Текст книги "Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ)"

Автор книги: Влад Винтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 26

Решиться на то, чтобы попросить Дениса прочесть ее стихотворение, оказалось проще, чем она ожидала. Матвеев сразу же согласился.

В ту ночь, после бассейна, Алиса спала плохо, ворочалась в постели. Лежащая на нижнем ярусе Надька Карпова – высокая, тощая как жердь и ужасно некрасивая – даже разозлилась, пригрозила сбросить Селезневу с кровати. Злая Надька вполне могла, поэтому Алисе пришлось тут же притихнуть.

Не спалось ей, конечно же, из-за Матвеева. Она не могла понять, как раньше она не замечала, насколько все же Денис симпатичный парень.

В «Орленке» Селезневой сначала «вроде бы понравился» Боря Жабкин, но интерес этот быстро угас: парнишка оказался трусоватым и после того, как его немного припугнул Анастас Швабрин, перешел из разряда потенциальных кавалеров в разряд добровольных слуг.

«Нет, Анастас, ты что, она мне совсем не нравится!», – эта фраза Бори, произнесенная жалким, молящим тоном, долго звенела в ушах Алисы. Анастас специально устроил все таким образом, чтобы Жабкин превратился в «жабку» для Селезневой. Так оно и получилось. К дальнейшему раболепству Борьки перед орлятской «Сидни Суини» Швабрин относился совершенно равнодушно: он прекрасно понимал, кем для Алисы стал ее ухажер.

Почему-то Алиса была уверена, что Матвеев в столкновении со Швабриным из-за нее проявит себя еще хуже, чем Боря. Но все вышло иначе. Денис на глазах у разъяренного Анастаса так смело и даже нахально любезничал с ней, а затем, и вовсе, девчонки сообщили Селезневой потрясающую новость: Матвеев дрался со Швабриным из-за нее! Дрался, и победил!

С этого момента Алиса твердо решила: во время похода на Пляхо она позволит Денису себя поцеловать.

Но в походе сразу все пошло вкривь и вкось: рядом с Селезневой, как два дуболома, находились Борис и Леонид, а вокруг Матвеева крутилась то Оля Синявина, эта выскочка, то, к большому удивлению Алисы, вожатая десятого отряда Анна Андреевна.

Селезнева должна была признать: Анна Андреевна была если не красивее ее, то, уж точно, равна по красоте. Алиса все бы отдала, чтобы иметь такие ноги, и, такую… ну, пятую точку. Мальчишки прямо шеи сворачивали, когда вожатая проходила мимо в обтягивающих спортивных трико. И Денис Матвеев здесь не исключение.

Но в последний день похода, Алису ждало разочарование. Там, у речки, Денис почему-то отказался ее поцеловать, хотя она шестым чувством зарождавшейся в ней женщины ощущала: ему этого тоже очень хочется.

И вот – вчерашний день. Алиса, поджав ногу, делала себе педикюр красным лаком, подаренным мамой на День рождения. Вдруг, размахивая рыжим флагом волос, в комнату влетела Лида Молкина.

– Алиска, ты спишь, что ли? – воскликнула она, переводя дыхание. – Матвеев и Швабрин опять подрались! На этот раз с Анастасом были армяне! Трое в больнице! И Дениска!

Селезнева побледнела как полотно и едва не опрокинула флакончик с лаком.

– Правда⁈ Денис в больнице?

– Ну, да-а, – уже спокойнее протянула Молкина. – Слушай, а где ты лак взяла? – и, не дожидаясь ответа, добавила. – Дашь мне потом?

– Бери сейчас, – Алиса протянула Молкиной флакон, который та жадно схватила.

Не слушая восторженных благодарностей Лиды, Селезнева кинулась к своей тумбочке. Вытащила светлую блузку. Быстрым движением стянула футболку, сменила ее на блузку.

Лак на пальцах еще не совсем высох, поэтому Алиса надела не тапочки, а сандалии. Не сказав оторопевшей Молкиной больше ни слова, Селезнева выскочила из комнаты.

Больница «Орленка» находилась неподалеку от лагеря «Стремительный». Небольшое белоснежное здание, как и все в лагере, утопало в зелени и цветах.

Взбежав по ступенькам, Алиса спросила у дежурной, где лежит Денис Матвеев. Немолодая опрятная женщина, посмотрев на Селезневу поверх очков, сказала:

– В седьмой палате. Только с ним сейчас сестра. А тебе зачем?

– Проведать, – тихо отозвалась Алиса. – Он… мой друг.

– Ну, хорошо, – с пониманием улыбнулась дежурная. – Можешь зайти к нему на полчаса после сестры.

В ожидании, когда же эта несносная медработница выйдет из палаты, Алиса изгрызла себе все ногти. Из-за двери доносились голоса, она прислушивалась, но – тщетно. О чем говорили, было непонятно, однако, голос Дениса она с легкостью узнала.

Чем больше проходило времени, тем сильнее билось сердце. В какой-то момент Алисе даже стало страшно, и она подумала: «Может, уйти?».

Но тут дверь открылась, медсестра, гремя бутылочками, проследовала мимо. Улучив момент, Алиса скользнула в палату.

Сначала она увидела Швабрина, и едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. Ее прыщавый ухажер лежал на койке, вытянувшись во весь свой почти двухметровый рост. Челюсть – перевязана, глаза – закрыты.

«Без сознания», – подумала Алиса с благоговейным ужасом.

Сбитый летчик, причем, сбитый во всех смыслах. Не то, что Алиса собиралась дать Анастасу хотя бы небольшой шанс, но все же она относилась к его чувству с толикой уважения – надо же, какой монструозный гигант в нее втрескался! Но сейчас и это уважение пропало: она презирала Швабрина за его поражение.

Денис выглядел вполне здоровым, хотя на скуле у него и виднелся небольшой синяк. Алисе не было сильно жалко Матвеева, – подумаешь, подрались парни! – но она все-таки сделала жалостливый вид.

– Привет, Денис! – нерешительно поздоровалась Алиса, подошла и села на край кровати.

Денис смотрел на нее изумленными глазами.

«Ожидал увидеть кого-то еще? – сверкнула в голове Селезневой ревнивая мысль. – Олю Синявину? Или Анну Андреевну?».

– Ну, как ты?

Матвеев пожал плечами:

– Да вроде неплохо. Голова вот только…

Алиса не дослушала – по внешнему виду Дениса она уже поняла, что ничего страшного с ним не случилось. Как говорила мама Селезневой в подобных случаях: «Не смертельно».

Орлятская «Сидни Суини» пришла поговорить совсем о другом.

– Денис, – перебила Алиса. – Послушай, я все знаю! Знаю, что ты дрался с Швабриным и с его… – она никак не могла подобрать слово и запнулась. Матвеев молча смотрел на нее. – наемниками из-за меня. Дрался, как настоящий рыцарь!

По лицу Дениса скользнуло удивление, но Алиса не обратила на это внимание и, чувствуя внутри загадочную дрожь, задала главный вопрос:

– Правда, что ты дрался за меня?

Он замялся, и сердце Селезневой глухо ухнуло.

– Ну, в общем, да…

После этих слов Дениса по рукам и ногам Алисы пробежали мурашки. Сама не понимая, что творит, она порывисто передвинулась с краешка кровати – прямо к Матвееву.

Все произошло как-то само собой. Алиса будто покинула свое тело и со стороны наблюдала за тем, как ее губы сливаются в поцелуе с губами Дениса.

Ее первый поцелуй! Скажи кому – не поверят. Селезнева, эта вечная первая красавица – класса, школы, «Орленка», да где бы она ни была – никогда раньше не целовалась!

Но вот что-то грохнуло в коридоре – наверное, медсестра уронила швабру. Алиса встрепенулась и пулей бежит к выходу из палаты.

* * *

– Пока, Денис, – шепчет Алиса и, не глядя, устремляется прочь из комнаты. На пороге она сталкивается с Анной Андреевной.

– Селезнева? – вожатая удивленно вскидывает брови. – Что ты здесь делаешь? И почему закрылась?

– Я проведать пришла, Анна Андреевна.

Алиса напоследок бросает на меня взгляд и исчезает за дверью. Пару секунд слышно, как подошвы ее сандалий стучат по деревянному полу больницы. Затем становится тихо.

Анна Андреевна пожимает плечами, прикрывает дверь и входит в палату. На ней белая блузка, темно-синяя юбка и синий «орлятский» галстук – «парадная» форма вожатой. Волосы собраны в пучок, лицо слегка бледное и как будто осунувшееся – будто она не спала всю ночь.

– Здравствуй, Денис, – говорит она официальным тоном.

– Здравствуйте, Анна Андреевна, – отвечаю я.

Анна Андреевна садится на краешек моей койки – именно туда, где совсем недавно сидела Алиса. Смотрит на меня, затем искоса – на Швабрина. Анастас прикрыл глаза: может, притворился спящим, а может, потерял сознание от увиденных «ужасов».

– Ну, как ты, Денис?

В голосе Анны Андреевны, все еще вполне официальном, вожатском, вдруг проскальзывает теплая, почти нежная, нотка.

– Да все в порядке, Анна Андреевна, – отвечаю я. – Я чувствую себя вполне здоровым.

– Это хорошо, – на лице вожатой появляется легкая улыбка. – Кстати, врач Ангелина Павловна сказала, что анализы у тебя прекрасные, сотрясение было несильное, так что тебя выписывают.

Мне бы впору радоваться, но я смотрю на побитого Швабрина, и говорю:

– Анна Андреевна, вы извините меня за то… – я мучительно подбираю слова, а она, наклонив свою изумительно красивую голову, смотрит на меня все с той же легкой улыбкой. – за то, что подвел вас. Я, правда, не хотел с ними драться…

– Денис! – она наклоняется вперед, берет меня за руку. Ее ладонь теплая и слегка влажная – значит, Анна Андреевна тоже сильно волнуется. – Денис, если бы не ты, я бы тут не сидела. Ты же мне жизнь спас, забыл?

Я киваю, бросаю взгляд на Анастаса.

– А Швабрин? А другие ребята? С ними как? Их когда выпишут?

– Этого, – Анна Андреевна неприязненно кивает на Швабрина. – через три дня. Баграмяна и Змеяна – через четыре.

Теперь мне, и правда, становится легче. Если про Анастаса я знал благодаря медсестре, то судьба армянских парнишек не давала покоя – все-таки одному я основательно врезал по кумполу, а второму, и того хуже – по яйцам. Искренне рад, что с ними все будет хорошо.

Но Анна Андреевна почему-то мрачнеет и говорит:

– Мне, Денис, поручено отвести тебя к Юрию Васильевичу.

Внутри меня все холодеет. Да, Юрий Васильевич Бураков, директор лагеря, во время встречи с Михалковым показался мне приветливым и добродушным человеком, но, очевидно, что по головке за драку меня не погладят.

– Не бойся, – подбадривает Анна Андреевна, хотя в ее голосе нет особой уверенности. – Все будет хорошо.

– А когда мы пойдем к директору? – спрашиваю я, по-мальчишески шмыгая носом.

– Прямо сейчас, – отвечает вожатая. – Давай, одевайся.

Легко сказать, Анна Андреевна. Я-то прекрасно помню, что кроме трусов на мне ничего нет.

Вожатая, заметив мое замешательство, выходит из палаты и возвращается с одеждой, в которой я был во время нападения Швабрина и Ко. Футболка и штаны выстираны и выглажены. Кроме того, Анна Андреевна добыла где-то мягкие больничные тапочки.

– Держи. Я подожду за дверью.

Вожатая выходит. Я откидываю одеяло, начинаю одеваться. Швабрин лежит с закрытыми глазами, но я-то знаю, что он не спит.

– Анастас, ты все видел, – постаравшись придать голосу уверенности, говорю я. – Алиса выбрала меня. Еще раз подлезешь – не так изукрашу.

Он отворачивается к стене.

Я надеваю тапочки и направляюсь к двери.

– Поправляйся, Анастас, – не удерживаюсь я напоследок. Позади меня раздается нечто похожее на слабое коровье мычание.

Бравада, кстати сказать, совершенно излишня. Что меня ждет после встречи с директором? Изгнание из лагеря? Пожалуй, это был бы наилучший для меня вариант – отправиться поскорее в Москву, завершив маленькую пионерскую эпопею.

Или меня исключат из пионерской организации? А вдруг, и вовсе, в кабинете Буракова меня ждет следователь по делам несовершеннолетних?

Представляю себя в детской колонии, полной таких вот Анастасов Швабриных и, честно говоря, становится не по себе. Мне повезло, как никому, – я стал попаданцем, но вот проводить свою попаданческую жизнь в компании юных отморозков совсем не хочется.

Я плетусь рядом с Анной Андреевной, полный совсем нерадостных мыслей.

– Ну, Дениска, не вешай нос, – жизнерадостно говорит она, легонько пихая меня локтем в бок.

На этот раз ее голос звучит увереннее, и я малость приободряюсь.

Время, похоже, послеобеденное. На дорожках и в аллеях лагеря – ни одного пионера. «Тихий час», конечно, ребята рассредоточились по комнатам. Как бы и я хотел сейчас быть в своей комнате, слушать треп Кольки Ларионова, смотреть, как Леня Рыльцов и Женька Войлоков борются на руках!

Между тем, мы подходим к административному зданию. Там, в глубине, находится кабинет директора Буракова – святая святых «Орленка». Бывал ли в ней кто-нибудь из орлят?

Анна Андреевна останавливается у ступенек. Она тоже заметно волнуется.

«А ведь ее тоже запросто могут выгнать из комсомола», – запоздало понимаю я.

– Ну, пошли, Дениска, – говорит вожатая и начинает подниматься по ступенькам. Я следую за ней.

Глава 27

Внутри административного здания «Орленка» пахнет мастикой и казенными бумагами. В коридоре на окрашенных бежевой краской стенах – многочисленные фотографии. На них – пионеры, вожатые. Разные годы, разные смены. Но одно неизменно – веселье и радость на лицах ребят.

Анна Андреевна следует по коридору к лестнице. Мы поднимаемся на второй этаж. Кабинет Буракова расположен отдельно, в стороне, в небольшой нише. На двери – золотистая табличка: «Директор лагеря Ю. В. Бураков».

Анна Андреевна тихонько стучит в дверь.

– Войдите! – раздается уже довольно хорошо знакомый мне приятный, но строгий голос.

Мне сорок два года, я – попаданец, бывший порноактер, бывший боксер-любитель, прошедший огонь и воду… но сердце мое все-таки уходит в пятки. Хочется развернуться и драпануть по лестнице, а затем – прочь из «Орленка». Мне пора в большой мир, где с моими знаниями меня наверняка ждет удивительная, полная приключений, жизнь.

Думаю, если бы рядом со мной не было Анны Андреевны, наверное, я бы сбежал. Но – я не мог подвести свою вожатую, не мог подвести ту, что подарила мне «лесную луну».

Мы входим. Кабинет просторный, но не помпезный. Массивный письменный стол, на нем – советский флажок на подставке, телефон с круглым диском, стопка папок. Вдоль стен – стеллажи с книгами (сразу бросаются в глаза золотистые буквы «Ленин» на корешках), на окнах – кремовые тюлевые занавески.

У окна, словно бы спрятавшись за раскидистым фикусом, стоит Юрий Васильевич Бураков. Сегодня он не в костюме, а в простой светлой рубашке, рукава которой он подвернул. Выражение лица директора не обещает мне ничего хорошего: Бураков выглядит разозленным и усталым. Под глазами – синие круги, щеки небритые, волосы взлохмачены.

– Здравствуйте, Юрий Васильевич, – робко говорит Анна Андреевна. – Я привела…

– Да-да, Матвеев, – перебивает Бураков, пристально глядя на меня. – Присаживайтесь оба.

Мы садимся на стулья для посетителей – массивные, надежные, обитые красным войлоком. Директор не спеша обходит дубовый стол, тяжело опускается в кресло, некоторое время смотрит на нас усталыми глазами.

– Ну и заварил ты кашу, Матвеев, – наконец произносит он. – У самого-то как самочувствие? Жить будешь?

– Буду, Юрий Васильевич, – тихо отвечаю я.

– Бу-удешь, – протяжно говорит он. – А вот у Швабрина – перелом челюсти. Да и у Баграмяна и этого, как его…

– Змеяна, – подсказывает Анна Андреевна.

– Да, Змеяна. У них тоже дела обстоят плачевно. Как такое могло вообще произойти? Здесь, в «Орленке»⁈

На шее Буракова раздуваются вены – он явно очень, очень сердит.

– Вы же пионеры, вы – орлята! – директор в сердцах бьет по столу двумя кулаками. Впрочем, не очень сильно. – Где товарищество? Где плечо, подставленное другу? А если война? Если война, Денис?

Я молчу, повесив нос. Что тут скажешь? Разве что правду: негодяй Швабрин с первого дня прицепился к слабосильному Дениске, всячески его третировал. Когда Денис, ставший вдруг мужественнее и сильнее, дал агрессору отпор, Анастас привлек на свою сторону армянских подростков, которых хашем не корми, а дай кому-нибудь намылить шею.

Но я молчу. Ябедничать я не собираюсь. Тем более, при Анне Андреевне. Понимаю, что это – натуральное ребячество, глупость, но все же.

Директор делает паузу, вынимает из кармана носовой платок, вытирает вспотевшее лицо.

– А ведь я следил за твоими успехами, Матвеев, – признается Юрий Васильевич, вздыхая. – Михалков, статья о Новороссийске, а главное, – он бросает короткий взгляд на Анну Андреевну. – спасение нашей вожатой. Думали даже твое фото в коридоре административного корпуса повесить!

– Если бы не Денис, – начинает было Анна Андреевна, но Бураков прерывает ее властным жестом.

– Теперь это уже не важно, – качает он головой. – Я свое решение принял и его не изменю.

Юрий Васильевич садится за стол, открывает ящик, вынимает бумагу. Сверху виден герб «Орленка» – мальчишка в буденовке, ниже зловещая надпись, которую мне не составляет труда прочесть:

«Приказ об отчислении».

Директор кладет бумагу перед собой, смотрит на меня.

– Так вот, Денис. – говорит он усталым голосом. – Ты едешь домой!

Анна Андреевна издает слабый стон, как от зубной боли.

– Да, едешь прямо завтра. Швабрин, Баграмяна и Змеян за участие в драке также поедут восвояси, но после того, как восстановятся. Приказ, как видишь, уже готов.

Он потрясает в воздухе бумагой.

– Но, Юрий Васильевич!

– Никаких «но», Анна Андреевна, и скажите еще спасибо, что я не написал письмо в школу Матвеева, не предложил исключить его из пионеров!

Моя вожатая склоняет голову, но это вовсе не жест согласия, нет! Это – жест упрямства.

– Тогда, Юрий Васильевич, – твердым голосом заявляет Анна Андреевна. – прошу вас уволить меня.

Бураков изумленно смотрит на нее.

– Анна Андреевна! Выгораживать хулиганов – это совсем не по-комсомольски.

– Я не считаю Дениса хулиганом, – твердо говорит вожатая.

– Анна Андреевна, – шепчу я. – Не надо.

Она отмахивается, как от назойливой мухи, упрямо смотря на директора.

– Ну, что же, – беззлобно вздыхает Бураков, вынимая из стола лист бумаги. – Пишите рапорт.

Он протягивает листок Анне Андреевне, но та не успевает его взять. В дверь стучат. Сначала – тихо, затем – громче.

– Кто там еще? – удивленно пожимает плечами Юрий Васильевич. – Ну, войдите!

Дверь распахивается, и кабинет директора тут же наполняется неожиданными визитерами. Колька Ларионов, Лида Молкина, Сема Жигунов, Катя Бакадзе, Майя Карпова, Зоя Говорова, Лена Гурина, Генка Целиков, Гоша Караскин, Юрка Кротов и Женька Войлоков. В общем, почти весь мой десятый отряд! Здесь же и пионеры из моей комнаты – Леня Рыльцов, Сережа Зябликов, Игорь Гурин и другие ребята.

А впереди всех – две девчонки. Раскрасневшиеся, запыхавшиеся от быстрого бега Алиса Селезнева и Оля Синявина.

– Юрий Васильевич! – выпаливает Алиса. – Денис Матвеев ни в чем не виноват!

Оля тем временем протягивает Буракову какую-то бумажку. Тот берет ее в руки, надевает очки в роговой оправе и начинает читать:

– Коллективное письмо директору лагеря «Орленок» Буракову Юрию Васильевичу от пионеров.

Мы, пионеры десятого отряда лагеря «Орленок», а также присоединившиеся к ним пионеры других отрядов, заявляем, что Денис Матвеев действовал в целях самообороны, защищая свою честь и достоинство, неоднократно подвергавшиеся нападкам со стороны пионера Анастаса Швабрина.

Многие из нас были свидетелями, как Швабрин не по-товарищески вел себя с Денисом, унижал его, угрожал ему, а в ночь на 19 августа привёл в комнату 217 четырёх пионеров из двенадцатого отряда с целью избиения Матвеева. Однако Денис смог постоять за себя, с применением подручного средства самообороны (фонарик).

За время смены в «Орленке» Матвеев проявил себя как надежный товарищ, храбрый, честный и благородный пионер, который всегда готов прийти на помощь.

Мы просим вас, Юрий Васильевич, не отчислять Дениса Матвеева из «Орленка» и не применять к нему других взысканий!

Подписано. Николай Ларионов. Алиса Селезнева. Екатерина Бакадзе… – Бураков поднимает глаза. – Ну, и прочие.

Директор медленно снимает очки, протирает их платком, надевает снова. Смотрит на меня, на Анну Андреевну, затем – на ребят, заполонивших его кабинет.

Лицо директора из строгого и непримиримого становится удивленным и задумчивым:

– Вот значит, как… – тянет он.

– Да, именно так, Юрий Васильевич, – горячо заявляет Оля Синявина. – Мы все видели и слышали, как Швабрин травил Дениса. С первого дня! А накануне драки многие слышали, как он подговаривал армян.

– Юрий Васильевич, – Анна Андреевна поднимается со стула. – Я как вожатая десятого отряда подтверждаю: ребята говорят правду.

Бураков опускается на кресло. Долго молчит. Затем берет в руки приказ об отчислении, лежащий перед ним, и разрывает его на части. Клочки летят в урну.

– Так, – директор берет в руки книгу с золотыми буквами «Ленин» на корешке. – А теперь все живо отсюда! Мой кабинет не резиновый.

Пионеры устремляются в дверь. Я направляюсь было к выходу со всеми, но раздается голос Буракова:

– А ты, Матвеев, останься.

«Прямо как в 'Семнадцати мгновениях», – невольно думаю я, но мне совсем не до смеха. Я уж думал, все кончено.

Алиса, проходя мимо, бросает на меня короткий взгляд – в нем и обида, и надежда, и что-то еще, чему я затрудняюсь дать название.

Наконец, мы остаемся с директором один на один.

Бураков встаёт, подходит к окну. Смотрит на кипарисы, на синеющее вдали море.

– Знаешь, Матвеев, – говорит он не оборачиваясь. – Я ведь и сам по молодости дрался. Крепко дрался, до выбитых зубов. В армии это было, на границе. – Он замолкает, словно вспоминая что-то далёкое и личное. – Но здесь-то – не граница. Здесь дети. И моя задача – чтобы никто из вас не пострадал.

– Я понимаю, Юрий Васильевич.

– Понимает он, – Бураков усмехается, наконец поворачиваясь ко мне. – Но, в тебе, Матвеев, есть сила, есть стержень. Пионер ведь, как ни крути, должен уметь за себя постоять. И хулиганам дать отпор – это по-пионерски.

Директор снова возвращается к столу и берет в руки книгу.

– Ты крепкий парень, Денис, – говорит Юрий Васильевич без тени улыбки. – И Михалков тебя хвалил. Возможно, ты далеко пойдешь.

Я стою как истукан, не зная, что сказать.

– Ну, ступай, – говорит Бураков. – И старайся решать все конфликты без кулаков.

– Хорошо, Юрий Васильевич, – киваю я. – Спасибо вам!

Он погружается в чтение, больше не глядя на меня. Я разворачиваюсь и, бесшумно ступая по толстому ковру, покидаю кабинет.

Выхожу. В коридоре меня ждут. Десятый отряд, а также, как сказано в коллективном письме, «присоединившиеся к нему пионеры других отрядов», столпились у лестницы.

– Ну? Что он сказал? – Колька аж подпрыгивает на месте.

– Ничего нового, – отвечаю я. – Меня не накажут. Спасибо вам огромное, ребята, каждому из вас!

– Да чего там, – Леня Рыльцов бьет меня по плечу. – Но как классно ты Змеяну врезал!

Он взмахивает рукой, будто лупит кого-то фонариком.

– Рыльцов! – Анна Андреевна строго смотрит на Леню. – В «Орленке» нет места насилию! Ну, пионеры, спускайтесь вниз, не толпитесь здесь. Мы мешаем Юрию Васильевичу. Тем более, скоро обед.

Упоминание об обеде заставляет пионеров поторопиться. Ребята тянутся к выходу, болтая и смеясь. Последними спускаемся я, Анна Андреевна, Алиса и Оля Синявина.

– Ты не забыл о нашем танце, Денис? – спрашивает Оля.

– Каком таком танце? – Алиса удивленно поднимает брови.

Анна Андреевна тоже явно заинтригована, хотя и не подает вида.

– Мы с Денисом выступаем на прощальном концерте, – бойко сообщает Синявина. – Правда, Денис?

Какая прыткая девчонка! Я ведь толком ей не давал согласия.

– Ну, наверное, – пожимаю плечами.

Мы идем по асфальтированной дорожке мимо аккуратно постриженных кустов можжевельника и белоснежных статуй горнистов. Если Синявина и Анна Андреевна идут расслаблено, то Алиса явно напряжена: выпрямила спину, прикусила пухлую нижнюю губу.

– А может быть, я тоже хочу выступить с Денисом? – вдруг говорит Селезнева. – Почему именно ты?

– Вообще-то ты даже не из нашего отряда, – едко отзывается Синявина.

– Да, но это я собрала ребят, чтобы писать коллективное письмо директору, – заявляет Алиса, бросая на меня быстрый взгляд.

Вот, значит, кому я должен быть благодарен за свое спасение! Заявка, безусловно, сильная, и Синявина не находит, что на это сказать.

– Девочки, не нужно ссориться, – говорит Анна Андреевна. – Вы вполне можете выступить на сцене втроем.

– Но я не умею танцевать, – спешу соврать я.

– Зато ты умеешь петь, – веско говорит Анна Андреевна. – Ты споешь, девчонки станцуют. Думаю, это будет гвоздь программы. Номер подготовите вместе. Ну, как вам идея?

Оля смотрит на Алису, Алиса на Олю.

– Хорошо, – наконец, говорит Синявина.

Алиса лишь улыбается своей ослепительной улыбкой.

– Вот и чудесно, – кивает Анна Андреевна. – А теперь, девчонки, ступайте в столовую, а нам с Денисом нужно поговорить.

Мы с Анной Андреевной замедляем шаг. Синявина и Селезнева устремляются в сторону «Звездного», время от времени оглядываясь на нас.

Мы с вожатой с минуту идем молча, затем она говорит – задумчиво и немного печально:

– Вот и кончается наша смена, Денис. Скоро поедем в Москву!

Ничего себе! Так Анна Андреевна, как и Алиса, как и Оля Синявина – из Москвы! Как интересно получилось – в лагере меня окружали одни москвички.

– Так вы из Москвы, Анна Андреевна? – спрашиваю я.

– Не совсем, – отвечает она. – Я родом из Туапсе. А в Москве я учусь. Летом работаю в «Орленке».

Искоса глядя на ее прекрасное, какое-то даже вдохновленное лицо, я не удерживаюсь от вопроса:

– А где вы учитесь, Анна Андреевна?

– В МГУ, на журфаке, – отвечает она. – Моховую улицу знаешь?

– Конечно, знаю, – притворно обижаюсь я. – Самый центр, рядом с Кремлем.

– Ну, вот. Там и учусь. На третий курс перешла. А живу в общежитии.

«На Воробьевых горах», – чуть было не слетает с моих губ. К счастью, успеваю прикусить язык. Какие к Инстасамке Воробьевы горы, Серега⁈ В 1974 году это знаковое для Москвы место называлось иначе!

– На Ленинских горах, – заканчивает Анна Андреевна.

– Шикарное место, – вполне искренне говорю я.

– Бывал там?

– Бывал, – запнувшись, отвечаю я. – Пару раз.

Заминка связана с тем, что на Воробьевых горах мы как-то снимали фильм под названием «Строгий препод и нерадивая студентка». Вернее сказать, в парке перед главным зданием МГУ было снято начало: я, одетый в строгий костюм, подходил к сидящей на травке «студентке», играла которую актриса – как бишь ее звали, ах да, Диана Фей, – и отсчитывал ее за прогулы. После того, как «препод» заявлял, что экзамен по астрофизике студентке ни за какие коврижки не сдать, бедняжка начинала плакать. Препод, не будь дурак, тут же предлагал красотке расплатиться натурой. Дальше начиналась основная часть фильма, которую мы снимали в студии, «загримированной» под комнату в общаге.

До «Звездного» остаются какие-то двести метров.

– А Владилен Львович… – начинаю я и осекаюсь, с некоторым испугом глядя на Анну Андреевну.

С чего я вообще взял, что Анна и Владилен – любовники? Да, я неоднократно замечал жадные взгляды вожатого на свою коллегу, но вот со стороны Анны ничего кроме вежливости в сторону Львовича на моих глазах не было.

– А что Владилен Львович? – она удивленно поднимает брови. – Он – из Геленджика. В «Орленке» работает несколько лет. Или ты что-то другое хотел спросить?

– Нет, именно это.

Анна Андреевна останавливается перед белоснежной каменной лестницей. Я стою рядом, переминаясь с ноги на ногу. Вожатая поворачивается ко мне.

– Денис, я еще хотела тебе сказать, что ты молодец, – и добавляет после секундной заминки. – Я горжусь тобой.

– Спасибо, Анна Андреевна, – говорю искренне.

Мы стоим у подножия лестницы, и летний воздух, прогретый солнцем, кажется, дрожит и переливается, как марево над асфальтом. Рядом – никого: пионеры и вожатые обедают в столовой.

– Ну, пошли, – улыбается она. – А то наши орлята весь обед склюют.

Я негромко смеюсь, и мы быстрым шагом поднимаемся по лестнице.

Столовая гудит, как растревоженный улей. Я на мгновение останавливаюсь посреди зала и понимаю, что на меня смотрит добрая сотня глаз. Кто-то – с уважением, кто-то – с любопытством, кто-то, а если сказать точнее, «шакал» Никол с оставшимися в живых армянами – со страхом.

– Ты теперь у нас знаменитость, – шепчет Анна Андреевна, кивает мне и уходит к столу вожатых.

Я направляюсь к десятому отряду. Ребята встречают меня радостным гулом. Колька Ларионов даже кричит: «Герой явился!», но на него тут же шикает кто-то из вожатых.

Зоя Говорова и та мне улыбается – нет и намека не привычное ехидство.

Поскорее сажусь на свое место, – мне, честно сказать, не очень комфортно находиться в центре всеобщего внимания. Ребята, впрочем, тут же забывают обо мне, занявшись своими тарелками.

Что там у нас сегодня на обед? Рассольник, картофельное пюре с тефтелями в томатном соусе, салат «Витаминный» из свежей капусты и морковки, компот из вишни. Недурно-недурно.

Наливаю себе тарелку супа, беру ложку. Неторопливо ем. Еда, как обычно, невероятно вкусная, но почему-то сегодня я ем без особого аппетита.

Да и ребята молчат. Устали, переволновались, но главное – до конца смены осталось всего пять дней. Пять дней – и мы покинем столь полюбившийся нам «Орленок», пионерлагерь у Черного моря. Разъедемся по домам, в свои города, в свои школы, в свои жизни.

И, если ребята точно знают, что ждет их дома, то передо мной, Денисом Матвеевым – почти полная неизвестность.