Текст книги "Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ)"

Автор книги: Влад Винтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Мне остается место рядом с полной краснолицей девицей в серой блузе. Я жду, когда память Дениски Матвеева подскажет имя толстухи, но – тщетно. Девица, не глядя на меня, поглощает из тарелки борщ.

Я опускаюсь на стул рядом с толстухой. Прямо передо мной дымится белоснежная кастрюля борща. Сбоку – еще одна кастрюля, с тушеной капустой, чуть поодаль желтеет горка творожной запеканки. Есть и картофельное пюре, и котлеты – только поодаль от меня. Н-да, не жалеет советское государство денег на питание подрастающего поколения! Конечно, это «Орленок» – всероссийский детский лагерь… Но все же, но все же.

Ребята увлеченно едят, и я, не намеренный отставать, беру половник из кастрюли и наливаю себе борща – до краев.

Глава 3

Передо мной глубокая миска с борщом. Настоящий, густой борщ с куском мяса. Тут же замечаю у локтя полной девицы голубую сметанницу. Эх, Дениска, как жаль, что ты перестал делать мне подсказки!

– Девочка, подай, пожалуйста, сметану.

Толстуха удивленно смотрит на меня, пожимает плечами. Локтем подвигает ко мне сметанницу, ехидно цедя сквозь зубы:

– Держи, «мальчик».

Зоя Говорова! Точно, так ее зовут, толстуху эту. Молодец, Дениска!

– Спасибо, Зоя, – вежливо киваю я, накладывая в борщ сметану. Она, кажется, хочет мне еще что-то сказать, но я поворачиваюсь к борщу. Довольно светских бесед.

Я беру ложку (алюминиевую, прохладную), в другую руку – кусок серого хлеба, и пробую. Тут же, как в тех интернет-мемах, о которых сидящие за столом пионеры узнают лет через пятьдесят, если вообще узнают, в голове моей вспыхивает флэшбек.

Впрочем, не думаю, что видение это корректно назвать флэшбеком, с учетом обстоятельств. «Воспоминание о прошлом и будущем, которых никогда не случится» – так точнее.

Я вижу маленького Сережу Савина в деревне у бабушки, за столом перед тарелкой борща. «Кушай, внучок, я тебе еще подолью», – слышу ласковый голос.

Борщ горячий, но я ем жадно, почти не чувствуя жжения. Кажется, я никогда в жизни не был так голоден. Даже когда был, как сейчас, подростком.

– Матвеев, ты как будто в первый раз борщ ешь.

Поднимаю глаза на сидящую напротив меня девочку с двумя темными косичками и крупными озорными глазами на миловидном лице.

Катя Бакадзе. Та самая, что дала фонарик. «Зыко» девчонка.

– Просто… очень вкусно, – выдавливаю я, чувствуя, как краснею. Надо быть осторожнее, не выделяться.

Катя что-то шепчет на ухо сидящей рядом с ней блондинке, немного похожей на актрису Скарлетт Йоханссон.

«Оля Синявина», – подсказывает Дениска. И тут же мой мозг обливается чем-то горячим, руки деревенеют, а на лице появляется дурацкая улыбка.

Я сразу понимаю, в чем дело. Эта Скарлетт Йоханссон, очевидно, была героиней ночных отроческих грез покойного мальца. В ее присутствии он, очевидно, густо краснел, начинал заикаться и «мыкать», как дурачок.

В свое время каждый проходил через подобное. И Серега Савин, то есть, я, не исключение.

Девчонку звали Оксаной Ивановской. Училась она в параллельном классе. Я влюбился по уши, но так до самого конца и не посмел признаться. Когда Оксана, по всей видимости, ждавшая от меня каких-то шагов, заговорила со мной в коридоре школы в стиле «у меня компьютер сломался, не мог бы ты прийти вечером починить», я покраснел как рак, забормотал какую-то чушь и убежал сломя голову. Потом до конца жизни жалел. И после жизни, получается, тоже.

Я до боли сжимаю зубы и подавляю в себе Дениску Матвеева. Включаю Серегу Савина. С легкой усмешкой смотрю на Олю Синявину. Та вдруг перестает смеяться, в ее глазах появляется удивление. Она гордо встряхивает головой и отворачивается от меня. А мне того и надо. Спокойно доедаю борщ и принимаюсь за второе.

Тушеная курица с гречкой и овощами – морковью, капустой, луком. Не шедевр кулинарного искусства, но приготовлено с душой и из качественных продуктов.

Доев последний кусочек курицы, беру в руки граненый стакан с темным до черноты компотом из сухофруктов. Отпиваю. Ого! Это прям не компот, а фруктовый концентрат какой-то! Думаю, если этот стакан компота развести тремя литрами воды, то получится сок, что продают в магазинах моего времени.

Беру кусок запеканки. Ем, запиваю компотом, поглядываю по сторонам. Вокруг – довольные, загорелые лица ребят.

Слышу обрывки разговоров о готовящемся походе, о подготовке к «Зарнице», о новых марках в чьей-то коллекции. Давно забытый, а, по сути дела, незнакомый подростковый мир, частью которого я внезапно и самым счастливым для себя образом, стал.

– Десятый отряд, все закончили с обедом?

К столу подходит вожатая Анна Андреевна, та самая курносая девушка. Она успела переодеться, сменила короткие голубые шортики на не менее короткую юбочку примерно такого же оттенка, а также на белую блузку. Невольно начинаю любоваться стройными загорелыми ножками Анны Андреевны.

С обедом закончили все, кроме Зои Говоровой, доедающей третью тарелку борща. Ребята поднимаются из-за столов, несут тарелки и стаканы к окошку, за которым виднеется широкое лицо поварихи.

– Жду вас всех в вестибюле, – говорит Анна Андреевна и направляется к выходу в компании нескольких девочек из нашего отряда.

Я отношу тарелку и догоняю Кольку Ларионова. Вместе мы входим в вестибюль, где уже собрался почти весь десятый отряд.

Вестибюль находится на первом этаже. Это просторное помещение, залитое солнечным светом из окон-витражей. Вдоль стен установлены мягкие диванчики, рядом с каждым – кадушка с фикусом.

Девчонки рассаживаются на диванчики, мальчишки, которым не хватило места садятся прямо на пол. Обстановка веселая, непринужденная.

Колька плюхается на пол рядом с фикусом, садится по-турецки. Я опускаюсь рядом.

Анна Андреевна стоит посреди вестибюля, сложив руки на груди. Кого-то ждет. А вот и он, Владилен Львович, второй вожатый десятого отряда. Пляжную одежду сменил на белую рубашку, синие брючки. Волосы тщательно причесаны мокрой расческой.

– Все собрались? – спрашивает Владилен.

– Все, – отзывается Катя Бакадзе.

– Прекрасно, – кивает вожатый. – Тогда начнем. Дорогие пионеры! Вы все приехали в «Орленок» из разных городов, но все вы сейчас объединены в наш славный десятый отряд.

– Ура десятому отряду! – весело орут ребята.

Владилен улыбается и продолжает:

– Вы все – юные корреспонденты, юнкоры районных и областных газет, а некоторые даже публиковались в «Пионерской правде»! – вожатый с гордостью смотрит на Скарлетт Йоханссон, то есть на Олю Синявину: та заливается краской, скромно опускает глаза. – И завтра у вас будет прекрасная возможность проявить себя, ведь к нам в «Орленок» приезжает…

Здесь Владилен Львович берет театральную паузу:

– Замечательный поэт и писатель Сергей Владимирович Михалков!

Конец фразы тонет в аплодисментах, но не сказал бы, что очень громких.

– Лучше бы Крапивин приехал, – шепчет мне на ухо Колька Ларионов. – Или Кир Булычев.

Я не слушаю Кольку, пытаюсь переварить полученную информацию. Выходит, мой десятый отряд – это не просто сборище школоло, отправленных в пионерлагерь у моря на деньги или за заслуги родителей. Все эти ребята, и я, получается, тоже, юные корреспонденты, юнкоры, талантливые детишки со способностями к журналистской, а некоторые, наверняка, и к писательской деятельности. Интересное кино!

– Пионеры, тише! – Владилен с трудом добивается тишины и продолжает. – Ваша задача, думаю, ясна: необходимо задавать товарищу Михалкову вопросы, лучший из которых будет отмечен призом и напечатан вместе с ответом Сергея Владимировича в нашей стенгазете «Птенцы 'Орлёнка».

Я краем глаза смотрю на Олю Синявину – судя по ее улыбке и горделивой осанке, уже подбирает мысленно полочку под приз и читает очередную публикацию в стенгазете. Какая амбициозная девочка.

Владилен и Анна завершают собрание. Ребята разбредаются кто куда, а я, отлепившись, наконец, от Кольки Ларионова, направляюсь в библиотеку. Судьба подарила мне второй шанс, и убивать время на всякие глупости я не намерен.

Библиотека лагеря «Звездный» располагается на третьем этаже. Три лестничных пролета – пустяки для моего нового тела. Взлетаю наверх, как на ракете. Открываю дверь, вхожу.

– Фантастики новой нет, – взглянув поверх очков, сразу предупреждает пожилая полная библиотекарша, похожая на домомучительницу Фрекен Бок из «Карлсона».

Короткая фраза содержит важную для меня информацию: Дениска, получается, был таким же фанатом фантастики, как и я.

– Фантастика не нужна, – говорю я, с вежливой улыбкой глядя на библиотекаршу. – Мне бы собрание сочинений Сергея Михалкова.

«Фрекен Бок», которую, как я уже вспомнил, зовут Лариса Викторовна, с удивлением смотрит на меня и, отойдя к полкам, выносит шесть красных томов с золотистыми буквами на обложках и корешках.

Я беру книги и направляюсь к столу.

Первым делом берусь за биографию Сергея Владимировича. Меня почему-то удивляет, что он родился в 1913 году, еще при царе: почему-то думал, он моложе. Михалков запомнился мне, прежде всего, как седовласый старец, вечно появлявшийся на людях в сопровождении своего младшего сына Никиты. Иногда рядом с Сергеем Владимировичем появлялся и его старший сын Андрон Кончаловский. Оба – режиссеры, причем, Андрон, как мне прекрасно известно, попылил в Голливуде.

Прошерстив биографию завтрашнего гостя пионеров, берусь за его произведения, причем, обращаю внимание, прежде всего, на даты написания.

– А ты уже здесь, Матвеев? – раздается за моей спиной недовольный девичий голос.

Оборачиваюсь. Эге, да это наша супержурналисточка Скарлетт Йоханссон. Долго же она шла до библиотеки!

Я поднимаю на нее глаза, стараясь сохранить безмятежное выражение лица. Оля Синявина стоит, уперев руки в боки. Ее темно-синяя юбка чуть выше колен, белая блузка с накладными кармашками, волосы собраны в аккуратный хвост. Она явно раздражена – еще бы, кто-то собирается задать Сергею Владимировичу лучший вопрос, не дать ей поставить на полочку очередной трофей.

Внутри меня происходит борьба опытного циника Сергея Савина и ранимого подростка Дениса Матвеева, который, к тому же, явно был неравнодушен к этой блондиночке. Побеждает, к моему удовольствию, Сергей.

– А что, для посещения библиотеки надо у тебя билет покупать? – едко спрашиваю я.

Оля вспыхивает, фыркает и отходит к дальнему столу у окна. Я слышу, как она шумно раскладывает блокнот и книги, всем видом показывая, насколько серьезно ее намерение победить в этом журналистском соревновании.

Я погружаюсь в чтение. Знакомые с детства строчки «Дядя Степа», «А что у вас?», «Одна рифма» («Шел трамвай десятый номер»). Все это Михалков написал в тридцатые, тогда и прославился на весь Союз.

Закрываю книгу и смотрю в окно. Солнце уже клонится к морю, окрашивая «Звездный» в теплые, медовые тона. Оля Синявина что-то сосредоточенно пишет, прикусив кончик карандаша.

Тихо встаю, отношу книги библиотекарше.

– Уже все, товарищ журналист? – язвительно бросает Оля, не глядя на меня.

– Удачи с подготовкой, – отвечаю я, и выхожу из библиотеки.

В коридоре пахнет свежевымытыми полами, теплым деревом и беззаботным летом. Из-за дверей комнат доносится смех, спор, звуки гитары. Я иду к своей 217-й, и по дороге ко мне подходит, вернее, подкатывает Колька Ларионов.

– Где пропадал? Пошли, в холле Семен Жигунов фокусы показывает!

Я смотрю на его веснушчатое, оживленное лицо. Это его реальность. Простая, ясная, наполненная фокусами, ожиданием ужина, книжками Крапивина и Булычева, походами, зарницами и переглядками с девчонками. А моя реальность теперь двойная. И в этой двойственности – и проблемы, и возможности.

– Пошли, – говорю я.

И мы бежим по лестнице вниз, в гулкий, наполненный жизнью холл, где уже собралась кучка ребят, а долговязый парень в очках пытается заставить стакан с водой повиснуть в воздухе. Я смеюсь вместе со всеми, хлопаю в ладоши, когда фокус, наконец, удается. Но часть меня, холодная и наблюдательная, как будто стоит в стороне. Стоит и смотрит на эти счастливые лица, на это сияющее, не знающее катастрофы 90-х, время, и думает о завтрашней встрече с писателем Михалковым, о длинновязом засранце Анастасе Швабрине, с которым, чувствую, разговор у меня еще впереди.

Семен Жигунов заканчивает со своими фокусами, когда за окнами-витражами сгущаются сумерки, а на посеревшем небе уже кое-где можно разглядеть звезды. Звучит горн и слышится звонкий голос:

– Все на ужин!

Итак, что у нас там? Отварная картошка, посыпанная мелко порубленным пахучим укропом. Куриные котлетки, приготовленные так, что хочется немедленно попросить у повара рецепт. Салат из свежих огурцов, помидоров и редиса, заправленный подсолнечным маслом с небольшим добавлением горчицы.

Ощущая зверский аппетит, я набрасываюсь на еду. Пионеры не отстают. В просторной, освещенной светом электрических ламп, столовой «Звездного» напрочь стихают все смешки и разговоры – раздается только стук ложек и звуки жующих челюстей.

Набив живот до отказа, я с наслаждением запиваю еду стаканом нежного, густого кефира. Собираю со стола свою посуду, отношу в окошко поварихе.

Ни на кого не глядя, направляюсь к выходу из столовой. Я очень устал за сегодняшний день, мне хочется одного – поскорее оказаться в комнате 217 и лечь в свою постель. Утро вечера мудренее.

– Матвеев, не спеши!

Ну, вот здрасьте-пожалуйста. Анна Андреевна окликает меня от стола вожатых, за которым сидят около десяти парней и девушек на вид не старше тридцати лет. Я отмечаю, что вожатые здесь едят то же, что и простые смертные – картошку, котлеты, салат.

– Ты не забыл про «вечерний огонек»?

– Не забыл, Анна Андреевна, – откликаюсь я, хотя понятия не имею, что это за огонек такой.

Через какие-то двадцать минут, после того, как все ребята поужинали, я узнаю: «вечерний огонек» – это своего рода лагерный ритуал, в ходе которого члены каждого отряда собираются в холле в кружок со своими вожатыми. Делятся впечатлениями от прошедшего дня, обсуждают планы на завтра и поют под гитару гимн «Орлёнка».

Я сажусь рядом с Колькой. Ребята начинают друг за другом рассказывать, как у них прошел день. Центральное событие каждого рассказа – это, конечно, как тонул Денис Матвеев.

– Я так испугалась, – чуть не плачет черноволосая низенькая девочка с косичками, глядя на меня круглыми как пятаки глазами. – Дениска был над водой, а потом бульк – исчез, – только круги пошли. Я считаю, Матвеев должен стыдиться из-за своего поведения! Пионеры так не поступают! Лавры Юры Семецкого ему покоя не дают…

Пионеры кивают. Вожатые Владилен и Анна смотрят на меня с осуждением. Я тихо спрашиваю Кольку:

– Кто этот Юра Семецкий?

– Ну ты даешь, – шепчет он. – Юра Семецкий – легенда «Орленка». За одну смену пять раз тонул, и на шестой раз все же отправился кормить рыб.

Владилен пристально смотрит на меня и едко говорит:

– Вижу, герой дня хочет взять слово. Попросим!

Нехотя поднимаюсь. Два десятка глаз – молодых, любопытных, веселых – пронзают меня, словно лазеры. Как же неуютно—то! И, спрашивается, что им рассказать? Как я трахал на камеру Алису Зятько в душном помещении порностудии Russian Hot Сhicks Movies, и умер «королевской смертью»? Пацанам, подозреваю, этот рассказ лихо зайдет. Да и Владилену Львовичу, без всяких сомнений. Вот только как бы потом в лагерь не наведались представители соответствующих органов.

– Ну, – я собираюсь с мыслями. Голосок Дениски звучит тонко и визгливо, что лишь усиливает внутреннее неудобство Сергея Савина. – Я, конечно, виноват. Не рассчитал сил, полез с дуру в море. Больше так не буду. Тонуть – это не очень приятное занятие.

Ребята смеются. Кто-то кричит: «Дайте слово, Анна Андреевна!».

– Слово даю, – отзывается вожатая, с осуждением глядя на меня.

Анна в вечернем свете особенно хороша, ее стройные ножки переливаются бронзой.

«А она бы в порно шикарную карьеру сделала, не хуже Саши Грей», – невольно думаю я, и густо краснею. Анна мое смущение замечает и, похоже, списывает его на искреннее раскаяние.

Белобрысый мальчишка, получивший от Анны Андреевны слово, поднимается, и будто чиновник на собрании, начинает чихвостить меня и в хвост и в гриву за «нетоварищеское поведение», «эгоизм» и «предпочтение личных желаний коллективным планам». Пионерам явно становится скучно. Анна Андреевна прерывает белобрысого «товарища», тот садится, недовольно отдуваясь.

Владилен Львович, белозубо улыбаясь, достает гитару, и через минуту в холле звучит в исполнении десятков подростковых голосов:

– Орлята учатся летать,

А где-то в гнёздах шепчут птицы,

Что так недолго и разбиться,

Что вряд ли стоит рисковать…

Орлята учатся летать.

Орлята учатся летать.

Вдали почти неразличимы

Года, как горные вершины,

А их не так-то просто взять.

Орлята учатся летать.

«Вечерний огонек» заканчивается. Вожатые желают всем спокойной ночи и уходят. Ребята направляются к лестнице. Всех ждут комнаты, постельки и баиньки.

Орлятам пора спать.

Глава 4

В комнате 217 царит оживление. Парни чистят зубы над раковиной в углу, о чем-то болтают. Анастас Швабрин с длинным носатым парнишкой, похожим на армянина, затеяли помериться силами в борьбе на руках, называемой иностранным словом армрестлинг. Швабрин выигрывает раз за разом.

Через толпу мальчишек я проталкиваюсь к своей кровати, скидываю шорты и рубаху и забираюсь на второй ярус. Залезаю под одеяло, ощущая приятную прохладу простыни.

Мое тело, хоть и помолодевшее сразу почти на тридцать лет, притомилось за день и настоятельно требует отдыха: оно и неудивительно, столько новых впечатлений сразу. Я, по сути дела, стал другим человеком. Не каждый день переживаешь такой экзистенциальный опыт.

Я уже знаю: в комнате 217 живут всего двое ребят из десятого, «юнкоровского» отряда – я и Колька Ларионов. Остальные мои соседи – сборная солянка из разных отрядов лагеря «Звездный». Почему так сделало руководство лагеря – мне неведомо. Может, хотели, чтобы «книжные» мальчики повлияли на таких, как Швабрин. Кстати, Анастас попал в «Орленок» за отличные успехи в толкании ярда. Спортсмен, мать его за ногу. Длинный армянин по фамилии Погосян представляет 12-й отряд, в который входят только его земляки и землячки. Армянские пионеры прибыли отдохнуть на море за большие заслуги в изучении марксизма-ленинизма.

Другие ребята также в чем-то отличились – тут и юные спортсмены, и юные техники, и юные натуралисты, и участники творческой самодеятельности. Судя по всему, хорошие ребятки, только очень шумные.

Я прикрываю глаза, ожидая, когда же, наконец, мои соседи успокоятся.

К моему счастью, где-то на этаже раздается зычное: «Отбой!» и свет гаснет. Запоздавшие пионеры спешат забраться в свои постели, потому что в коридоре уже слышны тяжелые шаги.

Входит Владилен Львович. Осматривает помещение усталым взглядом.

– Все улеглись?

– Все! – нестройно отзываются ребята.

– Тогда спокойной ночи! И смотрите у меня!

Вожатый выходит и, судя по шагам в коридоре, продолжает свой обход.

Я лежу на спине, закинув руки за голову. Только сейчас, в относительной тишине и темноте до меня, наконец, в полной мере доходит что со мной случилось. Я УМЕР и ПЕРЕРОДИЛСЯ! Переродился в чужом теле, – теле пацана-пионера пятнадцати лет от роду. На дворе – 1974-й год, самый разгар так называемой эпохи застоя, начавшейся с момента прихода к власти Леонида Ильича Брежнева и завершившегося Перестройкой Михаила Сергеевича Горбачева по кличке «Меченый».

Радость на грани детского восторга, когда хочется скакать на одной ноге и кричать, как оглашенный, переполняет меня. Я не просто воскрес из мертвых, я получил второй шанс. Я здоров, молод, нахожусь в безопасном, сытом месте, в эпохе, которую многие в моем старом мире вспоминали с ностальгией.

С другой стороны, в душе моей есть место и для тревоги. В самом деле, здесь я всего лишь мальчик, пацан, хоть и с полным набором знаний и умений 42-летнего обитателя 20-х годов двадцать первого века. Как ни крути, но мне придется жить дальше, изображая мальчика Дениса Матвеева, о котором я, несмотря на некоторую помощь со стороны памяти утонувшего пионера, особо ничего не знаю.

Тревога перерастает в подобие паники – типично мальчишеской.

«Успокойся, – мысленно говорю я себе новому строгим голосом Сергея Савина. – Ты же не в какой-нибудь военной хронике очутился, не в блокадном Ленинграде. Ты в пионерлагере у моря, ты в знаменитом „Орленке“! Расслабься и получай удовольствие. Разберешься по ходу дела».

Это помогло. Я улыбаюсь, дышу ровно и глубоко. Сквозь открытое окно доносится шум прибоя и стрекот цикад. Пахнет морем, хвоей и… несвежими носками, но тут уж ничего не поделать – мальчишки.

Я жив, мое старое тело осталось в прошлом, скорее всего, его уже закопали на кладбище в дальнем Подмосковье. Теперь я – подросток, и меня ждет новая жизнь, которую я намерен прожить совсем иначе.

Закрываю глаза и почти проваливаюсь в сон.

«Дрыхнет дефективный? Тише, а то разбудишь!».

С усилием выныриваю из царства Морфея и вижу картину, которая мне совсем не нравится. Анастас Швабрин и его дружок армянин Погосян крадутся между рядами кроватей и одного за другим щедро намазывают спящих пионеров зубной пастой. Лица ребят в свете луны становятся похожи на маски Пьеро или же на лики мертвецов. Зрелище довольно жуткое, но Швабрин и Погосян, посмеиваясь, знать себе красят «дефективных».

Я смотрю, как эти двое покрывают зубной пастой физиономию Кольки Ларионова. Так и тянет вмешаться, но я сдерживаю этот благородный порыв: в конце концов, от пасты еще никто не умер.

Но вот когда глумливая рожа Анастаса Швабрина показывается над моей кроватью, я резко сажусь.

– Э, да юнкор-утопленник не спит, – разочаровано тянет Швабрин и исчезает со своей пастой.

Я выдыхаю, и отпускаю судорожно сжатую рукоятку фонарика у меня под подушкой. Клянусь, если бы этот малолетний ушлепок попытался бы меня покрасить, я бы врезал ему фонарем в нос, и наплевал бы на последствия.

Я дожидаюсь, пока эти двое закончат со своими идиотскими играми. Лишь после того, как Швабрин и Погосян улеглись в свои постели и засопели, я переворачиваюсь на бок и…

И тут внезапная мысль приходит мне в голову.

Снова сажусь на постели. Тихо. В открытое окно доносится ласковый шепот моря. Занавеска легонько покачивается. Пионеры спят, разметавшись в свете луны. Многие – покрашены зубной пастой, но далеко не все. Самых крепких и высоких парней Анастас и его армянский дружок благополучно обошли стороной. Оно и понятно.

То, что я затеял иначе чем глупостью не назвать. Но пересилить себя, вернее сказать, мальчишку в себе, я уже не в силах.

Тихо слезаю с кровати, иду к рукомойнику. Замираю, с изумлением глядя на себя в зеркало. Да ведь я настоящий красавец! Идеально симметричное лицо, глаза навыкате, красивый ровный нос, густая копна светлых, мягких волос. Ни дать ни взять – Брэд Питт в детстве.

Приятная волна разливается по моему телу – вот уж не думал, что симпатичная внешность будет играть для меня такую большую роль. Но, как говорится, лучше выглядеть как Брэд Питт, чем как Дэнни Де Вито.

Прекратив рассматривать себя, беру из стакана тюбик зубной пасты «Антошка». Ого, прохладный какой! Нет, так не пойдет. Кладу тюбик обратно в стакан и крадусь мимо рядов спящих ребят.

Вот Погосян. Судя по всему, дрыхнет без задних ног. Открываю тумбочку армянина. Ага, вот и то, что мне нужно – початый тюбик зубной пасты «Лесная». Недалеко спрятал, уверенный, что ничего ему за ночную вылазку не будет.

Паста Погосяна еще тепленькая – где же он ее грел, паразит? В трусах что ли?

Выдавливаю на ладонь зубную пасту и быстрыми и четкими движениями мажу физиономию парнишки, уделяя особое внимание его крупному крючковатому носу.

Погосян даже не шевелится, лишь шлепает губами во сне, вспоминая, должно быть, что-то приятное.

Закончив с первым хулиганом, на цыпочках двигаюсь к кровати Анастаса Швабрина. Здесь та же картина: спортсмен спит и видит сны.

Сердце мое готово выскочить из груди, когда я начинаю намазывать Швабрина. Легким движением руки делаю Анастасу клоунскую улыбку, нос, намазываю круги вокруг глаз. В какой-то момент моя жертва издает всхрап, и я застываю ни жив ни мертв: просыпается Швабрин!

Но мне лишь кажется: самый разгар ночи, молодые тела требуют отдыха. Этих ребят сейчас и из пушки не разбудишь.

Закончив свое дело, возвращаю истерзанный тюбик обратно в шкафчик Погосяна. Еще на пару раз почистить зубки армянину хватит.

На цыпочках иду к рукомойнику, мою и тщательно вытираю руки полотенцем.

Забравшись в свою постель, я понимаю: шалость удалась. Подумать только, Серега Савин, до чего ты дожил! Сорокадвухлетний мужик, а мажешь пастой пацанов в пионерлагере!

Мысленно упрекая себя, я улыбаюсь во все тридцать два молодых и крепких зуба. Моя голова касается подушки, и я тут же засыпаю крепким и здоровым сном заново обретенной юности.

В мой сладкий сон врывается некий громкий, но мелодичный звук. Просыпаюсь, хлопаю несколько секунд глазами, и, наконец, понимаю – это всего лишь сигнал пионерского горна.

– Подъем! – раздается за дверью голос Владилена Львовича. – Десять минут на умывание и заправку коек!

В комнате моментально вспыхивает движение. Кто-то стонет, зарываясь головой в подушку. Кто-то, напротив, спрыгивает с кровати, потирая глаза. Колька Ларионов, с белыми разводами засохшей пасты на щеке, сидит на своей кровати, тупо уставившись в стену.

И тут-то и начинается самое интересное.

Просыпается Погосян. Садится, зевает во весь рот. Со своим длинным носом, щедро покрытым «Лесной», он похож на позеленевшего сюрреалистического Буратино.

Погосян смотрит на просыпающихся пионеров и начинает ржать, скаля крупные белые зубы.

– Вы похожи на японских гейш! – дразнит он покрашенных бедолаг.

Но вот взгляд армянина падает на Анастаса Швабрина, и у Погосяна отпадает челюсть.

Я приподнимаюсь на локте, стараясь выглядеть как можно более сонным и невинным.

Анастас Швабрин, местный полубог и гроза «дефективных» слабаков, сидит на кровати, улыбаясь от уха до уха – нелепый клоун с улыбкой Глазго. Зеленоватые полосы пасты украшают его щеки, нос и даже брови. В лучах утреннего солнца, Анастас выглядит еще более жалким, чем его дружок Погосян. Хорошо, с душой, я над ним поработал! Леонардо, блин, да Винчи.

Ребята замечают боевую раскраску Швабрина. Все как один замолкают. В глазах большинства – страх.

Анастас осоловело вертит головой, замечает своего дружка-зеленого Буратино, и искра понимания тут же озаряет далеко не самую умную физиономию Швабрина. Он хватается за лицо. Сухие чешуйки зубной пасты сыплются на постель.

– Это… это кто? – шипит он, и его голос, обычно такой уверенный, срывается, Анастас дает петуха. – Кто это сделал?

В комнате – тишина. Даже те, кто еще минуту назад копошились у раковины, смывая пасту, замирают. Все смотрят на двух главных «клоунов».

Швабрин вскакивает с кровати. Высокий, крепкий, с размазанными полосами на лице, он напоминает разъяренного и при этом нелепого зверя. Тигр, нарисованный малышом в детсаду по заданию воспитательницы.

Отпихивая всех, Анастас прорывается к раковине и начинает яростно умываться – брызги холодной воды так и летят во все стороны. Смыв пасту и насухо вытерев лицо, Швабрин поворачивается к ребятам и грозно бросает:

– Так кто это сделал? Ларионов? Это ты, рыжий?

По голосу Анастаса понятно – он сам не верит, что его покрасил кто-то из дефективных. На здоровых же ребят Швабрину наезжать ох как не хочется.

– Нет, Анастас, ты что! Честное пионерское!

Колька бледен и дрожит от страха. Я понимаю, что, если сейчас Швабрин вздумает напасть на Ларионова, мне все-таки придется вмешаться.

– Да не дефективные это, – бурчит Погосян, умываясь.

Анастас злобно смотрит на Леню Рыльцова и Сергея Зябликова, – избежавших, как и я, окраски зубной пастой. Леня – высокий, мускулистый прыгун с шестом из Орла. Сергей – коренастый парнишка, эдакий мужичок из подмосковного колхоза «Путь Ленина». В «Орленок» Серега попал за действительно тяжелый и ценный труд – он намолотил за лето рекордное для своего возраста количество зерна.

Связываться с прыгуном и комбайнером Швабрин не желает, поэтому очевидно решает самоутвердиться на слабаке. И этим слабаком он намечает меня.

– Так это ты, Матвеев, – Анастас поворачивает свою гнусную рожу ко мне. – Это твоих рук дело, утопленник?

Я притворно зеваю, тру глаза.

– Да ты что, Анастас! Я спал как убитый.

Я нарочно делаю голос слабым как у смертельно больного. При этом, моя ладонь ныряет под подушку и смыкается на рукоятке фонарика.

Швабрин сверлит меня своими маленькими круглыми глазками. Он явно что-то подозревает, чувствует. Инстинкт гопника, учуявшего сопротивление там, где его раньше не было.

– Давно напрашиваешься, – злобно цедит Анастас и все-таки шагает к моей кровати. Что ж, значит, фонарик.

В этот момент дверь распахивается, и на пороге появляется Владилен Львович. Он свеж, бодр и готов к новому трудовому дню. Его взгляд скользит по комнате, останавливается на покрашенных «дефективных».

– И что это у вас тут такое? – спрашивает он. – Новый вид пионерского грима? Смывайте поскорее и – на зарядку.

И на этом – вс ё. Я с разочарованием понимаю, что вожатый десятого отряда не особо-то хочет связываться со Швабриным и Погосяном из комнаты 217. Не его вотчина.

Владилен дожидается, пока пионеры смоют пасту с лиц. Анастас теряет ко мне всякий интерес и отходит от моей кровати к Погосяну.

Я спокойно спускаюсь со своего яруса, быстрыми движениями заправляю постель (армейские навыки никуда не делись. Беру полотенце, зубную щетку и становлюсь в очередь к раковине.

Добравшись до умывальника, я снова поражаюсь своему отражению в зеркале. Повезло тебе, Дениска Матвеев с мордахой! Вернее, мне повезло.

Быстро чищу зубы, умываюсь, слегка смачиваю мягкие светлые волосы.

– Матвеев, кончай возиться, – торопят меня.

Сдаю вахту у рукомойника Лене Рыльцову.

Зарядка на берегу моря под крики чаек – такой кайф! Сотни пионеров в белых футболках и синих шортах, выстроившихся в ровные ряды, повторяют упражнения за бодрым физруком с мегафоном.

– Руки в боки три-четыре! А теперь приседаем!

Воздух свеж, солнце уже пригревает, я приседаю, с удовольствием отмечая, что мое тело вовсе не такое слабое, как казалось. Дениска Матвеев, мир его душе, был жилистым парнишкой с хорошим каркасом, потенциально годным для любого вида спорта, включая бокс. Да, мышц пока нет, но мышцы – дело наживное. Уж я об этом позабочусь.

Приседаю, улыбаясь морю, солнцу и своему молодому телу. Краем глаза замечаю в строю Олю Синявину. Она в первом ряду, приседает, держа спину ровнехонько как балерина. Каждое движение отточенное. Приседает глубоко, старательно, по науке – сразу понятно, девочка привыкла быть лучшей во всем. Катя Бакадзе, напротив, хитрит, приседает не до конца и весело перемигивается с соседкой.