Текст книги "Гость из будущего. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Влад Порошин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 21

Чем ближе приближалась дата «красного дня» календаря, то есть дня взятия Зимнего дворца и последующих революционных преобразований на одной шестой части света, тем тревожней становилась обстановка на «Мосфильме». Ибо праздники, хоть взятие Бастилии, хоть 1-е мая, хоть восстание Спартака, для творческой тусовки – это всё равно что красная тряпка для быка, когда ноги сами собой устремляются в вино-водочный отдел магазина, и дисциплина на рабочем месте стремительно падает.

Так утром в понедельник 2-го ноября в кинопавильоне №5 на рабочем месте я обнаружил вместо ответственной и трудолюбивой бригады строителей только одного криворукого бракодела с отверткой в руках. Этот здоровый широкоплечий 25-летний белобрысый парень прикручивал световые панели к деревянному каркасу на саморезы, которые почему-то все упрямо обзывали шурупами. Но лично мне было совершенно до звезды саморезы это или шурупы. А вот то, что световые панели белобрысый балбес присобачивал задом наперёд, возмутило до самой глубины души.

– Твою танковую дивизию, – пролепетал я, когда увидел, что внутренняя отделка большого имперского космического корабля похожа на гараж электрика дядя Коли, где повсюду торчат разноцветные провода. – Это кто ж до такого додумался? Кто тебе, «царь природы», подсказал, что световые панели должны сидеть проводами наружу, а огнями вовнутрь?

– Я не царь природы, – обиделся белобрысый парень.

– Сколько уже прикрутил? – протараторил я, быстро вышагивая вдоль всего кинопавильона.

– Двадцать три штуки, – гордо ответил великовозрастный детина. – Вчера весь выходной день пахал. А можно узнать, о чём кино-то будет?

– Кино будет о том, как один взбесившийся кинорежиссёр убил кувалдой нерадивого строителя и спрятал его тело в опилках на территории «Мосфильма», – прошипел я. – И знаешь, что самое интересное? Убийцу так и не найдут. Откручивай всё к чёртовой матери! Пока я добрый, – выдохнул я. – Где старшОй⁈ Тебя же здесь ни одного оставили? Я надеюсь.

– Чё сразу откручивай? – забухтел белобрысый парень. – Прикручено хорошо, намертво.

– Слушай сюда, «царь природы», световые панели должны крепиться лампочками наружу, а проводами вовнутрь, передом вперёд, задом в зад, – прорычал я, стараясь держать себя в руках. – Я спрашиваю, где старшОй⁈

– Платоныч-то? – парень задумался на секунду и, почесав мощный затылок, добавил, – там за фанерой. Только он спит.

– Платоныч друг, но истина дороже, – буркнул я себя под нос и рванул в самый дальний угол кинопавильона, где были сложены всевозможные строительные материалы.

«Даже за дополнительную премию трудиться не хотят, – стучало у меня в голове, пока я, зло впечатывая шаг, шёл по бетонному полу. – Зато все мечтают получать как при капитализме, работая как при социализме. У Карла Маркса написано, что стоимость товара определяется количеством общественного труда. Вон, в павильоне, общественный труд произведён, панели прикручены задом наперёд. И что мне с этим недоразумением делать? Плакать или смеяться? И по Марксу я этому „царю природы“ должен ещё и заплатить. Хотя по совести его нужно выгнать без выходного пособия».

Отвечающий за всё это строительное безобразие Платоныч действительно спал. Этот 45-летний с недельной щетиной на лице мужик сидел на деревянном стуле и, запрокинув голову и широко открыв рот, как на приёме у зубного врача, тихо похрапывал. А перед ним на замызганном краской табурете стоял так называемый «завтрак трудового туриста» – половинка солёного огурца, литровая банка, наполовину наполненная водой и ещё одна такая же литровая тара, но уже без какой-либо жидкости, зато с запахом медицинского спирта. По всей видимости этот «турист» основную порцию алкоголя принял ещё вчера, а сегодня как говориться просто разбавил и вновь погрузился в сладостную нирвану.

– Платоныч! – рявкнул я. – Подъём, директор идёт!

Мужик же сначала открыл один глаз, затем поёжился и лишь потом уставился на меня двумя ничего не понимающими зенками.

– С Новый годом, Платоныч! – радостно сообщил я ему.

– С каким ещё годом?

– С 1970-м, – загоготал я. – Ты что, вообще ничего не помнишь?

– Кажись вчера ещё был 1964-й.

– Ну ты даёшь! – хлопнул я себя руками по бёдрам. – Значит не помнишь, как вчера вдруг потеплело и растаял снег? И как нас по телевизору поздравляли космонавты с планеты Марс?

– Нет, – пролепетал он.

– Ещё скажи, что забыл, как ты новогоднюю ёлку уронил во дворе «Мосфильма»?

– Ёлку? Я? – Платоныч почесал затылок.

– Вот что значит новоселье, – захохотал я. – Давай поступим так. Ты сейчас быстро одеваешься, натягиваешь кепку на глаза, завязываешь шарфом рот, чтоб перегаром не воняло и, никого не спрашивая, едешь домой. Там помоешься, побреешься и завтра уже приезжай, поговорим.

– Куда ехать? В общагу?

– В какую ещё общагу? Тебе ж квартиру дали в высотке на Котельнической набережной, – загоготал я. – И это так же верно, как наши космонавты на Марсе. Давай-давай, одевайся скорей, пока директор не застукал.

Я помог Платонычу подняться со стула и подал ему кепку и пальто, которые валялись на каком-то ящике.

– Подожди, – пробормотал горе-работник. – А где я там живу, в высотке этой? Что-то я совсем ничего не помню.

– Извини, но я не в курсе. Ты меня на новоселье не приглашал. Ты вот что сделай, как приедешь спроси у консьержки. Она там всех поимённо знает. Давай-давай, я за тебя нагоняй получать не хочу.

Я подтолкнул строителя к выходу из кинопавильона. Он же, остановившись в дверях, вдруг повернулся и, держась двумя руками за голову, пролепетал:

– С ума сойти. Пять лет просвистело, как один день. Ничего вспомнить не могу. Пора с «синькой» кончать.

– Вот это правильный ход мыслей, – кивнул я.

После чего я ещё раз прошёлся по кинопавильону. Белобрысый оболтус, что-то бурча себе под нос, уже откручивал первую световую панель.

– Куда Платоныч-то ушёл? – обиженно произнёс «царь природы».

– К психиатру, – хмыкнул я. – Допился до того, что не смог вспомнить какой сейчас год. Утверждал, что на дворе 1970-ый. Не повторяйте чужих ошибок, молодой человек.

– А премия-то будет за переработку? – пробасил он.

– Будет, как не быть, – усмехнулся я. – Не при капитализме живём, юноша. Между прочим, они своих бездельников выгоняют, а мы перевоспитываем. Вечером зайду, проверю, – проворчал я и поспешил в свой кабинет.

Мне срочно требовалось перепроверить смету, поправить сценарий, в котором кое-какие диалоги вызывали сомнение и сделать несколько деловых звонков. Один из них на «Союзмультфильм», второй композитору Эдуарду Артёмьеву. Он в данный момент работал старшим преподавателем в Московском институте культуры и его телефон на киностудии мне отыскали с большим трудом.

Только ни позвонить, ни поправить сценарий мне не дал режиссёр Сергей Бондарчук. Я даже не успел налить себе кофе из термоса, как мой старший коллега ворвался в комнату и громко хлопнул казённой дверью.

– Тебе прямо тут морду набить или на улице? – зашипел он. – Меня по твоей милости отстранили от работы! Ты это понимаешь?

– Можно подраться тут, можно на улице, но лучше вообще этого не делать, – усмехнулся я. – У меня чёрный пояс по всем видам спорта. Я кулаком пробиваю кирпич. Но не в этом дело. В субботу меня кое-куда вызвали и выставили счёт на 60 миллионов рублей. Или ты сам желаешь погасить долг перед государством? – спросил я и с кружечкой кофе уселся на маленький диванчик.

– Какой ещё долг? – опешил Бондарчук.

– При смете в 8 миллионов рублей, съёмки «Войны и мира» обошлись госказне в 60 миллионов. Одна битва при Бородино снимались вместо трёх недель целых три месяца.

– Ты же знаешь, что половина плёнки улетело в брак, – уже не так зло пробормотал мой старший коллега. – Каждую сцену пришлось переснимать по несколько раз.

– Знаю, но правительству этого не объяснишь, – кивнул я. – Те люди, которые тебе давали деньги, чтоб переплюнуть Америку, теперь занимаются другими делами. Хрущёв на даче цветочки выращивает. Фурцева пакует чемоданы в Румынию. Будет там нашим полномочным представителем. А долг в 60 миллионов остался на тебе. Ты – крайний. Кофе хочешь?

– У меня сердце покалывает, – тяжело вздохнул кинорежиссёр.

– Вот поэтому по моей просьбе тебя и отстранили от монтажа картины. – Я сделал несколько маленьких глотков и полностью успокоился. – Съёмки твои, главный режиссёр тоже ты. А Владимир Басов будет указан как второй режиссёр. Потом вместе с жёнами поедете «Оскар» получать. Вместе пройдёте по красной голливудской дорожке.

– Ну, хорошо, – смирился Бондарчук. – Что вы хотите сделать с моим кино.

– Из многих километров киноплёнки смонтируем две версии, – улыбнулся я. – Первая версия станет динамичным двухчасовым фильмом. Её отправим на «Оскар» и продадим для кинопроката всем, кому сможем. Её же будем крутить и в наших кинотеатрах. Второй версией станет сериал из 14 серий по 45 минут каждая. И как только двухчасовой фильм завоюет зрительскую любовь и симпатии, мы во все страны мира продадим и сериал для ТВ. Вот такой план. Есть у меня ещё идея зарегистрировать оригинальный мерч и продавать его.

– Чего?

– Мерч – это продукция с символикой фильма. – Я сделал ещё пару глотков тёплого кофе. – Проще говоря – сувенирка. Футболки с оригинальной надписью и рисунками, оловянные солдатики, детские пластмассовые ружья, комиксы.

– Комиксы по «Войне и миру»? – схватился за голову Бондарчук. – Это же бред?

– Посмотрим, что ты скажешь, когда деньги в валюте потекут золотым ручейком в госказну, – хмыкнул я. – Нам сейчас эти доллары позарез нужны. – Я встал с диванчика и посмотрел в окно, где около автобуса чья-то съёмочная группа собирались на выезд. – Мы со следующего года закупаем оборудование, чтобы делать свою плёнку «Кодак». Кроме того берём у капиталистов станки для производства собственных джинсов. А ещё нам нужна своя передовая электроника, которую мы можем купить только за доллары или за золото. Есть ещё вопросы?

– Нет, – проворчал Сергей Бондарчук, всё равно не скрывая своей обиды.

– Да, и вот ещё что, – остановил я его в дверях. – Со дня на день придёт приказ о назначении вас, Сергей Фёдорович, директором киностудии «Мосфильм». Можете не благодарить.

– Ну ты и шустряк, – помотал он головой, закрыв за собой дверь.

Я же допил кофе и подумал, что сейчас до кучи прибежит и Владимир Басов. И ему тоже захочется объясниться и выяснить, где здесь хунд беграбен, то есть, где собака зарыта. «Вот ведь зараза, – пробормотал я себе под нос. – Деньги растранжирили Хрущёв и Фурцева, а крайним остался я».

– Это как понять⁈ Я спрашиваю, как это называется⁈ – загудел в моём кабинетике Владимир Басов буквально через пять минут.

Он тряс перед моим носом бумажкой, где был напечатан очередной приказ, по которому ему следовало приниматься за монтаж «Войны и мира».

– Володя, Владимир Павлович, дай я тебя обниму, – произнёс я, наполнив голос нотками счастья и восторга. Затем я приобнял худосочную фигуру кинорежиссёра и, растрогавшись, шмыгнул носом. – В какое счастливое время мы живём! Мечта, а не время.

– Я попрошу не пудрить мой мозг! – всё ещё ерепенился Басов. – Я тебя русским языком спрашиваю – как это называется?

– А что такое? – я сделал большие и удивлённые глаза. – Там не прописана сумма премиальных прописью? Или там нет упоминания того, что через полтора года вы, товарищ Басов, и ваша красавица жена будете приглашены на красную ковровую дорожку вражеского Голливуда?

– Какая премия? Какой Голливуд? – Владимир Басов чуть-чуть сбавил обороты и напор своего праведного гнева.

– Премия самая настоящая, да и Голливуд неигрушечный, – улыбнулся я. – Кофе? – предложил я своему старшему коллеге, указав на термос. – Сделаете монтаж «Войны и мира» получите 10 тысяч рулей новыми, – сказал я, разливая бодрящий напиток по кружкам.

– Деять тысяч и бесплатная путёвка, – буркнул он.

– В Сибирь, – совершено серьёзно произнёс я.

– Ладно обойдёмся без путёвки, – проворчал Басов. – Это же целый год работы? Целый год мне придётся сидеть в монтажке. К тому же первая версия «Войны» должна быть готова к Московскому кинофестивалю. А он совсем скоро. А я снимать хочу. У меня есть отличный сценарий про советского разведчика Александра Белова.

– Вот и замечательно, – кивнул я. – Про войну 1812 года сделаете и тут же приметесь за свой «щит» и за свой «меч», совместно с кинематографистами Польши и ГДР. Я лично этот сценарий пробью в Госкино. Договорились? По руками?

– Ну ты, Феллини, и прохвост, – усмехнулся Басов и пожал мою руку. – И откуда ты только такой взялся?

– Прилетел из недалёкого будущего для обмена жизненным опытом, – шепнул я.

– Мало того, что прохвост, так ты ещё врешь и не краснеешь, – прорычал Владимир Басов и залпом выпил кружку тёплого кофе. – Ладно, что думаешь по поводу монтажа короткой версии?

– Эффектные батальные сцены из битвы при Бородино нужно взять как сквозное действие и разбить его флешбеками, – протараторил я.

– Чем разбить?

– Воспоминаниям Андрея Болконского, Пьера Безухова и Наташи Ростовой, – добавил я. – И тогда зритель без лишних соплей поймёт, что там и к чему. И самое главное – картина должна получится такой, чтобы человек пришёл в кинотеатр в начале сеанса рот от изумления открыл и спустя два часа, что пролетели как несколько минут, закрыл. Вот такое нам нужно кино.

* * *

Примерно где-то после обеда я забежал в «Творческий буфет». Те несколько часов, за время которых я то вызванивал композитора Артёмьева, то общался с «Союзмультфильмом», то ругался со строителями, как раз пролетели словно несколько минут. В буфете, странное дело, меня обслужили без очереди. А когда я присел в самый дальний угол заведения, то мои коллеги не переставали перешёптываться, обсуждая события этого тревожного понедельника. Уже ни для кого не было секретом, что директор «Мосфильма» товарищ Сурина досиживает в своём кресле последние дни, и виновником этих перемен не без оснований все считали меня.

– Привет, Феллини, – весело поздоровалась со мной Лионелла Пырьева.

– Привет, – буркнул я, досаливая яичницу.

– Наташа, иди сюда, тут свободно! – крикнула Пырьева через весь зал, подзывая к себе актрису Наталью Фатееву.

О том, что эти красавицы являлись подругами, я или где-то слышал или где-то читал. А ещё мне было известно, что совсем скоро Пырьева познакомит Фатееву с космонавтом Егоровым. А потом Егорова отобьёт у Фатеевой другая её подруга-соперница Наталья Кустинская. Вот уж никогда не понимал невероятной тяги женщин из творческой среды к товарищам космонавтам. Интересы разные, поговорить не о чём, да и потом космонавты – это подневольные зависимые от работы инженеров и конструкторов люди. И по сути, они мало чем отличаются от Белки и Стрелки, да и рискуют жизнью не больше, чем каскадёры в кино или те же лётчики-испытатели.

– Знакома с Феллини? – спросила Пырьева у Фатеевой, когда они обе присели за мой столик.

– Жили по соседству в Комарово во время Ленинградского кинофестиваля, – ответила Наталья. – И что вы, товарищ режиссёр, сейчас снимаете? – обратилась она ко мне.

– Феллини у нас много, что снимает, – усмехнулась Лионелла. – А точнее говоря – много кого.

– Правда? – наигранно удивилась Фатеева.

– Товарища Сурина считай, что с должности снял, – захихикала молодая супруга Ивана Пырьева. – А Бондарчука снял с монтажа «Войны и мира». Представляешь, год назад никто о Феллини и слыхом не слыхивал. А сейчас он у нас – надежда советской кинематографии.

– Гигант мысли и особа приближённая к императору, – буркнул я, уплетая яичницу.

– С вами просто страшно иметь дело, – захихикала Наталья Фатеева. – Может вы и нас с Линой где-нибудь снимете?

– Может быть, – хмыкнул я. – Я тут задумал «Титаник» утопить. Построим огромный корабль из фанеры и палок и хряпнем его о скалы. Воды холодной не боитесь? Шучу. – Тут же добавил я, заметив перемену игривого настроения на лицах актрис. – В декабре будет сниматься «Новогодний кабачок 13 стульев», в котором прозвучит поздравление генерального секретаря ЦК КПСС. Могу снять в этом проекте. Если, кончено, есть желание.

– У меня есть, – вдруг слева от меня произнёс женский голос, который как две капли воды походил на голос моей дорогой актрисы Нонны Новосядловой.

Я медленно повернулся и застыл с бутербродом в руке, так как около столика стояла именно она, моя Нонна. Пырьева и Фатеева о чём-то быстро пошептались и моментально оставили нас одних.

– Я согласна сниматься в «Кабачке 13 стульев», – ещё раз повторила Нонна и, присев за стол, выпила мой стакан томатного сока. – Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Новостей много, и все хорошие, – выдавил я из себя несмелую улыбку и подумал: «Какой я всё же молодец! Вчера приехал с концерта ближе к утру, когда Марианна Вертинская в гостиной видела десятый сон. А сегодня выскочил из квартиры ни свет ни заря, пока Мариана не проснулась. Поэтому я чист перед своей совестью и историей советского кино. Осталось только убедить в этом Нонну и начать наши отношения с чистого листа».

Глава 22

В среду 4-го ноября около 7-и часов вечера мне посчастливилось заглянуть за стены ещё одной сталинской высотки, которая находилась на Смоленской площади. Здесь в здании Министерства иностранных дел в зале для пресс-конференции был устроен небольшой фуршет для европейских послов из социалистических, а также капиталистических стран.

Кстати, ради этого фуршета меня дёргали с самого утра. Сначала на киностудию звонил какой-то помощник товарища Шелепина. Затем на Мосфильмовскую улицу приехал молодой «мажорик» уже от министра иностранных дел товарища Громыко и потребовал, чтобы я и актёры из «Тайн следствия» приготовили короткую творческую программу для граждан послов. И таким тоном он со мной разговаривал, что я еле-еле удержался, чтобы не вмазать по его наглой и упитанной харе. Вместо этого я поинтересовался: «У вас там все идиоты или через одного? Я ещё два часа назад передал генеральному секретарю, что сделаю всё что в моих силах, чтоб граждане послы на вашем фуршете не заскучали».

Поэтому на сцене небольшого и уютного зала в данную секунду надрывался Владимир Высоцкий, который, терзая семиструнную гитару, пел о конях привередливых. К слову сказать, Высоцкого мне удалось заполучить с большим трудом. В его родном театре на Таганке шли последние репетиции «Гамлета» и Юрий Любимов, прежде чем дать добро, прочитал получасовую лекцию о том, что актёр – это звучит гордо и он не обязан по прихоти власть имущих плясать перед иностранными послами.

Зато без всяких проблем на международную встречу приехали Олег Видов с Викторией Лепко и Сава Крамаров со своей подругой манекенщицей Милой, а также Марианна Вертинская и Нонна Новосядлова. Последние два дня актрисы жили в моей квартире и вели между собой незримый и молчаливый бой. Девушки друг с другом не разговаривали, подолгу занимали единственную ванну, на кухне ничего не готовили и постепенно доводили меня до белого каления. И я даже вчера подумал – а не сбежать ли мне обратно в гостиницу?

– Феллини, подойди, – подозвал меня Александр Шелепин.

Пока на сцене пел Высоцкий, генсек находился за кулисами и разглядывал граждан послов в небольшую дырочку в театральном занавесе. Вообще надо сказать, что этот зал для приёмов имел очень странную архитектуру. Задние ряды кресел располагались полукругом, как в амфитеатре, а передние устанавливались стандартным образом – прямо. Впрочем, сейчас этих передних рядов не было, вместо них поставили длинный фуршетный стол, около которого прогуливались послы и их жёны. Что касается сцены и закулисья, то тут всё было по-серьёзному. Здесь наличествовали гримёрки, большой киноэкран и сложная механическая система театральных кулис.

– Видишь вон тех двух господ? – указал Шелепин на каких-то серьёзных товарищей в деловых костюмах.

– Один вроде на покойного Михаила Калинина похож, – усмехнулся я, разглядев характерную бородку клинышком и потешные круглые очки. – А у второго лицо какое-то знакомое.

– Один в один – Калинин, – хохотнул Александр Шелепин. – Это Франсиска Пинта, профессор из Лиссабона. А рядом какой-то Хуан Самаранч, советник диктатора Франко по спорту. У нас ведь нет дипломатических отношений с Испаний и Португалией. А мы тут с товарищами из ЦК посовещались и решили бросить пробный шар. Мы им кино, а они сюда приедут в футбол с нами поиграют. «Барселону» привезут и «Порту». Видишь ли, чтобы вытащить страну из нищеты, нам много с кем нужно начинать дружить и торговать. И хоть диктаторы Франко и Салазар – сволочи, однако во время войны держали нейтралитет – это раз. Да и польза для нашего сельского хозяйства от торговли с Испанией и Португалией будет немалая, это два.

– Мудро, – буркнул я. – И скажу вам по секрету, что Хаун Антонио Самаранч в будущем станет президентом Международного Олимпийского комитета и большим другом Советского союза.

– Нормальный мужик, – кивнул Шелепин. – А вон того видишь с постной мордой? – он указал на заносчивого 60-летнего мужчину в дорогом английском костюме. – Это посол Великобритании – барон Тревельян. В последние дни у него морда ещё более скучной стала. Словно мы ему в ботинки разных «мокрых дел» натворили, ха-ха. Не нравятся ему наши перемены.

– С этими надо ухо держать востро, – согласился я.

На этом самом месте Высоцкий закончил свою первую песенную композицию и, поблагодарив публику за внимание, сказал: «А теперь песня о друге». Затем Владимир Семёнович провёл по струнам, подкрутил один колок, поправил микрофон на стойке и зарычал: «Если друг оказался вдруг…».

– Хорошие песни у твоего Высоцкого, – хмыкнул Шелепин. – Душевные и правильные.

– Какой же он мой? – пожал я плечами. – Он свой собственный. Кстати, через пару лет Володя будет целые стадионы собирать. И с ним нужно обязательно подписать взаимовыгодный договор.

– Попишем-подпишем, – пробормотал генеральный секретарь и, взяв меня под локоть, повёл к заднему выходу. Возможно, к гостям в зал он решил спуститься не со сцены, а войти с центрального входа. Дескать только что закончил важное правительственное заседания и сразу сюда. – Теперь послушай меня внимательно. В прошлую субботу в Париже, в Берлине и в Стокгольме прошли премьеры твоего детектива. Первый день народ присматривался, принюхивался, ажиотаж был близкий к нулю. А на второй день, в воскресенье, к кинотеатрам выстроилась километровая очередь. Сделали мы Голливуд, понял? Ха-ха. И это не шутки. Именно так завоёвывается международный авторитет.

– А в Риме премьеры не было? – удивился я. – Фильм же и в Италию продали.

– Эти итальянские балаболки всё никак не могут дубляж закончить, – не таясь захохотал Шелепин, так как мы, покинув закулисье, вышли в служебный коридор. – Безалаберный народ, эти итальянцы. Так вот, у меня к тебе будет огромная просьба. В следующую пятницу, 13-го ноября в Москву прилетит французская делегация: представители французской компартии и творческая интеллигенция. С коммунистами у нас будет свой разговор, так как в следующем году во Франции пройдут выборы президента страны. А ты все четыре дня будешь развлекать ихнюю интеллигенцию.

«Делать мне нечего, – прошипел я про себя. – У меня павильонные съёмки. И я – не Петрушка, чтобы кого-то развлекать. Приедут, посмотрят „Лебединое озеро“, глянут одним глазом на мумифицированное тело вождя мирового пролетариат и давай до свидания».

– Кто хоть прилетит? – проворчал я.

– Да успеешь ты снять своё кино, успеешь, – усмехнулся генсек, заметив недовольство на моём лице. – Можно, конечно, к ним и режиссёра Григория Александрова приставить. Он всё равно сейчас от безделья мается. Но ты-то теперь во Франции известный человек, наш молодой да ранний талант. О тебе уже там газеты пишут. Кстати, приедут твои коллеги: Жан Маре, Луи этот де Фюнес и актриса ДемОнжо. И привезут они в Москву своего «Фантомаса». Мы его тоже приобрели для проката. А ещё прибудет Марина Влади с сёстрами. И нужно их будет свозить на два дня в Ленинград.

– Четыре дня, Влади, сёстры и ДемонжО, – задумчиво пролепетал я, вспомнив, что в детстве был чуть-чуть влюблён в киноактрису Милен Демонжо, которая кроме «Фантомаса» замечательно сыграла Миледи в «Трёх мушкетёрах». И посмотреть живьём на Мари-Элен, конечно же, хотелось. Но съёмки были важней во сто крат. Да и дополнительно нервировать Нону не было никакого желания. Кстати, Демонжо являлась дочерью русской эмигрантки из Харькова. И её тоже неплохо было бы свозить в Харьков на могилы предков. – Хорошо, так и быть, – тяжело вздохнул я, – покажу им репетицию «Гамлета» на Таганке, сделаю экскурсию в мастерскую Эрнста Неизвестного, проведу на модный показ в Дом моды на Кузнецком мосту и устрою им концерт «Поющих гитар». А в Ленинграде что-нибудь придумаю по ходу дела.

– В гости их пригласи, пусть посмотрят, как живут молодые советское режиссёры, – хохотнул Шелепин. – И ещё одно, – сказал он, резко поменявшись в лице. – Мне тут донесли, что ты живёшь с двумя бабами сразу. С ума сошёл? Ты в декабре должен вступить в партию. Даю тебе пять дней, чтобы этот щекотливый вопрос закрыть и больше никогда не открывать.

– Это я не с ними живу, это они со мной живут в разных комнатах, – проблеял я. – Есть разобраться с бабами, – тут же козырнул я по-военному, приложив руку к пустой голове.

– Ладно, пойду к гостям, – улыбнулся генеральный секретарь и пошагал по коридору в обход зала для конференций и мероприятий.

Я же вернулся за кулисы. Владимир Высоцкий к тому моменту свою знаменитую песню про друга уже закончил. И вместо него к микрофону вышел Савелий Крамаров. Володя жадно пил минералку и, подмигнув мне, вдруг шёпотом спросил:

– Чё Шелепин опять от тебя хотел?

– Что хотел? – усмехнулся я. – Товарищ генеральный секретарь живо интересовался – когда на Таганке можно будет посмотреть постановку «Гамлета»?

– А чё такое? Работаем по графику, – хмыкнул артист.

– В следующую пятницу 13-го числа к нам в гости приедут французы, – шепнул я. – И я их поведу к вам в театр.

– Кто приедет-то? – захихикал будущий кумир миллионов. – Франсуа Миттеран?

– Марина Влади с сёстрами и актриса Милен Демонжо, – сказал я ещё тише, чтобы нас не услышала Нонна, которая в данный момент сидела на стульчике в пяти метрах от нас и что-то тихонечко наигрывала на гитаре.

На сцене же в данную секунду выступал Сава Крамаров. Он читал с листа миниатюрку Жванецкого про раков, которые были по пять рублей, но большие и вчера, а сегодня по три рубля, правда маленькие, но сегодня. Этот простенький текст буквально за три часа до концерта наш полиглот Олег Видов перевёл на английский язык и записал русскими буквами английские слова. И теперь Крамаров смешил граждан послов и их жён, диковинными словами, мимикой лица и безобразным английским произношением. Поэтому зрители, когда я сообщил про Марину Влади, в очередной раз разразились громким гоготом.

– Влади? – прохрипел Высоцкий. – Если Влади приедет, то к пятнице 13-го спектакль будет готов от и до. Но при условии, что ты меня с ней познакомишь.

– А с двумя своими жёнами ты разобраться не хочешь, двоеженец? – улыбнулся я и зал вновь сотрясся от смеха.

И мы все: я, Олег Видов, Нонна Новосядлова, Марианна Вертинская и Владимир Высоцкий невольно высунулись из боковой кулисы. Около фуршетного стола творилось что-то невообразимое. Один посол из дружественной Чехословакии гоготал, согнувшись в три погибели. Две какие-то расфуфыренные иностранки тоже ржали до икоты. Ещё несколько человек просто держались за животы и смахивали платочками слезинки из глаз. Даже английский посол, барон Тревельян, посмеивался какими-то короткими отрывистыми звуками, похожими на те, что человек издаёт перед самой смертью. А Сава Крамаров, который содержание миниатюрки понимал лишь с пятого на десятое, удивлённо пялился на нас и мысленно вопрошал: «А чё я такого сказал-то? Ничего же смешного нет».

– Зей вор файв рyбал ич, бат естердей зей вор вэри биг, – произнёс Крамаров в микрофон, доведя гостей до полной истерики.

– Сава, уходи! – зашептал я, замахав рукой. – Уходи! Кланяйся! Тэнкс фо ёур этэншн!

– Тенкс этейшен! – гаркнул он и быстро убежал со сцены.

– Главное, чтоб от смеха никто не помер, – буркнул я своим коллегам. – Сейчас мы с Олегом поём «Почему в семнадцать лет парню ночью не до сна?». Потом Марианна читает стихи Цветаевой и заканчивает Нонна двумя композициями: «Любовь настала» и «Позови меня с собой». Последнюю вещицу исполняем все вместе. Пошли, полиглот, – дёрнул я за рукав Видова и, взяв свою гитару, пошагал к микрофону.

* * *

После дружеского ужина в МИДе я со всей своей весёлой компанией поехал в ВТО, в ресторан что находился на пересечении улицы Горького и Страстного бульвара в непосредственной близости от Елисеевского гастронома и дома, где проживали Вертинские. Высоцкий хрипел, что такой концерт не грех и отметить, Крамаров в десятый раз хвастливо пересказывал, как он иностранцев довёл до икоты. А вот мне было совсем не до веселья. Как решить уравнение с двумя барышнями, Нонной и Марианной, и никого при этом не обидеть, я не знал.

Ресторан ВТО некоторые хохмачи из артистической среды отчего-то называли «наш милый гадюшник». Как по мне, то это заведение было более чем приличным. Неплохое освещение, стены, отделанные деревом, бойкие музыканты, которые с удовольствием играли на заказ популярные шлягеры. И в довершении всего хорошая и недорогая кухня. Правда было немного тесновато, так как администрация периодически выставляла дополнительные столы и стулья. А ещё в этом заведении все всех знали. Поэтому слух, что к нам через неделю приедут французы: Жан Маре, Луи де Фюнес, Милен Демонжо и Марина Влади разлетелся со скоростью звука.

– А вы можете Жана Маре привести в наш ресторан? – спросила меня одна из официанток, которая принесла нашей компании филе по-суворовски и салат «Восток» из курицы и фасоли. – Он такой мужественный, такой сильный.

«А ещё девушками не интересуется от слова совсем», – мысленно добавил я.

– Он всё может, дорогуша, – пророкотал Высоцкий. – Принеси-ка нам ещё графинчик водочки.

– Никакой водки, – прорычал я. – Минералка, вино и кофе. У нас завтра, Владимир Семёнович, два концерта. Впрочем, у тебя, мой хороший друг и товарищ, всегда есть выбор.

– Вино так вино, – усмехнулся будущий кумир миллионов.

Тем временем Сава Крамаров каким-то необъяснимым образом оказался на сцене. Музыканты перестали играть, и наш комик гаркнул:

– Привет, всей честной компании! Я вчера видел раков по пять рублей. Но больших. Но по пять рублей. Правда, большие, но по пять рублей. Но очень большие. Хотя и по пять…