Текст книги "Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ)"

Автор книги: Влад Винтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

– Зарядка окончена! – кричит в мегафон физрук. – Всем салют!

После зарядки идем завтракать. Манная каша с вареньем. Бутерброд с маслом и сыром. Какао. Просто, сытно, вкусно. Я ем, поглядывая то на сидящую напротив Олю Синявину, то на Анну Андреевну, попивающую чай за вожатским столом. Анна сегодня в другой юбочке, но ее загорелые стройные ножки по—прежнему прекрасны. Владилен Львович что-то объясняет группе вожатых помладше, активно жестикулируя. Лучше бы рассказал, как он «нейтрализовал» хулиганов, покрасивших зубной пастой целую комнату мальчишек.

Я ем бутерброд, когда Анна Андреевна подходит к нашему столу.

– Десятый отряд, как настроение?

– Фофошее, – отзываются пионеры.

– Не забыли, какой важный у нас сегодня гость?

– На забыли, Анна Андреевна, – отзывается мелкий, нахального вида мальчишка. – Дядя Степа!

Все смеются. Анна Андреевна улыбается своей красивой, белозубой улыбкой.

– Тебе бы, Ивушкин, все шутить, посмотрим, какой вопрос Сергею Владимировичу ты приготовил. Хорошо, ребята, заканчивайте с завтраком и жду вас всех в холле. Собрание отряда.

Сверкая загорелыми ножками, Анна следует к выходу из столовой. Вскоре за ней направляюсь и я, предварительно оттащив посуду в окошко.

Десятый отряд собирается в холле. Ребята после зарядки и завтрака свежие, бодрые. Шутят, смеются. Лишь Колька Ларионов не весел – и я его понимаю. Плохая нам с ним досталась комната, хулиганская. Что еще придумают Швабрин и Погосян, кто знает. Хорошо, фонарик у меня наготове.

– Матвеев, мне сегодня нужен мой фонарик.

Здрасьте—пожалуйста! Катя Бакадзе подсаживается ко мне. Хмурится, теребит черную косичку.

– Ты уже месяц держишь его у себя. Дочитал Крапивина?

– Дочитал, – отзываюсь я, и, вздыхая, добавляю. – Сегодня отдам твой фонарь.

– Прелестно, – улыбается она. – А то я хочу Лидию Чарскую почитать. Не читал?

Я не успеваю ответить. Анна Андреевна, до этого мило общавшаяся с девчонками, встает и заявляет:

– Дорогие ребята, как вы помните, сегодня у нас большой гость – Сергей Владимирович Михалков. Встреча пройдет в летнем театре. Мы, как отряд юнкоров, не должны ударить в грязь лицом. Помните, ребята, ваши вопросы должны быть интересными, умными, показывать вашу эрудицию и знание творчества писателя. Лучший вопрос, как вы знаете, будет премирован.

Глава 5

Летний театр «Орленка» – это открытая эстрада под высоким деревянным навесом, с рядами скамеек, утопающих в зелени. К трем часам дня здесь уже не протолкнуться. Собрались пионеры не только из «Звездного», но и из «Стремительного», «Штормового» и «Комсомольского». Здесь же – вожатые, педагоги. Воздух гудит от возбужденных детских голосов.

На деревянном настиле эстрады – несколько стульев, стол. На стол стоит графин с водой, а рядом – небольшая трибуна с микрофоном. В импровизированном «президиуме» сидят самые авторитетные вожатые, наших Владилена и Анны там нет. Во главе этой пестрой компании – моложавый мужчина в строгом костюме и при галстуке. Но это не Михалков. Автора «Дяди Степы» пока не видно.

Наш, десятый, «журналистский» отряд удостоился чести сидеть в первом ряду. Я оказался на краю, рядом с Колькой. Оля Синявина устроилась в центре, положив на голые загорелые коленки красивый кожаный блокнот и новенькую автоматическую ручку. Эффектно выглядит наша Йоханссон, хоть сейчас на Первый канал.

Слово берет вожатая из президиума. Невысокая, толстая и не очень симпатичная девица лет двадцати пяти. С нашей Анечкой Андреевной эту «Новодворскую» не сравнить.

– Дорогие товарищи! – зычно начинает девица. – Позвольте пригласить к этой трибуне Юрия Васильевича Буракова, директора лагеря «Орленок»!

Раздаются бурные, продолжительные аплодисменты. Моложавый мужчина в костюме встает, поправляет галстук, и отдав рукой салют «Новодворской» шагает к трибуне.

– Спасибо, Оля, – улыбается он. Голос у Буракова мягкий, приятный. – Дорогие ребята! Очередная смена в нашем любимом всероссийском детском лагере «Орленок» приближается к завершению! Через несколько дней вы все отправитесь по домам, неся в сердцах тепло Черного моря, а главное, пламя ленинской дружбы и товарищества, которое передали вам наши замечательные вожатые! Уверен, это пламя никогда не погаснет в вас, а вы никогда не забудете эти прекрасные дни в «Орленке»!

Сколько было чудесных событий, сколько походов, сколько игр, сколько встреч! Сегодня – еще одна запоминающаяся встреча – с замечательным детским поэтом и писателем, соавтором Государственного гимна СССР, Сергеем Владимировичем Михалковым! Попросим!

Раздаются аплодисменты и радостные крики.

– Лучше бы Крапивин был, – шипит мне на ухо Колька.

Откуда-то сзади на эстраду неторопливо поднимается высокий – не ниже 188 сантиметров ростом – пожилой мужчина с усами и в очках. На мгновение мне кажется, что я вижу Никиту Сергеевича, режиссера «Утомленных солнцем-2» – тот же прищур, та же линия подбородка. Но нет, это отец Никиты. В настоящий момент Сергею Владимировичу шестьдесят один год, он живой классик детской литературы, он лауреат всевозможных премий, обласканный властью.

Для своего возраста Михалков выглядит превосходно. Не седовласый старец из моих прошлых воспоминаний, а мужчина в расцвете сил. Костюм сидит безупречно, осанка прямая, военная выправка (не зря он служил военным корреспондентом). Лицо умное, внимательное, с легкой, чуть усталой улыбкой.

Поэта сопровождает стройная красивая брюнетка, внешне напомнившая мне американскую актрису Энн Хэтэуэй. Надо полагать, секретарша.

– Добро пожаловать, дорогой Сергей Владимирович! – приветствует Бураков.

Поэт и директор лагеря пожимают друг другу руки. Михалков что-то шепчет на ухо своей спутнице и шагает к трибуне.

– Товарищи дети! – откашлявшись, начинает классик. Голос у него неприятный, в иные моменты срывающийся на фальцет: очень похож на голос Никиты Сергеевича. – Разрешите поблагодарить вас всех за возможность выступить в таком прекрасном месте, как «Орленок!». Вдохните воздух полной грудью! Чувствуете? Это запах моря! После Москвы, после рабочего кабинета, поверьте, нет ничего приятнее, чем оказаться здесь. Так что спасибо вам и лично директору лагеря Юрию Васильевичу Буракову за приглашение.

Поэт выступает долго, и, на мой взгляд, выступление его довольно скучное. Михалков уделяет слишком много внимания роли партии и лично Владимира Ильича Ленина в счастливом детстве каждого советского школьника. Лучше бы Сергей Владимирович прочел ребятам «Дядю Степу».

Вместо «Дяди Степы» Михалков завершает свою речь четверостишием:

– Готовься в дорогу на долгие годы,

Бери с коммунистов пример,

Работай, учись и живи для народа,

Советской страны пионер!

Сергей Владимирович пожимает руку директору лагеря и садится на заготовленное для гостя кресло рядом с графином. Красивая секретарша тут же наполняет водой стакан и подает Михалкову. Тот пьет, вытирает платком шею.

Оля «Новодворская» снова выскакивает к трибуне.

– Спасибо товарищу Михалкову за прекрасное выступление!

Пионеры аплодируют, не жалея ладоней.

– А теперь, дорогие друзья, самое интересное, – говорит «Новодворская». – Каждый из вас имеет возможность задать Сергею Владимировичу вопрос.

Тут же в воздух взлетает несколько рук. Первой слово получает незнакомая мне девочка с двумя косичками и вздернутым носом.

– Сергей Владимирович, а как вы придумали дядю Степу?

Голос у девочки напоминает голос какого-то мультяшного персонажа.

Михалков привычно начинает рассказывать историю, которую, наверное, рассказывал тысячу раз. Мой взгляд скользит по рядам, выискивая знакомые лица. Анна Андреевна и Владилен Львович сидят порознь, в дальнем ряду. Анна что-то записывает в блокноте, Владилен смотрит на сцену с напускным вниманием.

Оля Синявина нервно теребит край своей белой блузки. Ее рука то взмывает вверх, то опускается. Нервничает наша Скарлетт.

Вопросы льются рекой, Михалков лениво на них отвечает. «Ваше любимое стихотворение?». «Трудно ли писать для детей?». «Правда ли, что вы работали над гимном с самим товарищем Сталиным?» (на этот вопрос Михалков ответил уклончиво, и филигранно перевел тему на необходимость читать книги Владимира Ильича Ленина).

Но вот настает момент нашей «Скарлетт».

– Оля Синявина, – объявляет «Новодворская». – Сергей Владимирович, обратите внимание: Оля – юнкор московской молодежной газеты «На смену!», она член нашего десятого, юнкоровского отряда, ее заметка была опубликована в «Пионерской правде»!

Михалков с интересом смотрит на Синявину, поправляет очки и улыбаясь, говорит:

– Что ж, послушаем юнкора!

Оля краснеет от волнения, поправляет хвост и с гордо поднятой головой идет к микрофону.

– Сергей Владимирович, – голос Синявиной четкий и звонкий. Журналистский такой голосок. – Вы в своих стихах часто обращаетесь к теме справедливости, чести, товарищества. Как вы считаете, может ли современная детская литература, в эпоху научно-технического прогресса и космических полетов, воспитывать в пионерах те же высокие моральные качества, что и литература, скажем, тридцатых или сороковых годов? Не устарели ли эти понятия?

И вопрос, и та уверенность, с которой Оля его задала, очевидно, произвели на всех впечатление. По рядам идет одобрительный гул. Директор Бураков гордо кивает – мол, вот какие у нас в «Орленке» воспитанники, полюбуйтесь, Сергей Владимирович.

Михалков на секунду задумывается, затем дает очень туманный ответ о вечных ценностях, смысл которого в общих чертах сводится к тому, что техника – это все-таки всего лишь инструмент, а душа человека важнее.

Оля тщательно записывает каждое слово поэта в блокнотик. Ее голова склонена, светлая прядка норовит попасть в глаза, и Синявина сдувает ее, что выглядит очень мило.

Сергей Владимирович заканчивает с ответом. Оля, сияя, возвращается на место. Девчонка явно уверена в победе, в ее глазах легко читается: «Приз мой!».

Уверенность Оли крепнет после последующих вопросов – скучных, не интересных. Михалков явно устал, отвечает невпопад, отпивает воду из стакана и посматривает на часы.

И вот в этот момент я и поднимаю руку.

«Новодворская», уже собиравшаяся завершать встречу, объявляет:

– А теперь дадим слово юнкору Денису Матвееву, десятый отряд. Я думаю, это будет последний вопрос, так, Юрий Васильевич?

Бураков кивает.

Я встаю. Ноги немного дрожат – во-первых, сказывается волнение подросткового тела. Во-вторых, придуманный мною накануне план уже не кажется столь безупречным.

– Удачи! – бросает мне вслед Колька.

Беру в руки микрофон.

– Сергей Владимирович, в первую очередь, хочу поблагодарить вас за ваше замечательное творчество, за то, что подарили нам детство. Я долго думал над вопросом, который я хочу вам задать, но затем решил, что мои коллеги-юнкоры, прежде всего, очень талантливая Оля Синявина сделают это лучше меня. Я же хочу попросить у вас, Сергей Владимирович, разрешения прочесть стихотворение, которое я сочинил вчера ночью перед вашим визитом.

Позади меня воцаряется мертвая тишина. Кажется, даже мельтешащие в небе чайки на мгновение замолкают. Вожатые в президиуме выпучивают глаза от удивления, директор Бураков замирает с каменным лицом. Оля «Новодворская» усмехается: вот нахал! А вот секретарша Михалкова смотрит на меня с явным интересом. Как и сам поэт.

Сергей Владимирович улыбается, медленно снимает очки, протирает их шелковым носовым платком. Его лицо приобретает снисходительное, ироничное выражение. Он смотрит на меня долго, внимательно, будто пытаясь разглядеть кого-то за этим мальчишеским лицом. А затем говорит:

– А что, читайте, молодой человек! Порадуйте нас всех своим шедевром!

Ободренный классиком, я громко произношу название:

– Дым без огня. Басня.

И начинаю читать:

Нет ничего гнуснее Лжи, —

Но то, что это Ложь, – попробуй докажи!

Прошёл по лесу слух, что будто Заяц – вор.

(Что он украл – не ясно до сих пор!)

Напрасно Заяц наш пытался оправдаться:

'Что я украл? Когда и у кого?

Всё это ложь! Вы разберитесь, братцы!'

Никто не захотел за экспертизу браться —

У всех хватало дела своего…

Косой дошёл до Льва. Тот, видно, был не в духе,

В пол-уха выслушал Косого и сказал:

'Уж лучше ты признайся, Лопоухий,

Когда не крал, то что без спросу взял?'

И где теперь ни появись Зайчишка,

Все говорят: «Ну, как дела, Воришка?».

Эту басню Сергея Владимировича Михалкова я выучил наизусть в шестом классе. Помню, моя учительница литературы Мария Валерьевна еще усмехнулась скептически: «А не перерос ли ты, Савин, басни Михалкова? Не пора ли других поэтов учить?». Тем не менее, «пятерку» она мне поставила.

И еще: я отлично запомнил, что в конце басни «Дым без огня» стояла в скобочках дата написания – (1980-й год).

В летнем театре повисает тишина. Михалков выглядит крайне удивленным, директор Бураков неловко улыбается: дескать, простите за парня-графомана.

– А что, недурно, молодой человек, весьма недурно, – говорит Сергей Владимирович. – Как говорите, ваше имя?

– Сер… Денис Матвеев, Сергей Владимирович, – отвечаю я, чуть не дав маху.

– Басня весьма неплохая, Денис, – поэт поправляет очки. – Для твоего возраста, конечно. Рифмы слабые, и, в целом, стихи ученические. Однако талант чувствуется, несомненно. Знаешь, что. Ты подойди ко мне после встречи…

– Обязательно, Сергей Владимирович!

Я сажусь на свое место, стараясь не смотреть на ребят и вожатых десятого отряда. Тем не менее, замечаю краем взгляда: Оля Синявина смотрит с завистью. Да, конкурс вопросов она, очевидно, выиграла, но я, похоже, выиграл гораздо больше.

В отличие от Оли и других ребят, я нахожусь в чужом мире и в чужом теле. Мне необходимо осваиваться, искать какие-то новые возможности. Вдруг знакомство с Михалковым мне как-то поможет в моей новой жизни? Ничего исключать нельзя.

– Ну ты даешь, Дениска! – восхищенно шепчет мне на ухо Ларионов. – Не знал, что ты стихи сочиняешь.

К трибуне подскакивает «Новодворская».

– Вот наша встреча и подошла к концу, – сообщает она. – Теперь мы попросим Сергея Владимировича определить лучший вопрос, заданный пионерами.

Михалков, который о чем-то шептался со своей помощницей, отвлекается.

– Лучший вопрос, говорите? А вот девочка, – он указывает рукой на Синявину. – Ее вопрос был глубоким и актуальным. Парнишка, – он смотрит на меня. – хорошую басню сочинил. Но басня – это немного из другой оперы.

Оля сияет как новогодняя ель и бросает на меня торжествующий взгляд. Радуйся, радуйся, Оля, своей публикации в стенгазете «Звездного»! А мне еще с Михалковым беседа предстоит. Тет-а-тет.

Директор Бураков объявляет встречу закрытой. Пионеры начинают расходиться: поэзия-поэзией, а обед по расписанию. Несколько девчонок, в том числе, Катя Бакадзе, собираются вокруг Синявиной.

– Какая ты молодец, Олечка!

– Как ты здорово выступила!

Оля слушает, ее симпатичные ушки пылают. Краем глаза замечаю, что Синявина все посматривает на меня, но мне не до ликующих юнкорок – я внимательно наблюдаю за Михалковым.

Сергей Владимирович в компании своей красавицы секретарши о чем-то спокойно беседует с Бураковым.

– Матвеев!

Оглядываюсь. Анна Андреевна подходит ко мне: на ее красивом лице ясно отражается желание быть строгой с нашкодившим пионером. При этом, пухлые губы готовы расплыться в улыбке.

– Денис, ну ты и начудил. Зайчишка-Воришка! Как вообще тебе такое в голову пришло? Но, надо признать, это было смело. Хотя в следующий раз, может, стоит посоветоваться с вожатым?

– Да, Анна Андреевна, – покорно отвечаю я, опустив глаза и косясь на бедра вожатой. Юбочка такая короткая, что невозможно не думать о том, что под ней.

За разглядыванием Анны Андреевны я едва не упускаю Михалкова! В последний момент замечаю, как поэт спускается с эстрады в компании директора лагеря и своей неизменной спутницы.

– Извиняюсь, Анна Андреевна, – бормочу я и бросаюсь за троицей.

Догоняю их в липовой аллее, ведущей к главному корпусу «Звездного».

– Сергей Владимирович!

Михалков оборачивается.

– Вы сказали подойти к вам после встречи, – запыхавшись, заявляю я.

Директор смотрит неприязненно, как на надоедливую муху, но, откровенно сказать, Бураков для меня – ноль без палочки. Смена в «Орленке» закончится, и я скажу ему «пока!».

– Да-да, – усмехается Михалков. – Юрий Васильевич, вы с Зиночкой идите вперед, мы с молодым человеком немного пройдемся. Я вас догоню.

Поэт замедляет шаг. Директор устремляется вперед по аллее вместе с красивой Зиной, и я не думаю, что Бураков имеет что-то против такого коленкора.

Подумать только, я иду рядом с самим Сергеем Михалковым, легендой советской детской литературы! Душная порностудия Splashes of love в Текстильщиках; режиссер Икс-Зибит, он же Олег Гопко, кричащий: «Ритмичнее двигайтесь, ритмичнее!»; раскинувшаяся на постели, притворно стонущая Алиса Зятько – со мною ли все это было? И, интересно, что сказал бы Сергей Владимирович, если бы я сейчас обо всем этом ему поведал? О нашем счастливом будущем?

Михалков идет молча, глядя прямо перед собой. Высокий, прямой, строгий. Его взгляд словно пронзает будущее. Мне неловко, я не решаюсь первым заговорить с классиком. Сергей Владимирович, тонкий детский психолог, это, похоже, понимает.

– Ну-с, юный баснописец, – говорит он задумчиво. – Из какого города будешь?

– Из Москвы, Сергей Владимирович.

– Москва большая…

– Новые Черемушки.

«Спасибо, память Дениски», – мысленно вздыхаю я. Информация поступает вовремя, хоть и скупо.

– Окраина, – вздыхает поэт. – Но район хороший, с историей.

«Да уж это не ваша с Никитой Тверская улица», – думаю я.

– Так ты… Прости, запамятовал, как тебя зовут?

– Денис Матвеев.

– Вот, кстати, у друга моего, Витьки Драгунского, ныне покойного, тоже сынок Дениска – паскудник редкостный, – некстати вспоминает Сергей Владимирович. – Так ты давно пишешь, Денис?

Глава 6

Вот что мне ответить Михалкову? Что пишу с шести лет, начал со сказок, фантастических рассказов, стихов? В возрасте 10 лет отправлял свои «шедевры» в газету «Пионерская правда» (да, в 90-е она еще существовала, и даже неплохо себя чувствовала), в журналы «Юный техник», «Стригунок», «Клепа», «Миша»? Кое-что даже было напечатано в рубрике «Дети пробуют перо».

При этом, наша учительница литературы и русского языка Марья Валерьевна, к моему творчеству относилась скептически, и за сочинения выше «четверки» мне оценок не ставила. Зато за изложения хвалила и ставила только «пятерки». Пересказать своими словами чужое произведение, да так, чтобы оно и новыми красками заиграло, – скажу без ложной скромности, в этом я мастер. Вот только к чему этот талант можно было в мое время, время Сереги Савина, применить?

– Пишу около двух лет, Сергей Владимирович.

– А сейчас тебе сколько?

– Пятнадцать.

– Ааа! А я, ты знаешь, раньше начал этой ерундой страдать. Лет в девять написал несколько стихотворений, если можно их так называть, и отец мой отправил вирши эти поэту Александру Безыменскому. Тот похвалил. А с 27-го года, сколько, бишь, мне было… да, четырнадцать – я уже начал печататься. Ты не публиковался еще нигде?

– Нет, Сергей Владимирович.

Михалков искоса смотрит на меня и серьезным тоном говорит:

– А пора бы. Знаешь, басня твоя мне понравилась, я бы мог попробовать ее предложить редколлегии «Мурзилки». Глядишь, и тиснут. Рукопись у тебя при себе?

Я мысленно хвалю себя за предусмотрительность.

– Конечно, Сергей Владимирович.

Вынимаю из кармана и протягиваю Михалкову тетрадный листок, на котором аккуратным почерком записана басня «Дым без огня». Сверху выведено имя автора: «Денис Матвеев». Снизу – дата и место написания. 1974-й год, «Орленок».

Михалков берет листок. Мы медленно идем по аллее. Бураков и Зина уже скрылись за поворотом.

– «Дым без огня», – читает Сергей Владимирович. – Недурственное название. И насчет рифм я погорячился. Очень даже неплохие рифмы. А главное, мысль зрелая, недетская. О клевете, о том, как легко повесить ярлык и как трудно его снять.

Поэт вдруг останавливается, смотрит на меня и говорит внушительно так, по-учительски:

– Мне, Денис, нравятся талантливые дети. У меня сыновья Андрей и Никита тоже талантливыми были в твоем возрасте. Я чувствую талант и в тебе. Пусть сырой, но все же.

Он снова шагает вперед, и я спешу за ним. Говорите, говорите, Сергей Владимирович, лейте бальзам на авторскую душу!

Однако липовая аллея кончается и мы упираемся в корпус «Звездного». На ступенях с нетерпением ждут Бураков и красавица Зиночка.

– Сергей Владимирович, обед! – кричит директор.

Михалков вынимает из кармана позолоченную шариковую ручку, быстрым движением отрывает от листочка с басней небольшой чистый кусок и что-то на нем пишет.

– Держи.

Он протягивает мне бумажку.

– Позвонишь, как будешь в Москве. Сообщу, как обстоят дела с «Мурзилкой».

– Спасибо вам огромное, Сергей Владимирович! – искренне говорю я.

– Да пока не за что. До свидания, Денис.

Он уходит. Я смотрю на клочок бумаги. Там – номер телефона и размашистый автограф: СМихалков.

Сергей Владимирович с директором и секретаршей Зиночкой, заманчиво покачивающей бедрами, исчезают за стеклянными дверями «Звездного».

В ушах все еще звенит голос поэта: «Позвонишь, как будешь в Москве». Я бережно прячу бумажку в нагрудный карман, застегиваю пуговицу.

Возвращаюсь в реальность и вспоминаю, что обед сейчас не только у Михалкова, но и у меня. При мысли о еде в животе начинает урчать – молодой организм требует питания.

Спешу в столовую. Пионеры уже за столами. В воздухе – аппетитный запах супа-харчо, куриных котлет, гречки с подливой. Замечаю Михалкова, Зиночку и директора Буракова. К моему удивлению, они сидят за столом вместе с вожатыми, едят ту же еду, что и пионеры.

Помнится, в мою школу в 90-е годы приехал директор завода, много лет назад эту самую школу окончивший. Так высокому гостю накрыли в столовой отдельный стол с разносолами. Ученики, давясь пшенной кашей, узнали много нового о вкусной и здоровой пище. Правда, в теории.

Здесь, в Советском Союзе, похоже, не так.

Подгоняемый голодом, спешу к столу своего отряда. Плюхаюсь на стул рядом с Колькой Ларионовым, подвигаю тарелку супа и начинаю есть.

Рыжий что-то бубнит мне на ухо, но я не слушаю: сейчас мое тело жаждет только одного – еды.

Отправляю в рот последнюю ложку гречневой каши, запиваю обед стаканом грушевого насыщенного компота. Хорошо—то как!

Половина пионеров уже покинули столовую. Испарились и вожатые, и Михалков с компанией. За столом десятого отряда со мной сидят лишь несколько девчонок во главе с победительницей конкурса Олей Синявиной.

– Матвеев! – окликает меня наша «Скарлетт».

Отвлекаюсь от компота.

– Чего тебе?

Она явно удивлена моему грубоватому тону. Ну, пусть привыкает. Дениска Матвеев немножко изменился.

– А о чем ты с Михалковым беседовал?

Вопрос вполне ожидаемый. Оля и остальные девчонки смотрят на меня во все глаза.

– Он пообещал похлопотать, чтобы меня взяли в космонавты, – как ни в чем ни бывало отвечаю я.

Девчонки смеются. Синявина белеет от злости:

– Ну, не хочешь говорить, и не говори! Подумаешь!

Я усмехаюсь и принимаюсь собирать со стола посуду. Вдруг подскакивает Владилен Львович.

– Вы чего расселись? Быстрее доедайте свою кашу! Забыли про ПЧМ?

ПЧМ в «Орленке» – это Полтора Часа Молчания. Аналог детсадовского «тихого часа», только пионерам не нужно спать – надо просто тихо сидеть в своих комнатах и заниматься чем-то спокойным, нешумным.

Я отношу посуду и направляюсь к выходу из столовки. Оля Синявина с подружками идут за мной, вполголоса переговариваясь. Я догадываюсь, кому девчонки перемывают косточки, но – мне совершенно все равно. У меня в кармане лежит телефон Михалкова.

Комната 217 встречает гробовой тишиной. В воздухе витают страх и ненависть. Понятно, ночной инцидент с пастой еще не забыт. Ребята лежат и сидят на кроватях. Кто-то делает вид, что спит, кто-то считает мух на потолке, закинув ногу на ногу. Колька Ларионов читает – надо полагать, Крапивина. Леня Рыльцов и Сергей Зябликов играют в карты.

Анастас Швабрин и Погосян стоят у раковины. Что-то тихо обсуждают. Когда я захожу в комнату, замолкают. На физиономии Швабрина появляется глумливая ухмылка:

– Привет дефективному! Слыхали, ты теперь у нас не только юнкор, но и поэт, а, Матвеев?

Не ответить – наверняка пристанет. Но и ответить нужно так, чтобы не пристал.

– Ага, – отзываюсь я и, как ни странно, этого оказывается достаточно. Швабрина такая прямота обескураживает, и он направляется к своей кровати. Ясно, что отстал ненадолго. Нужно быть начеку.

Только я залезаю на второй ярус, надеясь часок отдохнуть раз уж здесь так заведено, как раздается негромкий стук в дверь комнаты и девичий голос:

– Денис! Денис Матвеев!

Катя Бакадзе!

– Входи, красавица, – орет Швабрин. – Я как раз трусы ищу!

Парни охотно ржут – даже Колька.

«Какое ж ты животное, Анастас», – думаю я. Спрыгиваю с кровати, по быстрому надеваю штаны и рубашку. Вынимаю из-под подушки фонарик.

– Постой, Дениска, – орет Ларионов. – Я сегодня ночью собирался читать!

– Вот сам у нее и попросишь, – отзываюсь я.

Выхожу, плотно закрываю дверь, чтобы Катя не видела беснования пораженных пубертатом ребят.

– Держи.

Она берет фонарик, но не уходит. Стоит и смотрит на меня.

– Спасибо тебе, Катя, за фонарик, – говорю неловко. Как ни крути, а мне еще тяжеловато с подростками общаться, тем более, с девчонками.

– Не скажешь, что тебе Сергей Владимирович сказал?

Вот дался же им этот разговор с Михалковым! Ну, поговорил человек с классиком детской литературы, обсудил важные дела. Что ту такого?

Однако Катя девчонка симпатичная и не жадная. Фонариком вот делится. Кто знает, может сей прибор мне еще понадобится.

– Он мою басню редколлегии «Мурзилки» предложить собирается, – признаюсь я. – Может, и опубликуют.

– Ничего себе! – восклицает Катя. В ее глазах – искренняя радость за меня, ни капли зависти. – Поздравляю, Денис! Буду следить за номерами в библиотеке.

Она улыбается мне и уходит, размахивая фонариком.

Я возвращаюсь в комнату.

– Ну как, перепало дефективному? – скалится Анастас.

Под смех ребят я залезаю на второй ярус, стараясь не разбудить спящего соседа – молчаливого крепкого парнишку по фамилии Гурин.

Укрываюсь, переворачиваюсь на бок. Внутри все кипит от ненависти к Швабрину, но я намерен сдерживаться – как я уже говорил, проблемы мне ни к чему.

Несмотря на открытое настежь окно в комнате душно. Жара постепенно делает свое дело: разморенные ребята один за другим засыпают.

А мне уже не спится. Вспоминаю службу в армии. Забрали меня сразу после института, в 2002 году. Мать переживала, даже откосить меня каким-то образом пыталась, болезни несуществующие придумывала, но не вышло. Впрочем, времена уже были относительно спокойные – основная фаза Второй Чеченской кампании завершилась два года назад. На Кавказе по сравнению с 90-ми была тишь да гладь.

И вот оказался я в казарме. С виду – субтильный парнишка, никак не скажешь, что боксер. Опять же, высшее образование, историк, книги какие-то читает, что-то в блокнотике строчит.

Днем все спокойно было, а ночью заваливаются к нам, духам, «дедушки». Черномазенькие какие-то, хрен поймешь, кто по национальности. Чеченцев и дагестанцев тогда не призывали, но остальных – сколько угодно.

– Фанэру ка смотру, духи! – орут.

Ребята выстроились вдоль коек. Восемнадцатилетние или двадцатитрехлетние после института; худые мальчишки с острыми кадыками или коренастые крепкие парнишки – все одно, никакой разницы. Сейчас это – испуганные, не способные дать отпор желторотики.

В общем, начали «дедушки» «смотр фанеры». Одному парню с локтя в грудную клетку зарядили – упал между кроватей, захрипел. Второй «дух» выдержал удар, но что толку: тут же получил в лицо и рухнул, заливая пол кровью.

Скоро и до меня доберутся. Я понимаю, что так просто я фанеру этим звездорасам не подставлю. А, раз я для себя уже все решил, то тогда чего время тянуть? Больше тяну – больше избитых пацанов.

– Эй, парни, – вышел из строя. – А вы знаете, что неуставные отношения – это тяжкая уголовная статья?

У «дедушек» от удивления глаза полезли на лоб.

– Ти посмотри, какой смэлий дух, – усмехнулся самый здоровый. – Без очэрэди на смотр лезет. Ну, харашо, раз так просишь!

«Дедушка» вразвалочку направился ко мне, закатывая рукава. Я принял боксерскую стойку. Дружки «деда» начали ржать:

– Ти пасматри, Ариф! Дух у нас баксер! Тайсон!

Ариф пёр на меня, как бык. Силы много, а ума нет.

Тяжелый кулачище «деда» описал дугу, чтобы врезаться мне точно в висок. Шажок в сторону, уклонение – все по учебнику. И вот он, – красавец-апперкот.

Ариф упал на пол, как подкошенное деревце. На секунду я даже подумал, что убил его – уж очень беспилотно рухнуло тело.

Как только главный «дедушка» отрубился, кто-то из парней-желторотиков набрался смелости и крикнул:

– Мочи их, ребята!

Через секунду два оставшихся «деда» валялись на полу, харкая кровью и извиваясь под ударами.

Ариф и его дружки долго еще лечились в госпитале. Один вроде как стал овощем. Командир части, узнав, как все случилось, спустил дело на тормозах – спасибо ему за это.

ПЧМ подходит к концу. Я переворачиваюсь со спины на бок, смотрю вниз. Кто-то из ребят еще спит, кто-то уже покемарил и ждет горна.

Жаль, не удалось вздремнуть. Армия, дедовщина… Я – подросток, но только с виду, внутри же, как говорил Дракула в фильме Копполы, «полон дурных воспоминаний». И эти воспоминания порой не дают спать.

– Подъем! – раздается в коридоре. Затем звучит горн.

Спускаюсь с кровати, надеваю шорты, рубашку. Бережно повязываю на шею красный галстук.

– Готов, Денис? – подходит Колька.

– Всегда готов, – отзываюсь я.

Вместе с Ларионовым спускаемся на первый этаж и направляемся к выходу из «Звездного». Там, на ступенях, уже собирается десятый отряд.

– Ребята, сегодня у нас экскурсия в Дом авиации и космонавтики, – официальным тоном сообщает Анна Андреевна. – Прошу вас не отставать, не шуметь в пути и, тем более, на месте.

Для похода вожатая принарядилась. Надела оранжевую короткую юбочку, белую блузку, удачно подчеркивающую весьма объемную грудь Анны. На шею вожатая повязала галстук, но не красного, а голубого, «орлятского» цвета.

Владилен Львович одет в голубую рубаху с логотипом «Орленка» (юный будёновец, смотрящий вдаль), а также в синие штаны, похожие на джинсы, но джинсами я бы их все же не назвал.

Но вот, наконец, все пионеры в сборе: последней приходит краснолицая толстушка Зоя Говорова. Пока Владилен отсчитывает Зою за опоздание, та лишь заспанно хлопает глазами – сразу видно, как сильно хочет тащиться на экскурсию. Честно сказать, я ее понимаю.

Спускаемся со ступенек на террасу и колонной вслед за вожатыми идем по заасфальтированным дорожкам «Орленка» мимо клумб, фонтанов и цветущих акаций. Рядом со мной неожиданно пристраивается Оля Синявина. Идет, гордо выпрямив спину, но нет-нет, да и посмотрит на меня искоса. Наконец, не выдерживает: