Текст книги "Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ)"

Автор книги: Влад Винтер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 24

Меня качают долго – даже голова начинает кружиться.

– Опускайте! – не выдерживаю я. – Опускайте, а то меня сейчас вырвет.

Пионеры тут же ставят меня на грешную землю.

– Молодец, Дениска! – в последний раз кто-то хлопает меня по плечу, и тут же Владилен Львович командует всем собираться в путь.

Анна Андреевна более-менее оклемалась и собирает свой рюкзак.

Я отыскиваю свои кеды, футболку, штаны. Одеваюсь, обуваюсь, набрасываю на плечи «Колобок». Все, готов в путь.

С пляжа, который вполне мог бы стать свидетелем ужасной трагедии, но благодаря Сереге Савину не стал, мы гуськом выруливаем на тропу, петляющую по полоске земли между морем, пляжем и автомобильной трассой.

Трасса в этот час практически пустая: изредка проползет в сторону Новороссийска молоковоз или легковушка. Мы идем в направлении Новомихайловского, в подбрюшье которого уютно укрылся «Орленок».

С моря дует прохладный ветер, и, несмотря на палящее солнце, идти легче, чем по лесу – под ногами нет ни торчащих корней, ни цепкого, злого кустарника.

Дикий пляж заканчивается, начинается прибрежный поселок. Тропинка ныряет ближе к трассе и, наконец, обрывается. Теперь мы идем по обочине вдоль симпатичных домиков с зелеными палисадниками. У одного дома бабка в цветастом платке вынесла стул, и, поставив рядом с собой три ведра с бурыми от спелости помидорами, занимается придорожной торговлей.

Из распахнутого окна другого дома доносится запах свежеиспеченного хлеба – мой рот тут же наполняется слюной, и я понимаю, насколько я устал и проголодался. Как ни крути, но для подросткового растущего организма пара испеченных в золе картофелин и плошка супа – это очень мало.

– Скоро «Орлёнок», – объявляет Анна Андреевна, и в её голосе я слышу облегчение. Поход заканчивается, все живы, все здоровы. Мы, пионеры, забываем, что для нас поход – это развлечение, а для вожатых – это еще и работа, это огромная ответственность и постоянная тревога.

Проходим мимо поселкового магазина, мимо остановки автобуса, и вот, наконец, знакомая стела «Костер» у въездных ворот «Орленка».

Входим в ворота. Дежурный из будки приветствует нас:

– Нагулялись, пионеры?

Ему никто не отвечает – и ребята, и вожатые чертовски устали. Следуем по мощеной набережной перед орлятским пляжем. На дорожках и в аллеях лагеря – ни души. День жаркий и после обеда орлята, надо полагать, отдыхают.

Вот и белоснежный корпус «Звездного». Из последних сил поднимаемся по ступенькам. Владилен Львович открывает массивную стеклянную дверь, и мы друг за другом вваливаемся в холл. Скидываем опротивевшие «Колобки». Девчонки и некоторые пацаны падают на стоящие в холле диванчики. Кому места на диванчиках не достается, просто садятся на пол. Я – среди вторых. Опускаюсь на прохладный кафель. Вроде бы и несложный поход, недалекий, но усталость такая, что хочется лечь прямо на пол и тут же уснуть.

Возможно, я и другие пионеры так бы и сделали, если бы не голод. Организм буквально молит о питании.

– Граждане пионеры, не расслабляемся! – усталым голосом призывает Владилен Львович. – Сложите рюкзаки в кучу, и все живо в душ! После спускаемся на ужин.

Пионеры, стеная как старики и старухи, поднимаются с диванчиков и с пола и тянутся к лестнице. Друг с другом никто особо не разговаривает – наговорились за время похода.

Я с некоторым трудом встаю с пола, кладу рюкзак в кучу и тоже направляюсь к лестнице. Правда, иду я не с таким удовольствием, как остальные ребята, ведь в комнате 217, в моем орлятском доме, меня ждет Анастас Швабрин.

К моему сожалению, и Швабрин, и Погосян никуда не испарились за время моего отсутствия. Лежат на своих кроватях, поплевывая в потолок. Синяк у Анастаса почти рассосался.

Швабрин бросает на меня злобный взгляд, но ничего не говорит и тут же отворачивается.

– Как поход, Дениска? – спрашивает Леня Рыльцов. – Колька говорит, ты себя героем проявил.

Ларионов, копошась у своей тумбочки, отзывается:

– Да, вожатую не каждый день спасаешь.

Швабрин шевелится на своей постели. Я всеми фибрами души ощущаю, как хочется Анастасу сказать какую-нибудь гадость, но он сдерживается. Помнит еще тот ночной нокаутирующий удар. Это хорошо, но память уйдет вместе с синяком.

– И как ты плавать за минуту научился, расскажешь? – продолжает Леня.

– Расскажу, – бурчу я. – Но позже.

Шагаю к своей тумбочке, достаю чистую футболку, шорты. Беру махровое полотенце и выхожу из комнаты. Ларионов увязывается за мной.

– Дениска, ребята шепчутся, сегодня ночью Швабрин с армянами тебе темную готовят, – загробным голосом говорит Колька, боязливо оглядываясь. Глаза его расширены от страха.

Надо же, вроде бы одновременно с Ларионовым из похода вернулись, а он уже успел где-то с кем-то потрещать. Ловкий парнишка, как ни крути, ушлый.

А Швабрин – в своем репертуаре. Выждал момент, когда противник устал и вымотан после похода, и собирается напасть, да еще с наемниками. Подло, но эффективно.

– Что делать будешь? – спрашивает Колька.

А что тут можно сделать? По идее, надо бы бежать из лагеря прямо сейчас – против Анастаса и целой кучи армян шансов у меня нет. Но вот куда податься? В горы? В горах медведи и другая опасная живность.

– Прямо сейчас я собираюсь принять душ, – отзываюсь я деревянным голосом. – А потом хочу почитать книжку.

– Нашел время для чтения! – возмущается Колька, но я уже не обращаю на него внимания.

Вхожу в душевую. Здесь моются несколько ребят, принимавших участие в походе. Крысиные глазки Жорки Серебряника тут же впиваются в меня. Интересно, успел уже юный шпион рассказать Швабрину о моем походе за водой с Алисой Селезневой? Впрочем, судя по всему, Анастасу уже и рассказывать ничего не надо: он твердо решил разделаться со мной.

Не глядя на Серебряника, скидываю одежду и иду в свободную кабинку. Теплый дождь обрушивается с потолка, смывая грязь, песок, пепел костра и то, что я желал бы оставить навсегда – нежный запах тела Анны Андреевны. Колька моется рядом, пыхтя как паровоз.

Мы заканчиваем, когда Жоркин след уже простыл. Одеваюсь и направляюсь в комнату. Несмотря на сжимающий сердце страх, сейчас все мои мысли крутятся вокруг одного – еды. Я ужасно, прямо-таки зверски хочу есть.

Анастаса и Погосяна в комнате уже нет. Может, пошли в столовку, но, скорее всего, направились на встречу в Жоркой Серебряником. Я представил, как Швабрин прижал тощего крысеныша Жорку где-нибудь в темном коридоре «Звездного» и требует от него рассказать все как на духу. Мне даже жалко становится Серебряника.

Спешно переодеваюсь и быстрым шагом выхожу из комнаты. В голове крутится одно слово: «Есть». Колька, живот которого предательски бурчит, спешит за мной.

Десятый отряд уже в столовой в полном составе. Парни, девчонки сосредоточенно поглощают пищу, приготовленную орлятскими мастерами. Слышен только звон ложек.

Колька спешит на свое место, я – на свое.

Что там приготовили наши добрые повара? Ого! На столе – кастрюля с окрошкой, картофельное пюре, котлеты, компот из сухофруктов и на десерт – творожные ватрушки. По одной на пионера.

Да это настоящий пир, а не ужин! Несмотря на то, что я ужасно проголодался, нахожу время не в первый уже раз мысленно восхититься тем, как советская власть заботилась о подрастающем поколении. И это при том, что в обычной жизни, в том же Новороссийске, жизнь представилась мне далеко не такой радужной.

Наливаю половником полную тарелку окрошки, беру кусок бородинского и принимаюсь за еду. Инстасамка подери! Да ведь это точь-в-точь такая окрошка, как готовила моя бабушка! Свежие тверденькие огурчики, редис, укроп, яйца, мелко порубленная докторская колбаса и, конечно, домашний квас, духовито пахнущий ржаным хлебом. Повара «Орленка» заправили окрошку сметаной, а не майонезом – еще один признак того, как здесь заботятся о детворе.

Ложка начинает стучать по дну. В другое время я непременно налил бы себе еще тарелку окрошечки, но не сейчас. Сейчас я собираюсь плотно, основательно поужинать, но – не более того. Я помню, что мне грозит ночью и быть объевшимся тюленем не намерен.

Кстати, смотрите-ка! Вон и Анастас с Погосяном. Прут на ужин в компании Жорки Серебряника. Глаза у Жорки красные – не иначе, ревел, бедолага.

Швабрин привычно зыркает на меня, затем – на ужинающую с четырнадцатым отрядом Алису Селезневу. Сверкает глазищами и направляется не на свое обычное место, а прямиком к двенадцатому, кавказскому отряду. Садится за один стол с носатыми парнишками, сразу же начинает о чем-то с ними шептаться.

Честно сказать, сердце мое глухо ухает, а ноги слегка холодеют. Без аппетита съедаю немного пюре, котлету. Запиваю все это компотом.

– Дениска, – подает голос Зоя Говорова. – А ты будешь ватрушку?

Если бы я был в своем обычном состоянии, никогда в жизни ватрушки бы от меня толстушка не дождалась. Еще чего!

Молча протягиваю Зое вожделенную ватрушку и на деревянных ногах направляюсь к окошку для приема грязной посуды.

Отдав посуду и поблагодарив повариху за прекрасный ужин, я выхожу из столовой. В холле – ни души. Только фикусы, как часовые, застыли у окон-витражей. Тишина, нарушаемая лишь редкими шагами и голосами из-за дверей столовой. Где-то там, за моей спиной, остался смех, звон ложек, привычная, почти домашняя атмосфера орлятского ужина. И где-то там же, за столом с армянами, Швабрин плетет против меня свою паутину.

По идее, мне нужно идти в комнату, но я не спешу. Подхожу к окну, прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. На улице – вечернее небо, подернутое легкой дымкой. Кипарисы застыли словно богатыри в карауле. За кипарисовой аллеей – пляж, а дальше – море. Сегодня вечером оно спокойное, величественное. Обыкновенно созерцание моря поселяет в моем сердце покой, но не на этот раз.

«Что делать? – подобно остроклювой птичке мечется в голове предательская трусливая мыслишка. – Рассказать все Анне Андреевне, попросить о защите?».

Представить себя трусом, ябедой, настолько мучительно, что я издаю легкий стон как от зубной боли. Я, Сергей Савин, так много повидавший, столько испытавший в жизни и в буквальном смысле умерший, буду жаловаться вожатой на пионерскую травлю? Ну, нет! Никогда этого не будет.

Раздается смех – кто-то выходит из столовой. Я тихонько сажусь на диван за раскидистым фикусом – отсюда меня практически не видно.

Мимо проходят к лестнице Лида Молкина и какая-то девочка из тринадцатого отряда. Затем дверь столовки открывается, выпуская целую толпу орлят. Алиса, Борис, Леонид, Колька, Женька Войлоков, Зоя Говорова и другие идут себе в свои комнаты – разговаривают, шутят, смеются. Им хорошо, им ничто не угрожает – придут, лягут себе в свои постели. Они безмятежны.

Но нет, я не совсем справедлив. Алиса Селезнева внезапно оглядывается, ее обеспокоенный взгляд обегает холл. Кого она ищет? Не меня ли?

Но Алиса сейчас мне ничем не поможет. Я жду другую девочку.

А вот, кстати, и она.

– Катя, постой!

Катя Бакадзе оборачивается:

– Дениска! Не спится? Я думала, ты уже давно в своей комнате, а ты тут в холле шастаешь.

– Да я тебя ждал, – прыгая через две ступеньки, догоняю ее.

– Правда? – она удивленно выпячивает глаза. – И чего тебе надо?

– Послушай, Катя, – выдыхаю я. – Я тут почитать на ночь собрался. Кира Булычева. Ты не дашь фонарик?

– Фонарик? – Бакадзе кажется слегка разочарованной (неужели и этой девчонке ловелас-Дениска приглянулся?). – Ну, хорошо, – она пожимает плечами. – Идем.

Мы молча поднимаемся на второй этаж. Катя распахивает дверь 116 комнаты, и оттуда сразу же раздается визг: пара переодевающихся на ночь девчонок заметили меня. Я в некотором ужасе отворачиваюсь к окну.

– Бакадзе! Прекрати сюда своих ухажеров водить! – раздается насмешливый крик.

Катя исчезает в комнате, через пару минут возвращается.

– Держи, – протягивает мне фонарик. Тяжелый такой, увесистый.

– Спасибо, Катя! – искренне говорю я. – Ты, и правда, зыко-девчонка!

Она слегка краснеет.

– Да нет проблем, – говорит. – Обращайся.

Я улыбаюсь ей и направляюсь к лестнице по темному коридору.

– Денис! – раздается сзади.

Оборачиваюсь.

– Как прочитаешь Булычева, мне дай, хорошо?

– Хорошо, – беззастенчиво вру я.

Нет никакого Булычева, Катя. Не-ту. На данный момент у меня есть только Анастас Швабрин. И нынче ночью мне, похоже, придется почитать его немудреные «сочинения».

Армянских парней из двенадцатого, «кавказского» отряда я за время пребывания в лагере неплохо изучил. Исподтишка, конечно. Кавказцы, как известно, не любят, когда на них пристально смотрят, а мне проблемы не нужны.

«Проблемы не нужны, они сами тебя нашли», – мрачно думаю я, неторопливо поднимаясь по лестнице с фонариком в руке.

Так вот, не считая Погосяна, армянских пионеров было шестеро – два спортивных, крепких парня, три пожиже, но тоже вполне боеспособные. Шестым был юркий пацанчик лет шестнадцати – наглая физиономия с застывшей усмешкой, пустые жестокие глаза, вгрызающиеся в тебя будто две мерзкие крысы. Настоящий шакал Табаки. Звали Табаки Николом, но в лагере все называли его Колей. Из-за длинного языка и нахальства Коли даже вожатые предпочитали держаться от него подальше.

Но вот и 217-я. Беру ручку двери и на секунду замираю. Сердце бьется глухо: а вдруг армянские хлопчики уже поджидают меня за дверью? Может, лучше развернуться и мотануть из лагеря?

Не давая страху разрастись в моем сердце до неприемлемой величины, толкаю дверь и вхожу. Армян, конечно, в комнате нет. Да и как они могли бы здесь быть, если еще даже вожатского обхода не было? Нет, если они припрутся, то глубокой ночью, когда весь лагерь спит.

Колька Ларионов по-турецки сидит на своем ярусе, с тревогой глядя на меня. Леня Рыльцов и Серега Зябликов старательно отводят глаза – и это совсем дурной знак.

Швабрин и Погосян уже в комнате. Как ни в чем ни бывало лежат на своих кроватях. Анастас где-то раздобыл желтый теннисный шарик и подбрасывает его, как обыкновенно делают в тюрьме.

«Вот было бы здорово, если бы тебя как-нибудь упекли за решетку, засранец ты эдакий», – думаю я, пряча фонарик под подушку. Гурин, мой сосед, накрылся с головой одеялом и спит. Ну, или делает вид, что спит.

Быстренько умываюсь, а затем, воспользовавшись моментом, когда на меня никто не смотрит, забираюсь на свой ярус прямо в одежде, тут же укрываюсь одеялом. Нет уж, фигушки, голеньким меня Анастас больше не застанет.

– Все улеглись?

Сегодня ночной обход совершает Рэм Иванович. Он еще не успел переодеть походную одежду и выглядит очень усталым.

– Все улеглись?

– Все, – нестройно отзываются пионеры.

Рэм Иванович выходит, плотно закрывает дверь. В комнате гаснет свет.

Обыкновенно сну предшествует какая-то возня пионеров, например, перебрасывание подушками, но на этот раз все тихо. Ребята быстро засыпают.

В открытое окно льется запах цветов. Где-то в отдалении шумит море – легко, настойчиво, убаюкивающе. Спи, Дениска, спи. Скоро придут армяне, заткнут тебе рот, и…

Трясу головой, сбрасывая сон.

Вот ведь блядство, а! Иначе не скажешь. Привязался же этот отморозок Швабрин ко мне. Не дал нормально, по-человечески, отдохнуть на подростковом курорте. Приходится буквально дни считать до завершения смены, так надоел этот прыщавый засранец.

Я таращусь в темноту, мстительно размышляя, что в тот раз, когда Анастас валялся в нокауте у меня в ногах, стоило добавить ему ногой по ребрам.

С другой стороны, может быть, я преувеличиваю угрозу? Может быть, Швабрин все же усвоил урок, Серебряник не шпион, а армяне не придут сегодня ночью устраивать мне «темную»?

В коридоре раздаются осторожные шаги нескольких человек, и я крепко, до боли в костяшках пальцев сжимаю в руке фонарик Кати Бакадзе.

Глава 25

Шаги приближаются к двери. В тишине я отчетливо слышу приглушенное перешептывание. Сердце колотится где-то в горле, но дыхание стараюсь держать ровным – боксерская привычка, оставшаяся с прошлой жизни.

Дверь медленно открывается. Я вижу несколько темных фигур, одна за другой проскальзывающих в комнату. Один, второй, третий… Четвертый. Армяне. Двух нет, видать, у парней включились совесть и пионерская честь, и они отказались толпой нападать на одного.

– Пришли, ребзя? – слышу шепот Швабрина.

– Как и обещали, Анастас, – тоже шепотом отвечает один из пришедших. По писклявому мерзкому голосу я сразу узнаю Никола-Колю.

– Тсс, не разбудите остальных, – шипит кто-то, кажется, Погосян.

Темные тени неторопливо окружают мою кровать. Я слышу дыхание подростков, чую запах их пота. Волнуются, паразиты. Один из армян, самый крупный, нависает надо мной, его рука тянется к моему лицу – видимо, собирается зажать мне рот, чтобы не кричал.

Но я не даю ему этого сделать. Включаю фонарик и направляю луч прямо в физиономию здоровяка. Парень слепнет, отшатывается и в ту же секунду я со всей силы бью его фонарем по темечку. Армянин оседает на пол, не издав ни звука.

Не дав остальным опомниться, спрыгиваю с кровати. Второй армянин – тоже крепкий парень – пытается схватить меня, но я резко ухожу вниз и, выбросив фонарик вперед, словно шпагу, бью его в пах. Он хрипит, складывается пополам, и тут же получает удар локтем по затылку.

Два противника вырублены, но силы еще далеко не равны.

Пионеры проснулись и в молчаливом ужасе наблюдают со своих кроватей за разворачивающимся перед их глазами побоищем. Вступиться за Дениску, впрочем, опять некому.

– Ах ты гнида, – рычит Анастас. – Я тебя на куски порву, и плевать на все!

Я отскакиваю к окну, прямо как во время первой битвы со Швабриным. Мои противники наступают на меня, но я замечаю, что армяне уже далеко не так боевито настроены. Шакал Никол, в глазах которого – смесь злобы и страха, и вовсе, старается держаться подальше к двери.

Но вот Анастас ослеплен ненавистью, кажется, он даже не замечает фонарик в моей руке.

– Анастас, – говорю я, стараясь придать своему голосу миролюбие. – Послушай, это же не наш метод. Ты же пионер!

На мгновение Швабрин замирает, затем издает гаденький смешок:

– Да пошел ты со своей пионерией! Еще скажи, что дедушка Ленин запретил набить тебе рыло!

Так вот оно что! Только теперь я понимаю истинную сущность Швабрина! Этот говнюк, получивший путевку от школы, от района за успехи в спорте, держит за пазухой фигу. Он – ненастоящий пионер, он – ренегат. Такие в годы войны становились полицаями, власовцами. И дружки его, похоже, такие же.

Злость – настоящая, холодная, лютая, – заполняет мою душу, все мое естество – сверху донизу.

Не дожидаясь, пока мои враги сомкнутся надо мной, я бросаюсь вперед и, размахнувшись, наношу удар. Фонарик врезается точно в челюсть Швабрину, но на этот раз Анастас успевает выбросить вперед свой здоровенный кулак. Сергей Савин, скорее всего, выдержал бы этот сильный, но непрофессиональный удар толкателя ядра, однако Дениска Матвеев – это не Сергей Савин.

До того, как свет в моих глазах померк, я слышу крик Кольки Ларионова:

– Владилен Львович, вы только посмотрите, что здесь творится!

* * *

Мама! Ма-а-ама! Вода рвется в нос, а мне нужна не вода, нет, не вода. Мне нужен воздух! Я хочу дышать. Мама, как же я хочу дышать! Дышать носом, дышать ртом! Я хочу дышать, хочу!

И я вдыхаю…

Я думал, если вдохнуть воды, то ты умрешь, но, оказывается, это не так. Я отрываю глаза… и с трудом верю, что я их открыл.

* * *

Инстасамка подери! Мне привиделось, будто бы я второй раз утонул?

Я сажусь, ощущая боль во всем теле, осоловело оглядываюсь.

О, черт!

Прямо напротив меня стоит больничная койка, на которой, накрытый белой простыней, возлежит ни кто иной как Анастас Швабрин собственной персоной. Глаза Швабрина закрыты, челюсть закована в гипс, а к мощной руке толкателя ядра подведена капельница.

«Он жив вообще? – в изумлении думаю я. – И где мы? Это больница?».

Да, это больница. Больница пионерлагеря «Орленок», и я лежу в одной палате со своим непримиримым врагом. Враг повержен и как будто бы даже обездвижен, что, безусловно, хорошо.

Но что со мной?

В некотором испуге задираю простынку, которой я укрыт, осматриваю свое тело. Ноги-руки, кажется, целы, и на них даже нет синяков. Еще один приятный момент – на мне есть трусы. Если я решу бежать из этой палаты, по крайней мере, не придется бежать голым.

Мало-помалу туман в моей голове проясняется, и я начинаю понимать, что же все-таки случилось. Похоже, я сломал Анастасу челюсть, поэтому он упакован в гипс. Швабрин в последний момент успел меня жестко вырубить – впрочем, чтобы жестко вырубить такое тщедушное тело, как у Дениски, ни Тайсоном ни Роем Джонсом быть не обязательно.

Нельзя исключать, что в соседней с нами палате лежат избитые мною армяне.

Но что теперь? Меня выгонят из «Орленка»? Исключат из пионеров? Или сразу – в колонию для несовершеннолетних?

Смотрю на лежащего в отрубе Швабрина – смотрю на удивление беззлобно, – и думаю:

«Вот что тебе стоило не лезть ко мне, олух ты прыщавый».

Но сделанного не воротишь – придется иметь дело с тем, что есть.

Дверь палаты открывается, входит женщина в белом халате. Медицинская сестра – полная, лет сорока, с усталыми добрыми глазами. У нее в руках поднос с какими-то склянками.

– Ну, как себя чувствуешь, герой? – говорит она не то с осуждением, не то с сочувствием.

Я прислушиваюсь к своим ощущениям. Голова гудит, во рту – металлический привкус, но в целом, жить можно.

– Голова, – выдавливаю я сиплым голосом.

– Неудивительно. Тебя вчера сюда принесли без сознания, с подозрением на сотрясение. Врач посмотрит, скажет точно. – Сестра ставит поднос на тумбочку, возится со склянками. – А пока выпей вот это.

Она протягивает мне какую-то микстуру. Я послушно глотаю горькую жидкость, морщусь.

– А с ним что? – киваю на Швабрина.

Сестра бросает на Анастаса короткий взгляд.

– Челюсть сломана, сотрясение. Говорить не может, ходить пока – тоже. Но поправится. – Она осуждающе качает головой. – И из-за чего только вы, мальчишки, деретесь? Не могли по-хорошему разобраться? Из-за девчонки, небось?

Я молчу. Что я могу ей сказать? Что Швабрин меня третирует с первого дня в лагере? Что привел армян, чтобы устроить мне темную? Что я защищался? Слишком долго рассказывать… Да и она ведь всего лишь медсестра, а не директор лагеря и не милиция.

При мыслях о директоре лагеря и милиции меня начинает слегка потряхивать. Медсестра замечает это, кладет мне руку на лоб.

– Температуры нет. Да ты не трясись так, все будет хорошо. И с тобой, и со всеми остальными.

Улыбнувшись мне ласковой, почти материнской улыбкой, сестра выходит. Я остаюсь в палате один, если не считать бесчувственного Швабрина.

Я лежу, таращась в белоснежный потолок. Посещение медсестры не сильно меня успокоило. Как ни крути, а дело рук моих – вон оно, лежит на кровати, подключенное к капельнице. И я ощущаю свою вину за случившееся в большей степени, чем должен бы: ведь я не пятнадцатилетний мальчик, мне сорок два года, неужели я не мог как-то уладить эту заваруху миром?

– Ага, уладишь тут! – бурчу я, вспоминая вчерашнюю ночь. – Если бы не Колька Ларионов, вовремя приведший Владилена Львовича, я, вполне возможно, сейчас в коме бы валялся. Отпинали бы армяне за милую душу. Особенно шакал Никол.

Вдруг ручка на двери начинает шевелиться. Кто же там? Неужели Колька Ларионов – легок на помине? Нет! Ничего себе!

Я сажусь на постели. В палату входит Алиса Селезнева. Тихонько прикрывает дверь. С ужасом и явным отвращением смотрит на поверженного Анастаса.

– Привет!

Улыбаясь, Алиса подходит к моей кровати и садится на самый краешек.

– Ну, как ты?

– Да вроде неплохо, – отвечаю я. – Голова вот только…

– Денис! – перебивает она. Глаза Алисы блистают загадочным огнем. Такой огонь я видел недавно, но он исходил из глаз другой женщины – Анны Андреевны. – Денис, послушай, я все знаю! Знаю, что ты дрался со Швабриным и его, – она замялась, подбирая слово. – наемниками из-за меня. Дрался, как настоящий рыцарь!

Я смотрю на Алису не моргая, в очередной раз поражаясь ее самомнению. Ох уж мне эти девчонки! Если говорить точно, то дрался за нее как раз Швабрин, а вовсе не я. Я просто защищал себя, свою, как говорили в старину, жизнь и честь.

– Правда, что ты дрался за меня? – спрашивает она, накручивая на палец каштановую прядь.

На нашей орлятской «Сидни Суини» – короткая синяя юбочка, сверху Алиса надела светлую блузку.

– Ну, в общем, да… – мямля как подросток, отзываюсь я.

Эх, знал бы я, чего мне эта короткая фраза будет стоить! Если бы знал, то клянусь, я бы не стал ее произносить.

Алиса порывисто срывается с места и ее губы врезаются в мои губы.

* * *

Алиса Селезнева не могла и вспомнить, замечала ли она Дениса Матвеева до того, как тот прочитал басню собственного сочинения перед Сергеем Владимировичем Михалковым. Кажется, ее взгляд пробегал по нему, но надолго не задерживался. А смысл задерживаться на робком, неуверенном, закомплексованном существе, вечно как будто прячущемся и, словно таракан, ищущем возможность скрыться в какой-нибудь щели?

Алиса привыкла, что ее окружают уверенные в себе, сильные парни. Ну, или, если уж на то пошло, не сильные, но готовые стелиться перед ней, служить ей, как жрецы богини Афродиты. Матвеев был ни то, ни се – не рыцарь-защитник и не преданный раб. И поэтому для Алисы он был пустым местом.

Все изменилось в день визита в лагерь Сергея Михалкова. Алиса очень ждала этого события. Стихи она сочиняла с детства и втайне мечтала о славе Бэллы Ахмадуллиной. Иногда, когда ее никто не видел, читала у зеркала свои вирши, подражая своему кумиру. Выходило, она должна была признать, не очень.

Накануне приезда Михалкова Алиса всю ночь сочиняла стихотворение, и твердо решила прочесть его знаменитому поэту. Однако, когда дошло до дела, когда микрофон стал гулять по рядам пионеров, и самые смелые задавали Сергею Владимировичу заранее подготовленные вопросы, у Алисы душа ушла в пятки. Она сидела ни жива ни мертва, и со всей очевидностью понимала, что никогда в жизни она не осмелится сделать то, что задумала.

«Наверное, так себя чувствуют некрасивые парни, когда хотят заговорить со мной», – печально думала орлятская «Сидни Суини», с искренней завистью глядя на Олю Синявину, задающую Михалкову вопрос как заправская журналистка.

И вдруг поднялся Денис Матвеев.

«Ну, ты-то, рохля, куда», – с некоторой даже жалостью подумала Алиса.

Когда Денис заявил, что хочет прочесть Михалкову басню собственного сочинения, – то есть, исполнить то, на что у Алисы не хватило духу, – Селезнева стала смотреть на Матвеева выпучив глаза.

Басня, прочитанная Денисом, потрясла пионерку. Алиса спрятала поглубже в карман листочек со стихотворением собственного сочинения: теперь ей было просто стыдно его кому-то показывать.

В тот же день во время ужина Селезнева попристальнее пригляделась к Матвееву – и обомлела. Да ведь он настоящий красавчик! Светлые волосы, высокие острые скулы, мужественно очерченный подбородок. И Денис стал вести себя не так, как раньше. Он вдруг перестал сутулиться, перестал постоянно отводить глаза, краснеть и бормотать что-то себе под нос.

Одно только бесило Алису в Матвееве: он упрямо не обращал на нее ни малейшего внимания! Как такое вообще возможно?

Селезнева прекрасно знала, что она – красавица. Причем, в отличие от других, Алисе было известно, что она красива от кончиков волос на голове и до ногтей на ногах. У бабушки на даче стояло старинное зеркало в пол, и иногда, когда никого дома не было, Алиса любила смотреться в него, как гоголевская Оксана.

Но все изменил тот День бассейна. Еще на улице Алиса заметила на себе пристальный взгляд Дениса, и, уже достаточно опытная в идентификации подобных взглядов, сразу поняла: лед тронулся.

Алиса ощущала поразившую ее радость, но, окруженная девчонками из ненавистного четырнадцатого отряда, предпочла отвернуться от Матвеева.

Затем они оба оказались в «лягушатнике»: причем, Алиса вовсе не хитрила ради встречи с Денисом она, и правда, не умела плавать.

Селезнева ожидала, что Матвеев первый заговорит с ней, но нетерпение так жгло изнутри, что она подошла к нему первой.

– Привет! Тебя же Денис зовут?

Его поразил его взгляд: спокойный, уверенный… какой-то взрослый, что ли.

– Да, Денис, – ответил он.

И они разговорились! Все оказалось гораздо проще, чем ей представлялось. С первых минут между ними не было никакой скованности, Денис не жеманился, как другие парни, не смотрел исподлобья, не краснел, как Ананас (так про себя она называла Анастаса Швабрина).

Анастас, кстати, играл в водное поло на другой стороне бассейна и, конечно, из кожи вон лез, чтобы ее поразить. Алиса, хоть и давала Швабрину возможность ухаживать за собой – почему бы и нет? – в тот раз на него даже не смотрела. Очень ей нужен этот прыщавый индюк! Он – лишь один из влюбленных парней в ее коллекции.

А вот Денис Матвеев – это другое дело. Этот мальчик – и она должна была признать это, хоть и очень не любила подобных признаний – заставил ее сердце биться учащенно. Почему? Просто в Денисе была какая-то тайна, и Алиса твердо решила эту тайну разгадать.