Текст книги "Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ)"

Автор книги: Влад Винтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Оля смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивает:

– По рукам. Но учти: если ты будешь писать ерунду, я вычеркну твою фамилию из репортажа.

– Идет, – усмехаюсь я. – Может, в знак доверия покажешь мне свои записи?

Лицо Оли вытягивается, но, подумав, она протягивает мне блокнот. На ходу пробегаю глазами по ее каллиграфическим строчкам. «Какие были подвиги?», «Страшно ли было?», «Видели ли вы, как погибают ваши товарищи?». Ну, Синявина, ну, юнкорша!

– Так, – говорю я, чувствуя себя заправским газетчиком. – Это все слишком общо. Надо спрашивать о конкретике. О деталях, которые не войдут в учебники. О быте, о солдатской дружбе, о том, как удавалось сохранять человечность в нечеловеческих условиях. Ведь оборона «Малой земли» длилась 225 дней – это целая жизнь. Поняла?

Ответить Оля не успевает – мы прибываем к Дому офицеров. Это трехэтажный компактный особнячок с колоннами и симпатичными балкончиками. К большим дубовым дверям ведет широкая лестница.

У входа «орлят» встречают военные в парадной форме и пионеры с горнами. Внутри прохладно, пахнет полировкой и мастикой. Нас проводят в большой зал со сценой, скрытой красным занавесом с большим портретом Владимира Ильича Ленина. Ветераны сидят в зале, в первых двух рядах; остальные ряды практически заполнены публикой – это горожане, новороссийцы. Александр Борисович Емельянов сидит с краю, изучает программку. Рядом с ним – другие ветераны: пожилая женщина с седыми волосами и строгим лицом, сухонький старичок с медалями на пиджаке.

Остальные ряды практически заполнены публикой – это горожане, новороссийцы.

– А, вот вы где! – к нам с Олей, будто коршун, подлетает «лейтенант Рипли». – Занимайте свои места в зале, концерт скоро начнется. В антракте вы сможете подойти к ветеранам и задать им свои вопросы.

– Оля, Денис!

Я вижу в толпе Анну Андреевну. Она машет нам рукой.

– Идем.

Мы с Синявиной через ряды зрителей движемся к своим местам – «орлятам» выделен отдельный ряд в самой середине зала.

Как только мы садимся, причем, я оказываюсь зажат между Олей и Анной Андреевной, звучит музыка и занавес открывается.

Глава 11

На сцене – мальчики-подростки в военной форме 40-х годов. Ребята разыгрывают сценку высадки десанта на «Малую землю». Немцев на сцене нет – наверное, не нашлось ребят, согласных надеть фашистскую форму.

По десантникам стреляют откуда-то из-за сцены – «ту-ту-ту». Один из мальчишек падает, тут же появляется девчонка в гимнастерке, перевязывает ему голову. Звучит патриотическая песня, зал взрывается аплодисментами.

Концерт идет своим чередом. Танцы, песни, стихи. Пионеры читают про «Малую землю» с таким надрывом, будто сами там были. Ветераны в первых рядах утирают слезы. У женщины с седыми волосами плечи вздрагивают. Александр Борисович сидит неподвижно, только желваки играют на скулах.

Я исподтишка наблюдаю за Синявиной. Та сидит, вцепившись в свой блокнот, и беззвучно шевелит губами – явно репетирует вопросы. Забавная. И в то же время трогательная в своей серьезности.

Наконец объявляют антракт.

– Давайте, ребята! – Анна Андреевна подталкивает нас в спины.

Честно сказать, у меня внутри что-то екает. Не так, как екало мое прежнее сердце, остановившееся в самый неподходящий момент, но все-таки. Синявина бледнеет как полотно. Да, настоящая, «полевая» журналистика – это не то, что строчить статейки, обложившись книгами в библиотеке.

Мы пробираемся сквозь толпу зрителей. В фойе накрыты столы с пирожками и компотом, играет духовой оркестр. Ветераны окружены людьми, но «лейтенант Рипли» ловко расчищает нам путь.

– Товарищ Емельянов, к вам юные корреспонденты из «Орленка»! – представляет она нас.

Александр Борисович поворачивается. Вблизи он выглядит еще более внушительно: широкие плечи, крупные руки, глубокие морщины у глаз. И взгляд – цепкий, оценивающий. Таким взглядом, наверное, он высматривал врага на передовой.

Смотрят на нас и другие ветераны, и зрители – нарядные мужчины и женщины, жители Новороссийска. Взрослые по-доброму улыбаются: детишки, а вот посмотри-ка, юные журналисты! Мне становится очень неуютно.

– Здравия желаю, юнкоры, – голос Александра Борисовича низкий, чуть хриплый. – Спрашивайте, что хотели.

Синявина замирает. Я чувствую, как она буквально каменеет рядом. Беру инициативу в свои руки:

– Александр Борисович, вы упомянули, что оборона длилась 225 дней. А как с бытом было? Вода, еда?

Ветеран смотрит на меня с интересом. Брови поднимаются:

– А ты, я вижу, парень конкретный. Не про геройство спрашиваешь, а про дело.

– Геройство без дела не бывает, – отвечаю я. – А в учебниках про быт редко пишут.

– Верно говоришь, – он вздыхает. – С водой туго было. Цемесскую бухту фашисты простреливали насквозь. За водой по ночам ходили, под пулями. Кто с фляжкой, кто с котелком. А еда… Со снабжением проблемы были катастрофические, нужно прямо говорить. Продовольствие, боеприпасы – все в дефиците. Когда заканчивались сухари, сухпаек и консервы, собирали дикий чеснок, им только и питались. У немцев, конечно, с этим иначе было: награбили в окрестных деревнях и яйца, и мясо. Но мы и на диком чесноке с ними совладали. За счет русского характера.

Собравшиеся вокруг люди жадно слушают, кивают. У некоторых на глазах – слезы. Я смотрю на Синявину – записывает ли? Молодец – строчит в блокноте.

Лицо Александра Борисовича грустное и строгое, он как будто снова перенеся в те страшные дни, дни обороны «Малой земли».

– Александр Борисович, – аккуратно спрашиваю я. – А такой вопрос: как вы спали? Ведь без сна никак.

– Да, без сна никак, – вздыхает ветеран. Его товарищи согласно кивают. – Спали урывками, по два-три часа. Кто в окопе, кто в блиндаже. Вши замучили – это я вам как на духу говорю. Правда жизни.

– А письма? – подает голос Синявина. – Вы письма домой писали?

Емельянов светлеет лицом:

– Писал, дочка, писал. Матери писал, в Саратовскую область. Она у меня одна была, отец еще до войны умер. Писал, что жив, здоров, что бьем врага. О плохом – успешных атаках фашистов, гибели друзей, голоде, тех же вшах, – не сообщал. Зачем, ей и так, был уверен, трудно. От нее писем не было, но я все равно писал. Только после войны, вернувшись домой, узнал, что мамы моей нет больше на свете. Фашист бомбу сбросил прямо на наш дом. Как в стихотворении Исаковского у меня получилось:

Враги сожгли родную хату,

Сгубили всю его семью.

Куда ж теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

Он замолкает. В фойе шум, играет музыка, а здесь, в этом маленьком кружке, образовалась звенящая тишина.

– Александр Борисович, – решаюсь я на вопрос, который крутится на языке. – А что помогало держаться? Когда силы кончались, когда казалось, что всё?

Ветеран смотрит на меня долгим взглядом. Потом говорит тихо, но твердо:

– Злость, сынок. Злость на фашистов помогала. И друзья. Друзья, которые рядом. Лешка Сидоров, про которого я на митинге говорил… Когда он погиб, я за двоих воевать стал. За себя и за него. Понимаешь?

– Понимаю, – киваю я.

– А еще – вера, – добавляет женщина-ветеран, что сидит рядом с Емельяновым. На груди у нее мерцает орден. – Вера в победу. Мы знали, что победим. Иначе нельзя было. Иначе – смерть.

– Марья Петровна у нас снайпер была, – представляет ее Емельянов. – Сто семнадцать фашистов на счету.

Оля ахает. Я смотрю на Марью Петровну, эту невысокую, сухонькую женщину и представляю длинную череду гитлеровцев, ликвидированных ею.

– А вам страшно было? – вырывается у Синявиной.

Марья Петровна сцепляет пальцы на животе:

– Страшно, дочка. Еще как страшно. Я же ненамного старше тебя была. Но страх страхом, а дело делать надо. Я когда в прицел смотрела, я о чем думала. О том, что этот гад, если я его не сниму, продолжит землю мою топтать, продолжит убивать и насил… продолжит свои гнусные дела.

Мы еще долго разговариваем. Я спрашиваю про детали, про мелочи – как грели воду, как чистили оружие, как хоронили погибших, когда нельзя было нос показать из окопа. Оля записывает, и я вижу, как изменилось выражение ее лица – страх на грани паники исчез, появилась сосредоточенность настоящего репортера.

Когда объявляют конец антракта, мы едва успеваем поблагодарить ветеранов. Емельянов жмет мне руку – крепко, по-мужски:

– Хорошие вопросы задавал, парень. Приятно, что у нас растет такая молодежь!

– Спасибо вам, Александр Борисович, – говорю я искренне. – За всё спасибо.

В зале гаснет свет, начинается второе отделение, но я почти не смотрю на сцену. Перед глазами – лица ветеранов, их глаза, их руки, сжимавшие оружие. И мысль: в них, в этих лицах, глазах и руках, и есть правда о войне. Фильмы, книги, разговоры в интернете – они зачастую были правильные, но какие-то… картонные. А здесь – живая боль, живая память.

Концерт заканчивается овациями. Пионеры дарят ветеранам цветы, все фотографируются на память. Один из «орлят», прибывших с нами в Новороссийск – невысокий парнишка в очках по фамилии Гвоздев – оказывается фотокорреспондентом газеты «Салют, Орленок!».

Гвоздев снимает нас с Олей на новенький фотоаппарат «Вилия» рядом с Александром Борисовичем и Марьей Петровной. После того, как он заканчивает свою работу, говорит строго:

– Текст жду поскорее, так что ваньку не валяйте!

Еще раз тепло прощаемся с ветеранами и выходим на улицу. На часах 14.20, хотя кажется, что мы в Новороссийске так давно. Наш автобус припаркован неподалеку от Дома офицеров, пионеры толпятся рядом с ним.

К нам подходит Анна Андреевна.

– Ну что, юнкоры, материал собрали?

– Собрали, – отвечаю я.

Синявина кивает.

– Послезавтра репортаж должен быть готов, – сообщает вожатая. – В свежий номер «Салюта». Заодно с собой в Москву номера возьмете.

До отправления автобуса ровно час, и вожатые к неистовой радости пионеров объявляют свободное время в Новороссийске. Правила строгие: дальше чем на 500 метров от автобуса не отходить, ходить строго по двое, через сорок минут все должны вернуться к Дому офицеров.

Пионеры и вожатые по двое направляются в разные стороны. Кто-то решил сходить в парк, кто-то к фонтану. Но больше всего народа устремились к бочке с квасом и лотку с мороженым.

Синявина тоже тянет меня к мороженому, но я упираюсь:

– Погоди! Давай сначала в магазин заглянем.

– Ну хорошо, – она недовольно встряхивает гривой светлых волос, но все же идет рядом со мной к пешеходному переходу. Отсюда в конце улицы виднеется магазин «Продукты».

Мы входим в магазин, и я сразу понимаю, что далеко не все в СССР было так радужно, как мне представилось в «Орленке». Здесь очередь. Не меньше пятнадцати человек перед прилавком. Покупателей обслуживает полная продавщица в белом халате и чепце.

– Фуух, – выдыхает Синявина. – Почти никого. Должны успеть.

Помещение магазина достаточно просторное, освещено простыми светильниками. Пол покрыт голубоватой, слегка потемневшей плиткой. Под окном – кадушка с фикусом.

Становлюсь в очередь, Оля держится рядом со мной за компанию. Из-за спин покупателей стараюсь рассмотреть ассортимент.

С первого взгляда дефицита я не замечаю, но, присмотревшись, понимаю – все не так кучеряво в Новороссийске. Значительное место на деревянных полках за спиной продавщицы занимают трехлитровые банки с компотами – яблочный, грушевый, сливовый. Кроме того, целая полка отведена под пирамидки из консервов «Сельдь иваси», причем одного вида. Судя по пыли на крышках, эти банки стоят в магазине довольно давно.

Зато прилавки с хлебом и выпечкой радуют и зрение, и нюх: свежевыпеченный хлеб, золотистые батоны, крендельки, баранки, пирожные. В этом плане придраться не к чему – все идеально.

Ассортимент «молочки» меня не впечатляет: в стороне от прилавка – молоко в бидоне, в витрине – творог на развес, а вон и знаменитые треугольные пакетики «Молоко».

Но вот с чем особенно печально выглядит ситуация в этом отдельно взятом магазине в Новороссийске, так это – с мясом и рыбой. И, если в плане рыбы в витрине есть сельдь – по виду хорошая, жирная, – и сушеная вобла (судя по животам, икряная), то мяса нет вовсе. Как и колбасы.

Зато, – что меня совершенно поражает – на одной из полок я вижу… «Пепси-колу»! Целый ряд бутылок с черной как смоль жидкостью и с красно-синими, знакомыми мне с детства, этикетками. Стоимость кусачая – 45 копеек за бутылочку!

– Ты смотри, – шепчу Синявиной. – «Пепси»!

– А ты не знал? – удивляется она. – Во всех газетах писали. Леонид Ильич в этом году открыл завод в Новороссийске. Я уже пробовала. Вкуснотища!

Рядом с «Пепси» – советские лимонады. «Тархун», «Дюшес» и «Буратино» мне известны, но вот «Сироп», «Роса Розы», «Экстра Ситро» вижу впервые. Прямо глаза разбегаются. Все, все попробую! Но со временем.

Очередь двигается довольно быстро. Покупают люди в основном хлеб, молоко, творог и селедку. «Пепси» новороссийцы не берут вовсе – видимо, как говорил мой дедушка, наутешались.

Женщина в платочке с изображением сирени спрашивает, когда будет мясо.

– На неделе должны привезти, – сообщает продавщица.

– На рынке можно купить, – подсказывают из очереди за нашими с Олей спинами.

«Сиреневый» платочек нервно поводит плечами – совет явно не к месту. Купив кило творога и два батона, женщина отчаливает. А вот и наша очередь!

– Мне, пожалуйста, лимонад «Роса Розы» за 22 копейки и песочное пирожное за девять, – говорю я.

Продавщица достает с полок товар, ставит на прилавок передо мной.

– 31 копейка с тебя.

Высыпаю на тарелочку три монетки – 20 копеек, 10 копеек и 2 копейки. Получаю в качестве сдачи копейку, забираю лимонад и пирожное и, сделав шаг в сторону, жду Синявину.

– «Пепси», пожалуйста, – говорит Оля прям как жительница покинутого мною 21 века.

– Сорок пять копеек.

Моя спутница отсчитывает монеты. Я было шагаю к дверям, но Синявина меня останавливает:

– Ты в своем уме, Матвеев? А бутылки?

– Что бутылки? – недоуменно спрашиваю я.

– Если лимонад выпьем прямо здесь, тару можно сдать по 12 копеек за бутылку.

Вот оно что! 12 копеек – неплохой кэшбэк! Больше половины стоимости моей «Росы Розы».

Мы отходим в сторонку, где находится высокий стол-стойка. Стульев нет. Зато есть открывалка: привязана на капроновую веревку. Опираемся на стойку, как посетители пивного бара.

Открываю «Розу». Газ с шипением устремляется из бутылки, насыщая воздух приятным фруктовым запахом. И правда ведь розой пахнет. Передаю открывалку Синявиной, та ловким движением открывает «Пепси» и тут же принимается пить.

Я пробую «Розу». Лимонад тепловат, но это не уменьшает его насыщенный, необычайно приятный вкус. Даже не знаю с чем сравнить – нечто среднее между жвачкой «Левис» и шиповниковым взваром.

Беру в руки пирожное. Честно скажу, я захотел купить его сразу, как только увидел. Настоящее советское песочное пирожное я ел в далеком детстве, и затем на протяжении многих лет пытался купить в Москве и в других городах и весях нашей необъятной родины. И не смог! Почему-то перестали делать подобное пирожное, хотя идея самая простая и убийственно-вкусная – корж из песочного теста, повидло, еще один корж, кисло-сладкая глазурь.

Откусив свое лакомство, я даже зажмурился от удовольствия: пирожное было именно таким, как я запомнил. Даже еще лучше. Идеальный баланс сладости и кислоты, дополненный ярким фруктовым вкусом.

– Хочешь?

Синявина протягивает мне «Пепси». Я еще не привык, что среди пионеров все по-простому, и принято делиться едой, но с удовольствием подыгрываю.

– Держи! – протягиваю Оле остатки «Розы» и пирожного. Сам же беру «Пепси».

Делаю глоток. Гм. Пепси как пепси. Тот же вкус, только, кажется, чуть менее сладкий.

«Да, вот где она, стабильность, – думаю я. – в „Пепси“!».

Мы допиваем лимонад. Синявина берет бутылки и направляется к продавщице. Та сразу понимает что к чему и, закончив обслуживать очередного покупателя, забирает у Оли тару. Звенят по тарелочке монеты.

– Держи!

Синявина передает мне двенадцать копеек, и мы следуем к выходу из новороссийского продмага.

Первое знакомство с советской торговлей (покупка пирожков в Лермонтово, думаю, не в счет), получается довольно информативным для меня: ассортимент товаров в Новороссийске оказался довольно скромным, но все купленные продукты отменного качества. Надеюсь, в Москве с выбором продуктов и других «товаров народного потребления» будет значительно лучше.

Выходим из магазина. Оля смотрит на часы.

– Ого, еще пятнадцать минут. Быстро мы управились.

«Ничего себе, быстро, – думаю я. – сорок пять минут в магазе проторчали».

– Пойдем прогуляемся немного? – предлагает Синявина.

– Ну, пошли, – пожимаю плечами.

Мы поворачиваем за магазин, проходим по зеленой улочке, затем сворачиваем в такой же зеленый переулок.

Проходим переулок, и вдруг оказываемся между двумя рядами гаражей. Металлические ворота окрашены в темно-коричневый цвет, на каждых – порядковый номер, нанесенный белой краской. Все гаражи закрыты, кроме одного, под номером 9.

В девятом, расположенном в каких-то семи-восьми метрах от нас, ворота настежь распахнуты. Два пацана выкатили наружу красный мопед «Верховина-3» и возятся в движке.

Одному парнишке лет тринадцать, второму – не меньше шестнадцати. И вот старший с виду мне ну совсем не нравится. Майка-тельняшка обнажает худые, но мускулистые руки. Клетчатый кепарик лихо надвинут на затылок. Эдакий «Промокашка» из «Место встречи изменить нельзя».

– Кажется, мы не туда завернули, Оля, – негромко говорю я. – Пойдем обратно.

Но уйти мы не успеваем. «Промокашка» поднимает голову и, скалясь так, что виден золотой зуб, восклицает глумливо:

– Ты смотри, какие люди! Пионеры! Будь готов! Всегда готов!

Глава 12

Я замираю, смотря на «Промокашку». Синявина делает судорожный вдох и хватает меня за руку.

– Надо же какую чувиху себе пионер отхватил, – хулиган оставляет мопед в покое. Второй пацан тоже поднимается, но держится позади. – А сюда чего сунулись? Местечко для поцелуйчиков ищете? Костян, уступишь им свой матрас?

«Промокашка» гадко ржет.

– Лех, может, не надо? – жалобно скулит Костян.

Но Леху так просто не унять. Он делает шаг к нам, порождая в моей голове дежавю. Все это уже было, в лихие 90-е, много лет тому вперед. Только девушку звали не Оля Синявина, а Аня Лаврова, а вместо парнишки в тельняшке в темном местечке на Войковской мы наткнулись на двух поддатых амбалов, сильных как черти, и злых, как тасманийские дьяволы.

Тогда я действовал четко. Оттолкнул Аню назад, а сам, не дожидаясь, пока противники приступят к развлечению, резко сократил дистанцию. Первый амбал не успел даже руки поднять – боковой удар в челюсть нажал кнопку «Выкл.» в его мозгу. Надеюсь, что временно. Со вторым пришлось малость повозиться – парень собрался и встретил меня хорошим прямым, к счастью, я успел блокировать удар левой рукой, а правой, еще зудящей от первого разящего удара, отправил его на асфальт. Не давая врагу вскочить, оседлал его и начал, как говорил мой тренер по боксу, «уродовать» – то есть, сильно бить по роже сверху вниз.

Скажу честно: бил долго и сильно. Когда я поднялся, парень едва шевелился.

– Идем! – бросил я Ане.

Мы убежали. Что случилось с теми двумя амбалами, живы ли они остались, – не знаю. Надеюсь, что да.

Несколько дней я ждал визита милиции, но единственным последствием для меня стало то, что Аня Лаврова прекратила со мной все отношения. И я ее понял: уж очень жестко я тогда «уродовал» поверженного противника. Со стороны это наверняка смотрелось страшно.

Но вот, похоже, мне придется выпустить на волю того «зверя», что уложил двух амбалов в 90-х. Вот только вместо крепкого и подкаченного тела юного боксера Сереги Савина, в данный момент у меня в наличии тощее и слабосильное тело юного корреспондента Дениски Матвеева. Впрочем, выбирать не приходится.

Что ж, будем действовать по той же схеме. Делаю шаг вперед, закрываю спиной Олю. Только я собираюсь броситься на «Промокашку», за спиной раздается шум двигателя, а затем – сигнал.

Оборачиваюсь. «Москвич-412» оранжевого цвета, в нем – мужик лет сорока. Смотрит на нас сердито: дескать, чего дорогу загораживаете.

Леха тут же отступает, возвращается к Костяну и как ни в чем ни бывало продолжает ковыряться в двигателе.

– Пошли, – говорю я Оле, и, обойдя «Москвич», мы устремляемся к выходу из гаражного кооператива.

В переулке я позволяю себе перевести дух: легко отделались, повезло. Эта ситуация – хороший звоночек мне. Нельзя забывать, что, помимо хорошего, в СССР, как и в любой другой стране, было немало и плохого. Например, такие вот малолетние гопники, как «Промокашка». Нужно быть начеку и оставить в прошлом идеалистические представления о Союзе.

Синявина до сих пор не пришла в себя, глаза – дикие, руки дрожат.

– Матвеев, – выдыхает она. – Ты видел? У него зуб золотой! Настоящий уголовник!

– Видел, – киваю я, оглядываясь. Погони нет.

Быстро шагаем по переулку в сторону улицы.

– А ты смелый, – говорит Оля. – Другой бы, мне кажется, наутек бы пустился. Ларионов, например.

– Угу, – отзываюсь. – Который час?

Она смотрит на часы и бледнеет как полотно.

– Дениска, бежим скорее!

Мы срываемся с места и несемся по тротуару мимо цветущих каштанов. Наш автобус уже пять минут как должен был уйти!

Но, конечно, автобус не ушел. «Орлята» уже сидят на своих местах. Кто-то облизывает мороженое, кто-то разглядывает купленные в киоске «Союзпечати» сувениры. Рядом с открытой дверью – водитель и Анна Андреевна.

Как только мы показываемся из-за Дома офицеров, вожатая устремляется нам навстречу.

– Матвеев! Синявина! Вы с дубу рухнули? Где вы бродите?

– Извините, Анна Андреевна, – выдыхает запыхавшаяся Оля.

– Живо в автобус!

Мы забираемся в салон. По-джентльменски уступаю место у окна Синявиной, сам сажусь рядом. Автобус трогается. Несколько минут едем по городу мимо домов, памятников, деревьев, редких прохожих на тротуарах. Но вот сверкает зеркальной поверхностью Цемесская бухта, «Икарус» выбирается на трассу, и вскоре Новороссийск остается позади.

Я смотрю в окно. Наглая физиономия «Промокашки» стоит перед глазами. Эх, даже жалко, что не удалось хорошенько врезать по этой роже, поучить парнишку уму-разуму. Может, станет умнее и поймет, что гнобить тех, кто слабее, не всегда безопасно.

– Матвеев, а ты где в Москве живешь? – спрашивает вдруг Оля.

– В Новых Черемушках.

– А метро у вас есть?

Этот вопрос ставит меня в тупик, так как не знаю, была ли открыта станция к 1974 году.

– Есть, – отвечаю.

Надо будет уточнить, так ли это.

– А я – на Новослободской.

Говорит с гордостью, и я ее понимаю. В мое время жить рядом с кольцевой станцией метро тоже было престижно. И квартиры были дорогие, – наверняка, подороже, чем сейчас.

– Хороший райончик, – отзываюсь я.

– Бывал у нас? – оживляется Синявина.

Да, бывал, бывал, конечно. Особенно запомнилось посещение в 2006-ом году. Мы снимали тогда новый фильм в Селезневских банях. Как же он назывался? Ах, да, «Нежные глотки». В главных ролях – я, моя жена Ангелина Барышникова, которую любители порнухи из «нулевых» и «десятых» знают под псевдонимом Angel Lust, и еще одна девушка была, блондиночка такая, имя не помню.

Режиссером был Дирти Ди – ну, или Руслан Ивкин, забавного вида толстячок, которому съемки так надоели, что он, изредка на нас поглядывая, читал «Ночной дозор» Лукьяненко.

Блондиночка была очень хороша, я малость завелся и вышел из образа, слишком увлекшись ублажением новой актрисы. Ангелина приревновала, устроила истерику и отказалась сниматься.

Дирти Ди только плечами пожал: завтра, мол, доснимем. Геля оделась, бросила – «Жду в машине», и убежала.

Блондиночка вся в слезах – тоже. Насколько знаю, девчонка из порно ушла, карьеры в этой «индустрии» не сделала. И слава Богу.

Мы с Дирти Ди собрали аппаратуру. Я у него книжку попросил. Прочел за ночь, понравилось больше чем фильм с Хабенским.

Фильм, кстати, доснимать не стали – так, с ревнивой истерикой Гели, выложили на сайт. В итоге «Нежные глотки» студии принесли больше бабла, чем все фильмы, снятые в тот год.

– Бывал, – говорю. – С матерью в музей ездили.

– Достоевского?

– Ага.

– Мы с родителями тоже там были.

Я хочу спросить, кем работают ее родители, но проглатываю вопрос, – у меня нет цели дружить с Синявиной, и, тем более, я не хочу, чтобы девчонка в меня втрескалась. Потом проблем не оберешься, а у меня в СССР свои цели.

Отворачиваюсь к окну, но Оля намека не понимает.

– Денис, а когда начнем репортаж писать?

– Завтра в библиотеке, – отвечаю. – Но ты уже можешь начать.

Оля достает блокнот. Пару минут сидит, кусая острыми белыми зубами карандаш. Вздыхает и прячет свою канцелярию в сумку – понятно, не идет пока работа.

Некоторое время едем молча. За окном проплывают знакомые уже пейзажи: то море, то горы, то опрятные домики придорожных поселков.

Стараюсь думать о том, кто живет в этих домиках, но невольно прокручиваю в голове события дня. Встреча с ветеранами – это было невероятно! Меня, испорченного пришельца из 21 века, проняло до глубины души. И одновременно – стычка с тем гопником в гаражах. Хороший контраст: герои, которые защищали страну, и паразиты, которые в этой стране иногда встречаются. СССР – он разный. И чем дальше, тем, очевидно, больше различных граней я буду видеть.

В салоне начинается какая-то движуха. Вожатые – наша Анна Андреевна и высокая костлявая девица из «Стремительного» – поднимаются со своих мест, идут в конец автобуса, долго там возятся, а затем начинают что-то раздавать пионерам. Что они раздают, становится понятно сразу.

– Еда!

– Наконец-то!

С последним воплем я полностью солидарен – наконец-то. Под ложечкой давно и основательно сосет: почти целый день на двух пирожках и пирожном. Пора, в самом деле, подкрепиться. Интересно, что там несут вожатые?

– Держи, Денис, – Анна Андреевна протягивает мне небольшой сверток, затем еще один, точно такой же. – А это Оле передай.

Вожатые следуют дальше, наделяя пищей оголодавших «орлят». Но что же там? Разворачиваю лоснящуюся от жира бумагу, и тут же мне в нос ударяет запах мяса. Рот мгновенно наполняется слюной. Вот она, товарищи! Советская колбаса. С салом. Значит, любительская.

Колбаса зажата между двумя кусками «бородинского». Все по-простому, ничего лишнего. И не надо больше ничего.

Кусаю. Мама дорогая! То, что я ел в 2026 году – это что было вообще? Что за продукт? Кто вообще мог назвать его колбасой? Вот она, колбаса!

Закрываю глаза, пытаясь осознать этот вкус. Он не навязчиво-яркий, как у знакомого мне продукта. Вкус советской колбасы – насыщенный, плотный и какой-то… деловитый что ли. Не могу объяснить. Это нужно пробовать! В этой колбасе ты сразу чувствуешь – вот оно мясо, вот оно – сало. И легкий привкус какой-то пряности. Кардамон, что ли.

Доедаю бутерброд, сминаю бумажку. В желудке разливается сытость – настоящая, основательная. А ведь бутер-то был совсем небольшой.

– Бумажки давайте.

Костлявая вожатая из «Стремительного» протягивает мне ведерко. Бросаю бумажку. То же самое делает Оля.

– Ребята, кто хочет пить, подходим сюда! – громко сообщает Анна Андреевна.

Пионеры тянутся в конец салона, где наша вожатая наделяет их живительной влагой.

– Ну, Денис, ты идешь? – нетерпеливо спрашивает Оля.

– Угу.

Поднимаюсь со своего места. Покачиваясь и опираясь на бока кресел, на которых сидят пионеры, направляюсь к Анне Андреевне.

Вожатая сидит на заднем кресле, держа в руках большой термос и пластиковый раскладной стаканчик.

– Держи стакан!

Беру в руки стакан, протягиваю ей. Анна начинает наливать питье из термоса. Вожатая так близко, она так красива, что ею невозможно не любоваться.

Анна заканчивает наливать мне напиток и поднимает голову. Я отвожу взгляд слишком поздно. Идеальные по рисунку строгие скулы вожатой розовеют.

– Ну, пей, раз пришел, – говорит она излишне строго для того, чтобы я поверил в ее строгость.

Одним долгим глотком осушаю стакан. В нем – яблочный сок.

– Спасибо, Анна Андреевна, – протягиваю ей стакан.

Вожатая принимает посуду, касаясь пальцем моей руки. Случайно ли это? Не знаю.

– Дениска, ты как слон на водопое, – раздается позади голос Синявиной. – Долго еще? Попил – и иди. Я тоже хочу.

Пропускаю Олю в проходе и возвращаюсь на свое место. Анна взволновала мое подростковое, слабое сердце, и чтобы угомонить его, смотрю в окно, за которым мелькают деревья, спускающиеся со склонов будто горцы в зеленых папахах. Слева, за горами – Краснодар, а если ехать прямо, за Туапсе, то попадешь в Сочи, Сухуми, в Тбилиси. Можно и в Чечню, если есть желание.

Возвращается Синявина. Спокойно поднимаюсь (волнения как ни бывало) и пропускаю ее к окну. Как раз с возвышенности открывается великолепный вид. Потемневшее к вечеру море озарено все еще высоким, но уже заалевшим солнцем. Геленджикская бухта, Геленджик. Треть пути позади.

– Красиво, правда? – спрашивает Оля.

Я киваю. Мои прежние глаза видели много чудных закатов – в Турции, в Таиланде, во Вьетнаме, – но этот скромный закат над Геленджикской бухтой мне почему-то нравится больше.

Ребята устали. Многие спят, откинув головы на подголовники, или прикорнув на плечо товарища. После Геленджика начинает позевывать и Синявина. Наконец, не выдерживает и, свесив голову на грудь, засыпает. Копна светлых волос закрывает ее лицо.

Какое-то время я смотрю в окно через плечо Ольги, думая о своем. Творческие амбиции у меня были с раннего детства. В шесть лет начал писать, мечтал стать писателем. В подростковом возрасте к писательской мечте прибавилась еще одна фантазия – кино. Я захотел стать актером, режиссером или, на худой конец, сценаристом. Смотрел массу фильмов, даже книжки какие-то по этой теме почитывал.

Думал поступать во ВГИК, но мать отговорила – боялась, не поступлю, заберут в армию. В результате поступил в педагогический, стал историком. Но ведь и актером в конце концов стал, правда, совсем не таким, как мечталось. Работал, что называется, не лицом, а совсем другим местом.

Но вот мне снова пятнадцать, у меня есть шанс попытаться стать кем угодно, тем более, с теми знаниями и умениями, которыми обладаю.

Отворачиваюсь от окна в сторону салона, отыскиваю глазами Анну Андреевну. Спит, подперев голову рукой. Хороша, ничего не скажешь! Вот она, натуральная красота советской девушки! Никакой косметики, и, уж тем более, никакого силикона.

Вспоминаю, как моя жена Ангелина огорошила, явившись домой с новыми силиконовыми сиськами. Губы, а, если точнее, настоящие губища, она себе сделала еще раньше. И ринопластику сделала, – все-то ей собственный нос, на мой взгляд, премилый, не нравился.

Открыв Геле дверь, я едва не спросил: «Вам кого, женщина?». Супруга моя была похожа на силиконовую куклу, что продают на китайских сайтах.