Текст книги "Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ)"

Автор книги: Влад Винтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Актёр: назад в СССР. Том 1. ЮНКОР

Глава 1

– Привет, я Алиса, – смущенно улыбается девушка.

Я хмуро киваю. Алиса, Кларисса, Гульчехра… Сколько уже их было. Блондинки, брюнетки, рыженькие. Чернокожие. Всех видов и национальностей.

Что интересно, в памяти – ярко, основательно, как будто вчера произошло – осталась только самая первая.

Как сейчас помню: 99-й год, я – студент Педагогического института. Учусь на историка, но предпочитаю спорт, а именно, – бокс. История мне дается плохо, зато в спорте преуспеваю. Благодаря этому легко сдаю сессии. В институте хватает очкастых умников, а вот отстоять честь учебного заведения на межвузовских соревнованиях – некому. И я отдувался за всех, даже на универсиаде разок победил, отправил спать известного ныне боксера, экс-чемпиона мира по версии IBF в полутяжелом весе.

Ректор института с меня пылинки сдувал. Один раз препод по латыни на меня окрысился, не хотел принимать зачет. Игорь Иванович самолично пришел на пересдачу, вызвал Крыса (так мы препода прозвали), взял в коридоре за пуговицу, и пару минут ему что-то негромко втирал. Крыс тряс головой. Лицо его было красным, как после русской баньки.

Вернулся препод в кабинет, ни на кого не глядя – к столу. Черканул что-то в зачетке.

– Возьмите, Савин, и – вон отсюда.

Я взял протянутую зачетку, вышел за дверь. Открыл синюю книжечку успеваемости студента – что же там? Зачет, конечно. И подпись размашистая Крыса. Уломал, значит, ректор. Престиж вуза важнее какой-то там латыни.

А боксером я так и не стал, хотя и хотел. Причина простая – пробили-таки меня.

Дело было в Москве на Пресне на каких-то совершенно ничего не значащих районных соревнованиях. Чуть ли не выставочных. На улице – 2001 год, я на втором курсе института.

Помню, подошел ко мне наш физрук, ухватил за бицепс.

– Так и так, Серега, нужно на Пресне выступить, помашешь немного кулаками. Только не мордуй крепко тамошних «тайсонов».

Засмеявшись, он утопал в деканат, где подкатывал к грудастой секретарше Верочке.

А я отправился на метро на Пресню.

Противник мне достался смехотворный с виду. Вроде молодой парень, но лысоватый и с пузиком. Бледный как смерть, руки тонкие.

Я шепнул рефери: «Что за фигня? Я же его убью!».

Ага, убил. Как ударили в гонг, я сразу кинулся в атаку. Отгрузил несколько плюх по корпусу, тут же попал в челюсть справа. Думаю, уложу секунд за двадцать на потеху собравшимся в зале школярам. А тут пузатый как раз открылся – левая часть челюсти как на ладони. Хоть бы плечиком прикрыл что ли. Ну, не хотите как хотите. Желаете, значит, поспать. Сон – дело хорошее.

Я выстрелил с правой, вложив в удар всю мощь своего 93-килограммового молодого и сильного тела.

И тут же в глазах моих взорвалась бомба – ох не даром, не даром придумали люди эту расхожую фразу! Ослепительный свет – а потом темнота.

Очнувшись, я увидел рефери, уже закончившего счет и поднявшего вверх руку пузатого.

«Нокаутом победил Никита Колхозников!».

Через много лет я искал в гугле эту фамилию, но ничего не нашел. Народный талант Колхозников с Красной Пресни канул в Лету. Может, спился, может, стал примерным семьянином. Обычное дело для талантов.

В общем, Никита меня пробил. Внутри поселился страх и неуверенность, преодолеть которые я так и не сумел. На следующих же студенческих соревнованиях меня снова нокаутировали, затем последовал технический нокаут – под глазом образовалось рассечение, кровища – рекой, реф остановил бой. После третьего поражения, нокаутом в первом раунде, посылать меня на состязания перестали.

Ректор больше не здоровался со мной за руку на глазах у остальных студентов, преподаватели стали весьма строги. К счастью, мне удалось закрыть последнюю сессию и с горем-пополам защитить диплом.

Выпустился я из института в 2004-ом с синей корочкой, дающей право работать в школе историком за 7 тысяч рублей – такие тогда были зарплаты.

И правда, устроился в школу в Сокольниках. Выдержал полгода. Увы, педагогика оказалась мне не по плечу. Нет, предмет-то я знал, так как историей интересуюсь с детства, да вот найти общий язык с детьми не сумел. Вернее, с одним нахальным типом по прозвищу Колямба. Здоровенный второгодник делал все, чтобы ему дали по шее. Ржал как конь на уроке, стрелялся жеваной бумагой в ребят, обзывал девочек.

Что ж, по шее Колямба получил, и не только по шее, но вот мне после этого директриса указала на дверь.

– Ваши методы антипедагогичны, Сергей Станиславлович, – сказала она громко, и тут же вполголоса добавила, хитро улыбнувшись из под очков. – Но спасибо вам.

Так я оказался без работы. На дворе стояли так называемые «сытые нулевые». Вернее сказать, для кого-то они были сытыми, но только не для меня. Я жил с матерью в малогабаритной двушке в Выхино. С отцом не общался: он ушел от матери к молодой любовнице когда мне было десять лет.

Мать получала пенсию – около 6 тысяч рублей. Вылетев из школы, я, что называется, сел на шею матери, что доставляло мне сильнейший дискомфорт.

Оно и понятно: что хорошего, когда 21-летний здоровый парень, бывший боксер, объедает пожилую женщину, вместо того, чтобы ей помогать?

И я приступил к поиску работы. Как человек с высшим образованием, с некоторыми творческими амбициями (в детстве мечтал стать писателем или сниматься в кино), а также как обладатель – тут уж скромничать нечего – привлекательной мужской внешности (рост – почти два метра, голубые глаза, накачанный торс, бицепсы-трицепсы), я рассчитывал найти тепленькое местечко – престижное, интересное и с большой зарплатой.

Жизнь, как обычно, быстро умерила мои аппетиты. Ткнулся туда, ткнулся сюда. «Мы вам перезвоним». Ага, перезвоните. Жду. До китайской Пасхи.

Когда я уже было отчаялся, и решил, в самом деле, «пойти на завод», престижная и высокооплачиваемая работа сама меня нашла.

Я шел к метро после очередного неудачного собеседования, меня окликнула девушка. Невысокая, полная, в очках.

«Молодой человек, послушайте, вы такой фактурный! Вы не хотели бы сняться в кино?».

Помню, как ухнуло вниз, а потом забилось мое сердце. Вот оно! Все-таки Москва – город возможностей!

«Хочу, конечно!».

Девушка протянула мне визитку, я взял, ожидая увидеть на ней «Мосфильм» или хотя бы «Три Т. Никиты Михалкова».

Там было написано: «Студия Russian Hot Сhicks Movies»: мы горячее, чем вы думаете!'. Прямо под надписью раскинула ноги улыбающаяся голая девка.

Я не дурак, я сразу все понял. Ясно, что агенты Михалкова никогда в жизни не будут искать актеров на улицах, а вот рекламщики – да, так, наверное, бывает. И порноактера вполне можно найти на улице. Как сказала эта очкастая: «Вы такой фактурный!».

– Придете на собеседование, молодой человек? Адрес на карточке указан.

Я пришел. Russian Hot Сhicks Movies располагался в подвальном помещении неподалеку от станции метро Текстильщики. Студия напоминала бордель, но, в целом, она даже превзошла мои ожидания: все чинно-благородно, без обмана. Есть постель-сексодром, есть видеокамеры, есть осветительные приборы. Мужик-режиссер, и правда, похож на режиссера: бородатый, с длинным шарфом вокруг шеи.

Честно говоря, перед тем, как отправиться на собеседование, я начал сомневаться: а ну, как это ловушка, которую устроили симпатичному парню какие-нибудь бородатые бандиты?

Но ловушка была иного характера. Собеседование представляло собой нечто совершенно невообразимое, хотя, будь я в ту пору немного умнее, я мог бы догадаться.

Сначала мне предложили раздеться. Не скажу, что я человек стеснительный, но мне было сложно впервые предстать перед мужиком в костюме Адама. Я сделал это только ради того, чтобы заработать побольше денег и помочь матери.

Впрочем, профессионализм, с которым действовали режиссер и его помощница – та самая толстушка в очках – расслабляли и внушали уверенность.

«Отличный ракурс выше пояса, – бормотал режиссер, ловя меня в импровизированный „кадр“, сложенный из указательных и больших пальцев обеих рук. – Ниже пояса чуть хуже, но тоже терпимо».

Да, насчет ниже пояса этот Феллини недоделанный не соврал: природа меня наградила средним достоинством, ничего выдающегося.

Я уже хотел было одеваться, думая, что собеседование пройдено, как режиссер крикнул: «Актриса!».

Из-за ширмочки вышла дамочка лет тридцати. Размалеванная, в синих лосинах. В общем, она была похожа на главную героиню фильма «Интердевочка» с Еленой Яковлевой.

«Олеся!», – актриса протянула мне руку.

«Сергей», – краснея до корней волос, ответил я.

Собственно, эта женщина, первая в моей карьере, мне больше всего и запомнилась.

После съемок, которые были смесью стыда и какого-то стыдного же удовольствия, я возвращался домой на метро, везя в кармане три тысячи рублей. Режиссер сказал, что это вроде аванса.

Я был уверен, что в индустрии «горячего кино» вращаются гораздо большие деньги, но – увы. В RHСM я больше 15 тысяч рублей за съемку не получал. Девочки, к слову, получали в три-четыре раза больше. В 2007 году я перешел в Splashes of love – крупнейшую в России студию, и стал зарабатывать до 1000 баксов за съемку, что по московским меркам того времени было совсем немного. Квартиру и машину я себе, конечно, купил, но свою жену и по совместительству, коллегу, по доходам так и не догнал.

Да, на Ангелине Барышниковой, более известной под псевдонимом Angel Lust, я женился еще будучи актером «Горячих цыпочек». Она пришла в нашу подвальную студию со студенческой скамьи, ей едва исполнилось двадцать. Я стал ее первым партнером по съемкам. Геля не сказала режиссеру, что она была еще девственницей, поэтому вместо банального hardcore, который мы затевали, получился фильм в жанре defloration. Это видео владелец RHСM – пожилой армянин – с легкостью продал за границу, а мы с Ангелиной получили гонорары, о которых в те времена и мечтать не могли.

В 10-е годы я как-то начал сдавать. Пресс ушел, стал заметен живот, начали редеть волосы. Мало-помалу из категории «молодых сантехников с прессом как гладильная доска» я переместился в категорию «папочек», или, как в наши времена таких называют, скуфов.

Впрочем, работы от этого у меня не сильно уменьшилось. Жанр old and young в индустрии всегда востребован.

В индустрии – да, но вот в семье – нет. Ангелина, еще молодая и сногсшибательно красивая, ушла от меня к молодому коллеге с огромным хозяйством. Детей у нас не было, так что я воспринял развод спокойно. Ангелина с хахалем улетели в Дубай, где стали снимать для интернета собственные ролики.

А я остался скуфом в Splashes of love. И был им до того дня, как мне представили новую партнершу, Алису Зятько.

– Сергей Станиславович!

Я встряхиваю головой, вижу перед собой молодого парня с зелеными волосами. Это Икс-Зибит, наш режиссер.

– Вы готовы к съемке?

Морда лица у Икс-Зибита (в миру его, кстати сказать, зовут Олегом Гопко) недовольная.

– Всегда готов, – отзываюсь я не слишком-то вежливо. Честно говоря, не очень люблю молодых да ранних.

Благодаря многолетнему опыту поднять своего «кожаного друга» для меня сложности не представляет. Как говорят в нашей индустрии, эрекция должна наступать по щелчку пальцев.

Алиса Зятько принимает необходимую позу – мы снимаем фильм «с середины»: вступление о том, как пожилой преподаватель отказался принять зачет у соблазнительной студентки и та предложила оплатить натурой, сделаем позднее.

Я пристраиваюсь позади Алисы и начинаю работать. Оператор снимает, Икс-Зибит сидит в своем кресле со скучающим видом. Режиссеру, и правда, на съемках особо делать нечего. Тут другие потеют.

Алиса стонет. Голосок у нее неприятный, тонкий, он лишь отвлекает меня. Лучше бы она этого не делала, конечно. Тем не менее, я знаю, что девочка выполняет свою работу: позднее профессиональная актриса озвучки (толстая немолодая женщина, кстати), перезапишет стоны «студентки» и при монтаже новая звуковая дорожка заменит оригинальную. От Алисы требуется только открывать рот.

– Смените позу, – подает голос Икс-Зибит. Наконец-то и для него какая-то работа нашлась.

Алиса ложится на спину, я пристраиваюсь сверху и вдруг чувствую – что-то не так.

Как будто внутри, в районе сердца, шевеление какое-то произошло. Вроде маленькая змейка шевельнулась.

Я всхлипываю, Алиса кричит истошным голосом. Сильная боль пронзает мою грудную клетку, а в глазницах как будто разом вспыхивают два крошечных солнышка. Солнца эти тут же гаснут и наступает полная и безоговорочная темнота.

Темнота тут же замещается тусклым, едва осязаемым светом. За свет этот мгновенно следует расплата – лютая резь в глазах. Я прикрываю веки (или мне так кажется). Резь также в горле, а во рту – вкус чего-то до невозможности соленого. Хочу вдохнуть, мне необходим воздух, я жажду воздуха! Открываю рот и ощущаю, как противная соленая жидкость рвется в меня.

Дергаю изо всех сил руками, ногами, и только сейчас понимаю, что я тону! Тону в морской воде!

«Помогите!» – мне кажется, что я кричу.

Снова темнота.

Этот свет такой яркий, что мне кажется, будто я оказался внутри электрической лампочки. Но тут же глаза привыкают, все эти колбочки-палочки настраиваются должным образом, и я вижу небо. Высокое, голубое небо, по которому плывут редкие перистые облака.

– Дыши, дыши, Дениска! – слышу взволнованный голос, после чего в пределах моей видимости появляется человеческая голова.

Молодая женщина лет двадцати трех. Слегка курносенькая, темноволосая, в белой рубашке. Лицо незнакомки выглядит до крайности взволнованным.

Я пытаюсь дышать, но не могу. Что-то мешает, стоит в горле.

– Поднимите его, Владилен Львович! – говорит женщина.

Чьи-то руки подхватывают меня подмышки, сгибают, словно тряпичную куклу. Меня начинает рвать. Рвать соленой, резко продирающей горло, водой.

Наконец, я понимаю, что могу втянуть в себя воздух, и начинаю делать это – жадно, мучительно, со всхлипом. Какое все-таки это невероятное удовольствие – дышать!

– Ура! – раздается вокруг.

Детские, вернее сказать, подростковые, голоса.

Я мало-помалу начинаю приходить в себя и вспоминать, что со мной было. Студия Splashes of love, гудящий кондиционер, режиссер Икс-Зибит в кресле, оператор, осветительные лампы, распластанная на двуспальном сексодроме Алиса Зятько…

И этот резкий удар в грудь, прямо в сердце. Я что, умер? У меня случился сердечный приступ прямо во время съемок? Бедная Алиса, даже представить жутко, как мое располневшее тело придавило ее.

Неужели моя смерть – последствие приема «Виагры» и других подобных штучек? Умереть в сорок два года – как же это печально!

Но стоп! Я мыслю, следовательно существую, сказал после сильнейшего похмелья старина Рене Декарт. Но ведь я не только мыслю, я дышу, я чувствую, я вижу!

Вижу курносую встревоженную девушку в белой рубашке. Девушка сидит рядом со мной на золотистом песочке. На ней – короткие голубые шортики, и загорелые, стройные ноги частично закопались в песок. За спиной женщины – небольшая толпа. Подростки лет шестнадцати. Парни, девушки. Парни – в плавках, девушки – в купальниках.

– Владилен Львович, поднимайте его, ставьте на ноги, – говорит женщина. – Ребята, помогите.

Кто-то снова начинает тянуть меня вверх, я кое-как встаю на ноги. Два парня отделяются от толпы и подхватывают меня под руки.

Передо мною появляется лицо молодого мужчины – загорелое, потное и очень взволнованное. Владилен Львович постарше своей курносенькой напарницы – ему лет двадцать пять, может, чуть больше.

– Матвеев, что это значит? – злым голосом спрашивает Владилен. – Тебе же русским языком было сказано не лезть в воду, если ты не умеешь плавать. Так куда ты полез? Разве это по-товарищески?

Я хлопаю глазами, глядя на него. Что со мной? Это все мне снится? Может, я все-таки нахожусь в своей квартире в Ясенево, и, стоит мне хорошенько ущипнуть себя…

Изо всех сил щипаю себя за руку. Ничего не происходит. Я по-прежнему на залитом солнцем пляже в окружении компании подростков.

Да что ж такое? Где я? Что со мной?

И кто я? Кто я? Почему эти ребята обращаются ко мне как к Денису?

Я смотрю вниз, на свой живот, ноги, на красную полоску плавок. И лишаюсь чувств, как кисейная барышня.

Глава 2

Сроду не падал в обморок (тот злополучный нокаут считать не будем), а тут вот оно как. Хорошо, хоть быстро оклемался. Открываю глаза, снова вижу встревоженные лица ребят.

– Не надо его сейчас шельмовать, Владилен Львович, – говорит курносенькая. – Матвеев едва не утонул, его нужно отвести в медицинский кабинет.

Владилен Львович что-то отвечает, но я его не слушаю. «Денис», «Матвеев», подростки на берегу, мое худое мальчишеское тело в красных плавках… Постепенно картина начинает складываться в голове, но поверить в нее все еще не могу.

Неужели такое возможно? Неужели я… попаданец?

Что такое попаданец я прекрасно знаю, хоть и профессия, казалось бы, не располагает. В перерывах между съемками на студии Splashes of love, я любил почитывать книжки в ярких обложках, в которых главные герои отправлялись в прошлое. Кропотливо объясняли Сталину, как выиграть войну; в теле Столыпина предотвращали революцию в Российской империи; строили магическую империю в каком-нибудь фэнтезийном мире. Наивность, конечно, но мне нравилось. Легкое, непринужденное чтение, не грузящее мозг.

На студии меня прозвали «Книгочей», и я втайне этим прозвищем гордился. Когда широко распространился Интернет, бумажными книгами я пользоваться перестал, перешел на «электронку», затем стал читать на специальных сайтах, покупая свежие проды за небольшую плату. Одно время, как ни смешно звучит, подумывал сам сочинить что-нибудь эдакое, но так и не собрался.

А теперь вот и сам – попал. Но вот вопрос – куда именно?

– Шевели ногами, Денис! – кричит кто-то на ухо. – Анна Андреевна, может, нам понести его?

Девчонки смеются, мне становится обидно. Разлепив спекшиеся губы говорю, поражаясь звучанию своего голоса – звонкого, мальчишеского, едва тронутого начавшимся пубертатом:

– Не надо, ребята, я сам!

Звук моего голоса окончательно убеждает меня, что я попал. Нет больше Сергея Савина, 42-летнего актера горячего кино из 21 века! Нету! Был, да весь вышел. А вот кто я теперь – еще предстоит разобраться.

Ребята отпускают меня, я плетусь по песку за компанией в разноцветных плавках, купальниках. Обо мне как-то быстро забывают. Мальчишки и девчонки разговаривают, смеются. Я не особо прислушиваюсь, но некоторые слова, словно гвозди, врезаются в мозг. «Вожатые», «лагерь», «смена», «столовая», «зарница», «пионер».

Несмотря на двойную «ушибленность» – сначала я «по-королевски» умер от остановки сердца, а затем еще и утонул в другом теле – начинаю понимать, куда меня занесло.

Скорее всего, это Союз Советских Социалистических республик. Судя по крою плавок и купальников, на дворе середина 70-х, вряд ли чтобы позже.

По всей видимости, я в пионерском лагере. Рядом с лагерем – теплое море с песчаным пляжем. Неужели я в «Артеке»?

Советский Союз я застал в возрасте совершения пеших прогулок под столом, и в пионерском лагере мне побывать не довелось. Что помню: бесконечные съезды по телевизору, выступления круглолицего дяденьки со смешным пятном на лбу. «Меченый» – с ненавистью называл его отец.

Кроме «Меченого» по телевизору иногда показывали другого дяденьку – с седыми волосами, приятным русским лицом и без двух пальцев на одной руке.

Этого, седовласого приятного дяденьку, очень любила моя мама, да и отец относился к нему с пиететом.

– Только Ельцин спасет Россию, – любил повторять батя.

Съезды по телевизору, выступления «Меченого» и «Беспалого» были мне, семилетнему мальцу, ужасно скучны. Я с нетерпением ждал, когда дядьки закончат орать друг на друга, обсуждая всякую чепуху вроде развала страны, сепаратистов и голодающих, и по телеку начнется мамин любимый сериал про Гонсало и Мерседес. А еще лучше – мультики. В основном – советские типа «Ну, погоди!», «Котенок по имени Гаф». Но иногда показывали и американские – «Утиные истории», «Спасатели», «Аладдин». И, честно признаюсь, их я любил гораздо больше.

Ну, а потом… Потом танк выстрелил в Белый дом, и началась веселуха. Отец потерял работу, бросил нас с матерью. Мать кое-как сводила концы с концами, работая учительницей. Иной раз бывали дни, когда у нас из еды были только огромные, похожие на дирижабли, желто-бурые огурцы – их мать покупала на рынке у метро. Семена в огурцах больше напоминали арбузные косточки. Мать эти огурцы чистила, нарезала в тарелку, поливала маслом, посыпала солью.

И, подавая мне, школьнику, это блюдо, умудрялась хвалить все того же беспалого Ельцина и ругать коммунистов.

– Не дай Бог, опять придут к власти, – говорила она. – Доведут страну до ручки.

Я молча ел огурцы-дирижабли и помалкивал. Спорить с матерью было бесполезно, хотя уже тогда, в возрасте тринадцати лет, я живо интересовался историей Советского союза и считал, что эта страна заслуживала большего, нежели бесславный развал. СССР представлялся мне эдакой Атлантидой, населенной мечтавшими о светлом будущем для всех атлантами. И точно также как Атлантида погрузившейся на дно.

– Денис, как ты?

Я поднимаю глаза на рыжего курносого мальчишку. Он похож на Рона Уизли из «Гарри Поттера», но только низенький, мне по плечо.

На парнишке – салатового цвета сатиновые трусы «семейного типа». Кожа на плечах облупилась, но почти не загорела – это да, к рыжим загар не пристает.

«Коля Ларионов».

Ого, а что это⁈ Почему я знаю имя этого мальчишки, откуда его имя в моей голове? И тут же понимаю – это память Дениски Матвеева, утонувшего в море и невольно уступившего свое тело попаданцу, то есть, мне. Как бы хотелось, чтобы имя рыжего «Уизли» было не единственным, что записано в моей нынешней подкорке! Давай, Денис, давай, пацан! Работай! Поставляй мне информацию, необходимую для выживания на новом месте.

– Да вроде норм, – отзываюсь я, пытаясь как—то «закосить» под подростка.

Это трудно, ведь подростком я был двадцать пять лет назад, а последние лет пятнадцать мое общение с лицами моего теперешнего возраста ограничивалось разве что ответом «Не курю» на просьбу у метро дать сигаретку.

– Норм? – Коля удивленно поднимает светлые брови, едва заметные на веснушчатом обгорелом лице.

– Ну, нормально, – спешу поправиться я.

Коля смотрит искоса, отчего мне становится неуютно.

– А чего ты вообще в море полез?

Вот ведь привязался Уизли как банный лист! С другой стороны, он может быть мне полезным в плане освоения на новом месте.

– Да так, – отвечаю я. – Хотел раковину достать с жемчужиной.

– Ну ты даешь!

Рыжий хохочет так, что идущие немного впереди ребята и вожатые оборачиваются на нас.

– Кажется, Матвееву полегчало, Владилен Львович, – сообщает вожатому высокая пионерка в цветастом хлопковом купальнике.

– Это хорошо, – Владилен, идущий рядом со своей симпатичной курносенькой коллегой Анной Андреевной, кивает мне через плечо. – Но после обеда все равно зайди в медкабинет.

– Ладно, Владилен… Львович, – отзываюсь я, все еще поражаясь тонкому и звонкому звучанию своего голоса.

Коля продолжает идти рядом со мной, загребая пальцами песок.

– Кстати, когда Крапивина вернешь? – вспоминает он.

Я не сразу понимаю, о чем он. К счастью, память покойного мальца Дениски вовремя подсказывает: Уизли имеет в виду книжку «Тень каравеллы». На обложке – двое мальчишек. Один, пониже ростом, – в рыцарских латах желтого цвета. В руках у юного рыцаря щит и меч. Втором мальчик – в простой матроске, но в руках у него есть щит.

Меня в моей прошлой жизни не зря прозвали Книгочеем. Эту книгу я отлично знаю, неоднократно брал ее в библиотеке и перечитывал от корки до корки.

И я отлично помню год, в который эта книга была издана – 1973 год. Получается, сейчас, как минимум, начало 70—х. Уже неплохо. Молодец, рыжий Уизли, услужил.

– Сегодня верну, – отзываюсь я.

– Ночью, что ли, читал? – удивляется Коля. – У кого фонарик брал?

– У Кати Бакадзе.

И опять спасибо тебе, Дениска, за память.

– Зыко, – кивает Колька. – Она мне тоже даёт. Мировая девчонка, правда?

Для моего уха, прибывшего из 21 века, тирады Кольки прозвучали довольно пошло. Однако рыжий не улыбается.

Я, ни разу в глаза не видавший эту Катю Бакадзе, не отвечаю, думая над словечком «зыко». Что это означает? Похоже, что—то вроде «клево» или «круто». Надо запомнить.

– Ну, и как тебе книжка?

– Зыко, – вполне искренне отвечаю я.

Пляж, по которому мы все это время идем, упирается в белоснежное четырехэтажное здание, распахнувшее навстречу морю стеклянные окна—витражи. На торцевой стены окон нет, вместо них – большая цветная фреска, изображающая пионеров.

Здание по архитектуре напоминает морской лайнер, – я невольно любуюсь им, щурясь от отражающегося в витражах солнца.

Память Дениса включается, вознаграждая меня порцией ценнейшей информации. Я вовсе не в «Артеке», нет.

Я – во «Всероссийском ордена 'Знак Почёта» пионерском лагере ЦК ВЛКСМ «Орлёнок»«. А прямо передо мной – лагерь 'Звездный», один из четырех круглогодичных лагерей «Орленка».

Внутри, за двустворчатыми стеклянными дверьми – просторный холл, в центре которого разместился огромный бюст Ленина. Неподалеку от бюста под присмотром Владимира Ильича сидят на красных диванчиках несколько пионеров и пионерок. Кто—то читает, кто—то играет в шахматы, кто—то удобно прикорнул и вроде бы спит. На нас никто внимания не обращает – ну, вернулась с моря очередная группа пионеров, делов—то.

– Десятый отряд, переодеваемся, моем руки – и на обед! – приказывает Владилен.

Наши вожатые исчезают в одном из коридоров. Ребята начинают подниматься по широкой лестнице. Я следую за ними, стараясь держаться рядом с Колькой Ларионовым.

Мы поднимаемся на третий этаж. Здесь тоже присутствует холл, но он значительно меньше. Я сразу понимаю, куда подевалось пространство: от лестницы вдоль стены в обе стороны разбегается шеренга деревянных дверей, окрашенных белой эмалью. На каждой двери табличка: «205», «206» и так далее.

Логично: первый этаж лагеря нежилой, отчет комнат идет со второго этажа.

«217» – высвечивается в голове цифра. Ага.

Вслед за Колькой и еще несколькими пацанами вхожу в комнату. Здесь – двухэтажные металлические кровати – белоснежные, как и многое в лагере.

Новая подсказка со стороны Денискиной памяти вызывает у меня некоторую досаду: мое место —верхнее, да к тому же, далеко от окна. Со времен армейской службы я усвоил, что такие места достаются хлипким ребятам. Ну, да ничего, позднее разберемся.

С большим интересом лезу в «свою» тумбочку. Что там у Дениски? Гм, негусто. На верхней полочке – пара аккуратно сложенных футболок, рядом трусы – три штуки. Есть также четыре пары хлопчатобумажных носков: одна пара – белые, но несколько пожелтевшие на пятках, другие – черные.

На нижней полке – аккуратно сложенная форма «Орленка». Белая рубашка, небесно—голубые штаны. Здесь же какие—то брюки – вроде как от школьной формы и затрапезного вида серая рубашка. Стопочку одежды венчает пионерский галстук – будто цветок расцвел.

– Чего ковыряешься?

Оборачиваюсь. Рыжий Уизли… то есть тьфу! – Ларионов Колька. Уже успел переодеться в синие шорты и рубаху – почти такую же рыжую, как его волосы.

– Успею, – бурчу я.

– Книгу давай.

В тумбочке я книгу не видел, но даже без подсказки Денискиной памяти догадываюсь, где она. Лезу под подушку на втором «этаже» – там «Тень каравеллы» и фонарик на три батарейки. Внушительный агрегат! Такой можно и вместо биты использовать.

– Держи.

Колька берет книгу, идет к своей кровати, также расположенной не у окна и под потолком.

Я роюсь в тумбочке, думая, что же мне надеть в столовку. Вариантов немного, – собственно говоря, их всего два. Сообразив, что форму «Орленка», очевидно, надевают по торжественным случаям, вынимаю штаны и рубашку от школьной формы.

– Салют дефективным!

Оборачиваюсь. У кровати, положив руки на мою постель, застыл высокий и с виду довольно крепкий парнишка лет шестнадцати. Лицо красивое до слащавости, но обильно покрыто красными прыщами. Левый глаз слегка косит, волосы несколько длиннее, чем у встреченных мной к этому моменту ребят. На парне – штаны, очень похожие на джинсы, а также добротная клетчатая рубаха.

«Анастас Швабрин», – «вспоминаю» я.

– Слыхал, ты чуть не отправился рыб кормить, мастер спорта по плаванию, – ухмыляясь, говорит Анастас.

Ни нахальная фраза эта, ни развязный тон, с которым она произнесена, мне совсем не нравятся. В своем мире я мигом призвал бы сопляка к ответу, но здесь, в 70-е годы, в советском пионерлагере, мне необходимо быть максимально осторожным. Проблемы мне не нужны, как говорят герои голливудских фильмов.

Быстро переодеваюсь. Неприятно, конечно, разоблачаться на виду у косоглазого, но раздевалок я здесь не заметил, так что мой опыт актера специфического кино, начисто лишивший меня стыдливости, в кои—то веки пригождается.

– Идем, – подскакивает Колька.

Я следую за Ларионовым. Швабрин Кольку легко пропускает, отстраняясь, когда же я пытаюсь протиснуться мимо, утыкаюсь в крепкую грудную клетку пацана. Косоглазый нагло скалится, наклонившись надо мной. Ах ты ж длинновязый засранец! Не думал, что в пионерском лагере есть дедовщина. Впрочем, наверняка она есть везде, где есть слабые и сильные. Я, получается, здесь слабый. Эх, мне бы мое тело, тело Сергея Савина, пусть даже в возрасте пятнадцати лет! Заставил бы ублюдка зубы с пола собирать.

– Да ладно, Анастас, чего ты, пропусти его, – заискивающе говорит Колька.

Швабрин, все так же ухмыляясь, отстраняется. Я прохожу мимо, ощущая стойкое желание вмазать по глумливой физиономии. Но – нельзя. Надо понять, что и как, осмотреться. Косоглазый от меня не уйдет, с ним еще будет разговор…

Мы с Колькой спускаемся по широким белоснежным ступенькам, входим в столовую – и я тут же забываю про нахальное поведение Анастаса. Мать честная, какой запах! В своем мире я был человеком не самым бедным, мне доводилось бывать и в «Праге», и в «Пушкине», и в других престижных ресторанах Москвы. Посещал и «заведения общественного питания» за границей – в Таиланде, в Турции, даже в Италии.

Но никогда мой аппетит не превращался в столь свирепого зверя, как здесь! Хотя, может, это только после смерти так хочется есть?

Столовая «Орленка» – это просторный зал с высокими потолками, заставленный длинными столами, покрытыми белыми скатертями. За столами уже полно ребят – стоит гул голосов, звенят ложки.

Воздух густой, теплый и, как говорил мой дед, нажористый. Пахнет чем-то таким домашним, сытным, от чего сразу текут слюнки.

Колька ведет меня к нашему отрядному столу. Ребята уже расселись. Свободных мест всего два. Рыжий плюхается рядом с чернявеньким носатым парнишкой в оранжевой футболке. «Грузин, армянин или азербайджанец», – думаю я.