Васильевича:

– Пионеры, стройсь! Начинаем с махов руками!

Зарядку я, как обычно, делаю с полной отдачей. Мое новое тело нуждается в как можно большей нагрузке, потому что оставаться Дениской-хиляком я долго не собираюсь. Жаль, что в «Орленке» нет возможности заниматься с боксерской грушей или хотя бы с гирей. Но что есть – то есть. Приседания, отжимания, выпады я выполняю усерднее, чем демонстрирующий упражнения физрук.

– Молодцы, пионеры! – кричит Анатолий Васильевич. – Зарядка окончена! Всем разойтись!

Разгоряченные, веселые и проголодавшиеся ребята тянутся к корпусу.

– Матвеев!

Оборачиваюсь. Синявина, конечно. В коротких шортах и обтягивающей оранжевой футболке смотрится Оля сногсшибательно. Спортивные тканевые тапочки она сняла и держит в руке – загорелые узкие ступни утопают в песке.

– Привет, – говорит она, сдувая свалившуюся на глаза светлую прядку волос. – Не забыл о наших планах?

– Не забыл, – отвечаю. – С тобой забудешь.

Синявина смеется, показывая белоснежные ровные зубы. Мы сходим с пляжа на асфальт. Оля садится на корточки и быстро надевает тапочки. Я стою рядом, дожидаясь «коллегу».

– Ну, идем.

Только мы начинаем движение к корпусу, как нас догоняют Катя Бакадзе и Лида Молкина – рыжеволосая, курносая девушка с двумя косичками, торчащими параллельно земле. Настоящая Пеппи Длинныйчулок.

– Оля! – восклицает Катя. – Ты так и не рассказала, как в Новороссийск съездила! Расскажешь?

– Да, да, расскажи! – хлопает в ладоши Молкина.

Подруги хватают Синявину под руки и увлекают вперед по кипарисовой аллее.

Не спеша иду в столовую. Стол десятого отряда почти пустой. Сажусь на привычное место рядом с Зоей Говоровой. Сегодня на завтрак пшеничная каша на молоке, омлет и какао. Недурно.

– Привет, – пережевывая кашу, здоровается Зоя.

Я молча киваю, принимаясь за еду.

– Как было в Новороссийске? – не унимается она.

Вот ведь дался им этот Новороссийск!

– Нормально было, – пожимаю плечами. – Город как город.

Я вижу, что она хочет продолжения беседы, поэтому спешу поумерить ее пыл:

– Знаешь, Зоя, мой дедушка говорил интересную фразу: «Когда я ем, я глух и нем».

Лицо Говоровой покрывается красными пятнами, и она замолкает. Вот и хорошо. Хоть поесть-то я могу в спокойной обстановке?

Глава 14

Доедаю омлет, допиваю какао. Kaкао имеет насыщенный шоколадный вкус и запах, не то что тот пальмовомасляной суррогат, который будут продавать в магазинах через полвека. Зоя Говорова сидит насупившись, демонстративно скрипит ложкой по тарелке – мстит, действует на нервы. Ну и пусть. Мне сейчас не до светских бесед с толстой рассерженной девочкой. Я понимаю Говорову – не часто удается поговорить с мальчиком, похожим на юного Брэда Питта. Более того, мне жалко ее, однако благотворительность не входит в мои планы.

Покончив с завтраком, выхожу из столовой. И тут же вижу Синявину. Она сидит на диванчике в холле. Успела приодеться после зарядки – белая блузка, синяя юбка, не скрывающая изумительно стройные ножки. В руках вездесущий блокнот.

Подхожу, она поднимается мне навстречу.

– А ты что же, завтракать не пойдешь? – спрашиваю с удивлением.

Она отрицательно качает головой:

– Не хочется.

Ясно. Наша будущая звезда журналистики переволновалась.

– Ну что ж, тогда пойдем, – говорю я.

Мы направляемся к лестнице. Синявина и здесь стремится быть впереди мальчишки, то есть меня – упруго шагает через две ступеньки. Глядя на ее спортивные бедра и обтянутую хлопковой тканью пятую точку, я думаю о том, как правильно пионерия воспитывала девочек – в духе здорового соперничества, желания быть первой и достигать тех же высот, что и сильный пол. Отсюда и Терешкова, и Фурцева, и Мухина.

Библиотека, похоже, только открылась. «Фрекен Бок» вытирает несуществующую пыль с глянцевых листьев фикуса, напевая что-то себе под нос.

– Здравствуйте, Лариса Викторовна, – громко здоровается Оля.

Библиотекарша смотрит на нас поверх очков.

– Доброе утро, Ольга. Чего так рано пришли?

Синявина объясняет Ларисе Викторовне ситуацию – двум юнкорам, побывавшим вчера в Новороссийске, нужно срочно по свежим впечатлениям написать статью для газеты «Салют, Орленок!».

– Вот там стол в углу, – кивает «Фрекен Бок». – Письменные принадлежности нужны?

Усаживаемся. Лариса Викторовна приносит мне чистые листы бумаги формата А4, а также шариковую ручку. У Оли все свое.

– Напишем каждый по-своему, а затем сравним? – спрашивает Синявина, прихватывая колпачок ручки белоснежными зубками.

На секунду задумываюсь:

– Нет. Давай писать вместе.

– Хорошо. Тогда структура. Вступление: цель поездки. – начинает тараторить Оля. Сейчас она так похожа на Гермиону Грейнджер! – Основная часть: митинг, встреча с ветеранами в Доме офицеров, интервью. Заключение: выводы и впечатления.

– Скучно, – морщусь я.

– А ты как предлагаешь? – Синявина сердито встряхивает светлой копной волос.

– Как можно проще и жизненнее. Просто наши с тобой впечатления, пионеров из «Орленка». Детей, которые живы благодаря бессмертному подвигу ветеранов.

Синявина смотрит на меня с сомнением. Ее ручка замирает над блокнотом.

– То есть как – просто впечатления? Без плана? Но в учебнике же написано: сначала тема, потом идея, потом композиция…

– Написано правильно, – перебиваю я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. – Но хороший репортаж – это не школьное сочинение. Это когда читатель словно сам там побывал. Чувствует запах полированных полов в Доме офицеров, слышит, как дребезжит голос ветерана, видит слезы на глазах у женщины в первом ряду. Понимаешь?

Оля закусывает губу. Потом медленно кивает:

– Кажется, да. Я, когда слушала Александра Борисовича про маму, чуть сама не расплакалась.

– Вот! – подхватываю я. – Этот момент обязательно отразим. И про воду, и про вшей, и про еду, и про письма. Про все. Это и есть жизнь. Но начнем давай так: «Наш автобус подъезжал к Новороссийску».

Синявина записывает первую фразу. Я продолжаю диктовать, она старательно пишет. Затем, увлекшись, ухватывает нить повествования, и принимается строчить так, что я не успеваю и строчки вставить.

Но вот черновик готов. Оля протягивает мне блокнот.

Начинается репортаж с того, как мы подъезжали к Новороссийску, как отрывался перед нами этот небольшой, но величественный город, город-герой. Затем – митинг, рассказ Александра Борисовича о высадке на Малой земле. «На мгновение нам показалось, – написала Синявина, – что в глазах ветерана отражается не мирная площадь, а блиндажи Малой земли. Блиндажи, в которых он и его товарищи, еще совсем юные, ненамного старше нас, пионеров, сражались с самой смертью».

Немного пафосно, но – продирает. Молодец, Ольга.

Концерт в Доме офицеров описан ярко, с деталями: «Мальчишки в гимнастерках падали на сцену, и зал замирал, потому что каждый понимал: те, настоящие, падали так же, но уже навсегда». Потом встреча с ветеранами в антракте. Особенно удался кусок про Александра Борисовича: «Он говорил спокойно, без пафоса, и от этого каждое слово врезалось в память. Когда он рассказал про маму, которую убило бомбой, у многих женщин в зале потекли слезы. И у меня тоже».

Дочитываю до конца. Прекрасный репортаж для пятнадцатилетней девочки.

– Молодец, – говорю искренне. – Это то, что надо. Твою статью гарантировано возьмут в «Салют, Орленок!».

– Мою? – Синявина удивленно поднимает брови, хватает со стола ручку и размашисто пишет в конце репортажа: «Ольга Синявина. Денис Матвеев». – Это наша статья, а не только моя.

Ну, надо же! Как быстро она прошла путь от девчонки, загораживавшей плечом блокнот со своими драгоценными строчками, до юной корреспондентки, готовой поделиться авторством. Я прекрасно понимаю, в чем тут дело: Синявина, очевидно, начала влюбляться в меня. А ведь мне это совершенно не нужно!

– Хорошо, – вздыхаю я. – Теперь давай перепишем набело.

Мы углубляемся в работу: правим, переписываем, находим новые удачные фразы. Через час готов чистовик. Два листа, исписанных убористым Олиным почерком – полноценный репортаж на половину газетной полосы.

– Лариса Викторовна, – окликает Оля библиотекаршу. – Мы закончили. А у вас случайно пишмашинки нет? Нам бы перепечатать для газеты.

«Фрекен Бок» снимает очки:

– В комнате вожатых есть. Ключ у Анны Андреевны должен быть. Если не у нее, то у старшей пионервожатой.

Я внутренне собираюсь. Встреча с Анной после вчерашнего вечера и моего сна в автобусе обещает быть волнительной. Но делать нечего.

Синявина собирает со стола блокнот и бумаги.

– Пошли, – бросает мне.

Мы выходим из библиотеки. Найти Анну Андреевну оказывается несложно – на ловца, как говорится, и зверь бежит. Вожатая сидит в холле на первом этаже за столиком дежурного и что-то пишет в журнале.Увидев нас, поднимает голову. Я сразу замечаю, что ее взгляд задерживается на мне дольше обычного, и он немного теплее, что ли.

– Юнкоры? – спрашивает Анна Андреевна чуть насмешливо. – С репортажем?

– Ага, готово! – рапортует Синявина, протягивая рукопись. – Только перепечатать надо. Лариса Викторовна сказала, в вожатской есть пишмашинка.

Анна Андреевна берет в руки листок, начинает читать. Быстро увлекается, и в какой-то момент мы с Олей видим, как в уголках глаз вожатой появляются слезинки. Синявина толкает меня в бок: смотри, мол. Вижу, вижу. Вот оно, воздействие качественного текста.

Вожатая смахивает слезу рукой, возвращает Ольге рукопись. Смотрит удивленно и даже восхищенно:

– Сами написали?

– Ага, – кивает Синявина. – Вместе.

– Ну, молодцы, ребята! – Анна Андреевна почему-то смотрит не на Олю, а на меня. – Я, конечно, знала, что в нашем десятом отряде большие таланты, но чтобы настолько!

Анна поднимается и ведет нас в вожатскую. Это – маленькая комната на первом этаже, прямо за столовой. В центре комнаты – стол, вдоль стен – несколько стульев и небольшой диван.

На столе – пишущая машинка. Черная, компактная, с блестящими клавишами и золотистыми крупными буквами над кареткой – «Москва».

– Умеешь печатать? – спрашивает Анна Андреевна у Оли.

Та отрицательно качает головой.

– А ты, Матвеев?

– Немного, – помедлив, отвечаю я. На самом деле печатать слепым методом я научился еще в 2000-х, когда писал на ноутбуке рефераты и курсовые. Но на механической машинке печатать не довелось.

– Ну, давай, – вожатая указывает на стул. – Покажи, на что способен.

Сажусь, заправляю бумагу. Клавиши тугие, непривычные после компьютерной клавиатуры. Тем не менее, я довольно лихо отстукиваю первый абзац.

– Молодец! – восклицает Анна Андреевна. – Ты прямо как секретарь-машинист. Где обучился?

– В школе, – отвечаю, продолжая печатать. – У нас кружок был. Юных секретарей-машинистов.

Анна Андреевна и Оля стоят у меня за спиной. Я чувствую запах духов вожатой – что-то легкое, цветочное. Кажется, этот же запах я ощущал во сне, когда непослушными от волнения руками срывал трусики с Анны. Встряхиваю головой, стараясь не отвлекаться. Клавиши стучат.

Через двадцать минут выстукиваю последнюю строчку, вытягиваю лист и отдаю Оле.

– Проверь, нет ли опечаток.

Пока Синявина водит пальцем по строчкам, я откидываюсь на спинку стула и разминаю пальцы – чуток затекли с непривычки. Подняв глаза, встречаюсь взглядом с Анной Андреевной. Ее скулы слегка розовеют, и она начинает смотреть в окно.

– Всё чисто! – торжественно сообщает Оля. – Ни одной ошибки.

– Отлично, – говорит Анна Андреевна, забирая у Синявиной машинописный текст. – Идемте, отдадим Гвоздеву.

Редакция газеты «Салют, Орленок!» располагается в соседнем лагере, в «Стремительном». До него идем пешком. По пути встречаем десятый отряд, который под руководством Владилена Львовича играет в волейбол на пляже. Раздаются веселые крики, взмывают в воздух загорелые тела. Мне становится завидно.

– А эти опять отлынивают! – весело орет Ларионов, завидев нас. Отвлекшись, Колька получает удар мячом по лбу. Все, включая Ларионова, смеются.

– Мы в редакцию, Владилен Львович! – сообщает Анна.

На ее напарнике – только синие короткие шорты. Торс Владилена крепок, бицепсы и грудные мышцы хорошо развиты. Я с неожиданной злостью думаю о диванчике в вожатской – интересно, не используют ли его Владилен и Анна не по прямому предназначению? Тут же одергиваю себя: это не мое дело, и, более того, вожатая мне не нужна. Я скоро уезжаю из «Орленка» в большой мир и большую жизнь. И все-таки тот диванчик беспокоит…

– Как закончите, дуйте сюда, – кричит Владилен Львович. – У нас тут соревнования намечаются!

Редакция орлятской газеты оказывается обычной комнатой в административном корпусе «Стремительного», заставленной столами и заваленной бумагами. Гвоздев сидит за одним из столов, что-то строчит в обычной школьной тетрадке. С ним в комнате – полная девица лет двадцати с россыпью веснушек на носу.

– Ребята, познакомьтесь, – представляет Анна Андреевна. – Это – Светлана Леонтьевна Лаврухина, главный редактор газеты нашего пионерлагеря.

Девица нам широко улыбается, но со стула не встает.

– А это, Светлана Леонтьевна, – продолжает Анна Андреевна. – Наши таланты. Золотые перья десятого отряда «Звездного». Денис Матвеев и Ольга Синявина.

– Приятно познакомиться, – кашляет редакторша, вынимая из шкафчика папиросы. – Принесли что-нибудь?

– Репортаж из Новороссийска, – Анна Андреевна протягивает Лаврухиной рукопись.

Светлана Леонтьевна надевает очки, кладет листы перед собой и, закурив папиросу, начинает читать. Кажется, что с каждым прочтенным абзацем ее лицо вытягивается от удивления.

– Ну, надо же! – восклицает редакторша, закончив чтение. – Весьма недурно! Ребята, это же готовый материал в номер! Даже править почти не надо. Молодцы, юнкоры!

Синявина и Анна Андреевна аж светятся от счастья, да и я, откровенно говоря, чувствую глубокое удовлетворение. Конечно, всего лишь пионерская газета, крошечный тираж, но – это только начало большого пути.

А Лаврухина не унимается, продолжает лить елей на авторские сердца:

– Вот что бывает, когда пишешь не казенщину, а правду. А мы тут, в «Орленке», за живое слово бьемся. Так что завтра же ваша статья пойдет в «Салют». Федя, фото готово?

– А то, – отзывается Гвоздев.

Он кладет на стол перед редакторшей черно-белый снимок. На нем – я, улыбающаяся Синявина, ветераны Александр Борисович и Марья Петровна. Глядя на фото, я невольно вздрагиваю – такое ощущение, что я стою рядом с юной Скарлетт Йоханссон. До чего все-таки похожа, а!

– Достойное фото, – кивает Светлана Леонтьевна. – Ну что ж, юнкоры, спасибо вам за материал! Авторские экземпляры передам Анне Андреевне.

Мы с Олей отдаем редакторше пионерский салют, и вместе с нашей вожатой покидаем «Стремительный».

На обратном пути к «Звездному» Анна Андреевна и Оля заговаривают о готовящемся походе. Как оказалось, поход запланирован на двадцатое августа, то есть, получается, – на завтра. Вот так дела! Поход меня не пугает, но малость огорчает, что память Дениски в последнее время молчит. Неужели остатки сознания мальца меня покидают?

– Сегодня первый и пятый отряды в поход отправились, должны к утру прийти, – рассказывает вожатая. – А мы с утра выдвигаемся.

С ребятами из первого и пятого отрядов я знаком шапочно, так что их поход меня особо не интересует. Но вот интересно, с кем пойдем мы. Не хотелось бы переться в поход со Швабриным или Погосяном. Открываю рот, чтобы спросить Анну, но Синявина меня опережает:

– А уже известно, с кем мы пойдем?

– Конечно. С четырнадцатым.

Четырнадцатый! Это же отряд Алисы Селезневой! Так вот почему Анастас утром весь извелся, видать, вынюхал где-то, что его грудастенькая поэтесса пойдет в поход с «дефективным» Матвеевым. Ну-ну.

– А ты чего, Дениска, так улыбаешься мечтательно? – спрашивает Анна Андреевна.

– Да так, – мнусь я. – В походе никогда не был.

– Ну, вот и побываешь. Оля, а ты заметила, как к концу смены Дениска наш расцвел?

Синявина энергично кивает:

– Заметила, Анна Андреевна!

– То букой был, молчуном, прятался ото всех, – продолжает вожатая. – а тут за неделю до конца смены преобразился.

– Утонул удачно, – мрачно говорю я.

А на пляже «Звездного» кипит жизнь. Раздаются звонкие крики, удары по мячу. Десятый отряд играет в волейбол. Владилен Львович, сверкая мускулистым торсом, судит матч, в котором сошлись с одной стороны – Ларионов и Катя Бакадзе; с другой – Лида Молкина и белобрысый Генка Целиков, тот самый, что чихвостил меня и в хвост и в гриву за «нетоварищеское поведение» на «вечернем огоньке», посвященном моему несостоявшемуся утоплению. Впоследствии с Генкой мы пару раз пересекались, он оказался вполне добродушным парнишкой, но слишком повернутым на правилах и регламентах – эдакий маленький коммунист. Наверное, в будущем станет чиновником.