Текст книги "Гость из будущего. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Влад Порошин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 17

Директор «Мосфильма» Владимир Сурин от щедрот душевных до декабря этого 1964 года выделили под мой фильм два кинопавильона: 5-й и 10-й. Обе эти площадки имели похожие габариты, 30 на 20 метров, и под воплощение грандиозных художественных замыслов подходили идеально, но за одним исключением – 5-й павильон находился в левом крыле, а 10-й в правом. И чтобы передвигаться между ними коридорами киностудии требовалось протопать почти километр, минуя столовые, буфеты и кафе. То есть некоторые технические работники во время перехода из павильона в павильон могли спокойно «потеряться» до конца рабочей смены. Однако с формальной точки зрения Сурин свои обязательства выполнил.

– Проводов маловато будет, – проворчал я, осматривая внутренности «Сокола тысячелетия», которые монтировались в «десятке».

– Как в эскизе нарисовано, так и сделали, – недовольно буркнул Герман Евсеевич – бригадир строителей, 45-летний невысокий коренастый и немного пузатый дядька с тремя волосинками на большой голове.

– В эскизе, дорогой товарищ, провода толстые, как водопроводные трубы, а у тебя они тонкие, как шланги для полива воды, – сказал я, ткнув пальцем в эскиз.

– Так это они и есть, шланги, – загоготал бригадир.

– Пошли дальше, – рыкнул я.

Мы миновали короткий цилиндрический коридор и вышли в кают-компанию, где в оригинальной версии «Звёздных войн» проходили основные сцены фильма.

– На круглом столе должны быть нарисованы шашечки, – указал я на первую недоработку. – Далее – приборная панель не соответствует чертежу. Я в упор на ней не вижу световых индикаторов. На потолке вообще нет фонарей. А они должны мигать, когда в корабль попадёт энергетический заряд. Их в эскизе десять штук. И где на полу железные решётки?

– Сделаем, – равнодушно буркнул Герман Евсеевич. – Зато мы канистры со всякой херней нашли, чтобы здесь бардака было побольше, – похвастался он. – У моего свояка в гараже без дела валялись, ха-ха.

– Хвалю за находчивость и инициативу, – я пожал крепкую мясистую руку бригадира. – Пошли дальше.

Затем мы перебрались к кабине пилота. К этому важнейшему месту корабля было больше всего претензий.

– Почему в «рубке» всего два кресла, когда на эскизе нарисовано четыре? – я снова потыкал пальцем в официальную бумагу.

– В реквизиторской нет, – соврал бригадир, так как в реквизиторском цехе этой мебели могло запросто хватить на один маленький городок.

– А если я сейчас сам схожу и найду? – прорычал я. – Теперь, где на потолке тумблеры во множественном числе, как у пилота самолёта?

– Нет тумблеров? Странно. Значит сделаем, – опять отмахнулся от моих нападок прожжённый в своём ремесле мужичок, которому до моих хотелок не было никакого дела.

– Надеюсь, – кивнул я. – Вы у меня учтите, если сорвёте сроки, если к 9-му ноября не успеете сдать этот объект, то не будет премии в квартал.

– Какой премии? – тут же оживился Герман Евсеевич.

– Той, что хватит на рестораны, девочек и казино, – в доказательство своих слов я вытащил толстый конверт от кинозрителей с письмом на киностудию и тут же спрятал во внутренний карман пиджака.

– Всё воюешь, юное дарование⁈ – хохотун за моей спиной кинорежиссёр Владимир Басов.

Как он появился в павильоне в сопровождении своей третьей жены-красавицы Валентины Титовой, лично для меня, осталось загадкой. Наверное, равнодушное и постное лицо бригадира строителей так вывело из себя, что я потерял присущую мне бдительность и концентрацию.

– Воюю, покой мне только снится, – хмыкнул я. – Мы ещё не закончили, дорогой товарищ, – обратился я к бригадиру. – Пять минут перекур и пойдём смотреть отсек для стрелка. Там тоже не всё ладно.

– «Зенитка» точно, как на чертеже, – вдруг обиделся Герман Евсеевич.

– Не «зенитка», а плазменная пушка, – поправил я бригадира. – И вот ещё что – хорошо подумайте о премии, которая на дороге не валяется.

После чего спрыгнул с невысокого постамента, на котором были смонтированы все интерьеры «Сокола тысячелетия», и подошёл к Басову и Титовой. Актриса была сегодня одета в модную светленькую плотно обтягивающую фигуру водолазку и брючки-клёш. В точно таких же брючках Нонна снялась в кинокомедии «Зайчик». «Пошла мода в народ», – улыбнулся я про себя и пожал руку коллеге по киношному ремеслу.

– Новости слышал? – шепнул Басов.

– В декабре пройдут выборы в «Союз кина и орала», – буркнул я. И хотел было Валентине отвесить комплимент, но вспомнив, что Владимир Павлович большой ревнивец, временно воздержался.

– Из-за этих выборов у нас весь «Мосфильм» бурлит, – также шёпотом произнёс Басов. – Но это ещё не всё. Мою «Метель» допустили к прокату. В декабре будет премьера. Вот зашёл поблагодарить. Если нужна какая помощь? Я готов.

Владимир Басов в киношных кругах являлся уникальным специалистом. Он один из немногих умел за малый бюджет, в жатые сроки снять такое кино, которое ниже определённой высокой планки не опускалось. Почти все его работы добирались в прокате до гроссмейстерской отметки в двадцать миллионов зрителей и даже более. И достигался такой результат за счёт того, что Басов умел мыслить монтажно и снимать рационально. Не то что некоторые его коллеги, которые подчас просто тонули в отснятом материале. Лично мне достоверно было известно, что фильм «Хоккеисты» снял один режиссёр, а перемонтировал эту картину Владимир Павлович, сделав из «нудятины» динамичное и классное кино. Если уж на то пошло, то я учился снимать именно у Басова.

Что касается пушкинской «Метели», которую при Хрущёве положили на полку, то мне даже не пришлось обращаться за помощью к генсеку Шелепину, как это было с «Заставой Ильича». Я просто заехал в «Госкино» уточнить кое-какие цифры для отчёта в ЦК и «Метель» тут же решили запустить в прокат.

– Всегда рад помочь хорошему человеку, – кивнул я.

– Ну-ка, ну-ка, а ты что тут снимаешь? Ха-ха! Космическую сказку? – спросил Басов, окинув взглядом интерьеры «Сокола».

– Что ещё можно снимать на «Фабрике грёз», как не сказку? – улыбнулся я. – Вы меня, конечно, простите, но у меня работа всё никак в лес не убежит.

– Так ты, Феллини, правда ничего не знаешь? – вдруг спросила Титова. – Твой детектив продали во Францию, Испанию, Португалию, Италию, Швецию и ФРГ. И я, думаю, что это ещё не предел.

– Да, – ревниво крякнул Басов. – На моей памяти такое впервые, чтобы капиталисты в очередь выстроились за работой дебютанта.

«Хоть бы телеграмму прислали, – проворчал я про себя. – А то без меня, меня женили. Хотя не при капитализме живу. И никаких авторских прав на мой же детектив у меня нет. „Тайны следствия“ – это теперь собственность государства. Наверняка кто-то из дипломатов постарался. Пригласил иностранных коллег в кино, вот и понеслось».

– Что, онемел от счастья? – захохотал Владимир Павлович. – Теперь готовься к заграничным поездкам.

– Да что я там не видел? – отмахнулся я и тут же прикусил язык. Знать о том, что я уже побывал туристом во многих европейских городах Басову и Титовой, было не обязательно. – Кхе, если капиталистическая Европа каждый день загнивает, то что мне там смотреть? – быстренько добавил я.

– Ну да, загнивает, как же, – улыбнулся Басов и вместе со своей супругой громко рассмеялся.

После чего мы стали прощаться. И тут Валентина Титова меня ещё раз огорошила:

– Феллини, а для меня роль будет в твоей космической сказке?

– Роль? – подвис я на несколько секунд и моментально представил, как к ситху Дарту Молу на большой имперский корабль прилетает королева ситхов, чем-то похожая на Снежную королеву, и устраивает взбучку за то, что он не убил своего бывшего друга джедая Кэнана Джарруса. – Кстати, эффектный может получится эпизод, – пролепетал я и пообещал Валентине небольшую, но хорошую роль.

* * *

Всё-таки менталитет – это не фантазии и не пустой звук. Мои «Звёздные войны» всё дальше и дальше отдаляются от оригинала. И потешных роботов у меня нет, так как за юмор отвечает Хан Соло. Кстати, живой человек всегда лучше бездушной машины. Да и ситхов у меня будет гораздо больше, потому что врага должно быть много, и он должен быть силён. А то в оригинальном варианте всего два ситха, Дарт Сидиус и Дарт Вейдер, всю галактику под себя подмяли, что даже для фантастической сказки перебор. Поэтому да здравствует королева Дарт Люмия – повелительница иллюзий.

Примерно такие мысли роились в моей голове, когда я поедал пельмени в так называемом «Творческом буфете», который ещё именовали по-простому – «У Шуры». Место это было дорогое и народу здесь завтракало, обедало и ужинало значительно меньше, чем в «Рабоче-крестьянской» столовой. Я намерено занял столик в самом углу, чтобы быть подальше от нескольких артистических шумных компаний, и периодически заносил хорошие идеи в записную книжку. А примерно пять минут назад на чистой странице появились следующие строчки: «Музыка для „Звёздных войн“? Композитор – Эдуард Артемьев. Аранжировка – большой симфонический оркестр. Музыкальные темы: имперский марш, медитативная шумовая зарисовка некой космической фантазии и мелодия из кинофильма „Свой среди чужих, чужой среди своих“. Этой высокодуховной темой можно подзвучить все героические и трогательные моменты».

– Вот что значит, другой менталитет, – пробурчал я себе под нос, имея в виду, что Джордж Лукас подобную лирику в свой звёздный боевик никогда бы не вставил.

– Здравствуй, Феллини, – вдруг раздался приятный женский голос над моей головой. – Что пишешь? – спросила меня Лионелла Пырьева.

– Доброго времени, – пролепетал я, удивившись тому факту, что эта актриса со мной поздоровалась. Раньше, встречая меня в коридорах киностудии она меня обычно игнорировала. – Песню пишу, – буркнул я, закрыв свою драгоценную книжку. – Для меня нет тебя прекрасней, / Но ловлю я твой взор напрасно. / Как виденье, неуловима, / Каждый день ты проходишь мимо. – Я эти строчки напел вполголоса и без всякого выражения. – Как начало для песенного шедевра?

– Гениально, – согласилась девушка, которая стояла передо мной и держала в руках кофе и тарелочку с бутербродами. – У тебя не занято? Я присяду?

– Кто ж вам в силах отказать? – улыбнулся я.

– Последние новости знаешь? – спросила она и, поставив на стол кружку и тарелку, уселась на диванчик напротив.

Лионелла была старше меня всего на два года. Однако её длинные чёрные волосы уложенные в «бабетту» и яркий макияж немного старили эту красивую 26-летнюю женщину. Появись она в таком виде на улицах Москвы в нулевые годы 21-го века, то ей бы наверняка дали не меньше 30 лет.

– В декабре выборы в «Союз кино и домино», мой детектив продали в несколько европейских капстран, – протараторил я. – А ещё двери на проходной покрасили в приятный зелёный цвет.

– Ты всё шутишь, а зря, – захихикала актриса. – Иван Александрович, идите к нам! У нас здесь свободно! – крикнула она режиссёру Ивану Пырьеву, который стоял около барной стойки и тоже держал в руках кофе и бутерброды.

«А я-то размечтался, что мы присели, дабы пофлиртовать. А тут одна сплошная выгода и холодный расчёт», – загоготал я про себя и, кивнув головой, поприветствовал маститого мэтра советского кино.

Об этой необычной паре многие шептались не только на «Мосфильме», но и в других киностудиях. Ей – 26, ему скоро 63. Сергей Михалков как-то язвительно заметил Ивану Александровичу: "В душе ты – колхозник и умрёшь на Скирде'. При этом Михалков имел в виду не сноп сена, а девичью фамилию Лионеллы. Как по мне, то для женщины деньги, статус и талант мужчины ничуть не менее привлекательны, чем его молодость, стать и красивое лицо. И я бы не сказал, что маститый режиссёр и молодая актриса в данный момент выглядели как два несчастных человека. Наоборот, Пырьев был бодр, весел и планировал экранизировать «Братьев Карамазовых», где главную роль Грушеньки должна была исполнить его молодая супруга.

– Новости знаешь? – шепнул он, присев за столик.

– Знает, но не все, – ответила вместо меня Лионелла. – На тебя, Феллини, пока ты дурачишься и веселишься, накатали анонимку.

– Тебя обвиняют в нарушении правил техники безопасности, – продолжил Иван Пырьев. – Тебе срок грозит. Понимаешь?

– Какой срок? – опешил я. – За что? За то, что мои обормоты во время экспедиции подожгли старый матрас? Три часа на весь пионерский лагерь клопами воняло. Так при поджоге никто не пострадал, кроме клопов, конечно.

– Какой матрас? – зашептала киноактриса. – Хватит паясничать. У тебя же во время взрыва пиротехники актёр Трещалов опалил половину лица.

– Чтоооо? – громко загоготал я. – Я вас уверяю – всё обошлось. Местные эскулапы оперативно вырезали кусок кожи с ягодицы и пришили его Владимиру вместо щеки. Ни одного шва даже не осталось. Раньше Трещалов был прыщавый и некрасивый, а теперь у него кожа как у младенца. Зря кто-то поднял волну. Ха-ха.

Я расслабленно выдохнул и развалился на диванчике. А супруги Пырьевы, не понимая шучу я или нет, озадачено переглянулись.

– Всё хорошо, что хорошо кончается, – выдавил из себя улыбку Иван Пырьев. – Славно, что медицина постаралась. Ты мне вот что скажи – за кого будешь голосовать на заседании «Союза кинематографистов»?

– По этому поводу я уже говорил с Сергеем Бондарчуком, – проворчал я. – Прежде чем голосовать за конкретного кандидата, нужно знать его программу развития советской кинопромышленности. Иначе мы можем выбрать популиста и болтуна.

Услышав фамилию Бондарчук, Пырьевы еле заметно усмехнулись. Причём сделали это синхронно. Возможно они, так же как семейство Бондарчуков, уже подбирали себе союзников для предстоящего съезда. Да и Владимир Басов прощупывал почву.

«Зря вы, товарищ Пырьев, лезете в эту мясорубку, – подумал я. – Вам нужно кино снимать, а не гробить здоровье, утопая в вечных дрязгах нашей беспокойной киношной братии».

– То есть сейчас ты этот вопрос обсуждать не готов? – проскрежетал Иван Пырьев.

– Да, – буркнул я и увидел, как в «Творческий буфет» вошла секретарша директора киностудии. И я моментально догадался, что она пришла по мою душу.

– Готовься, теперь тебе товарищ Сурин устроить настоящую головомойку, – захихикала Лионелла Пырьева.

* * *

Странно, но при виде моей наглой физиономии стучать кулаком по столу и громко топать ногами директор «Мосфильма» Владимир Николаевич Сурин не стал. Напротив, его простоватое народное лицо излучало радость и умиротворение. Этот ещё нестарый 56-летний мужчина смотрел на меня такими добрыми глазами, словно я – блудный сын, который через секунду встанет на колени и будет просить о пощаде. Кстати, причину этого вызова в директорский кабинет мне подробно объяснила секретарша. И ей действительно оказалась чья-то глупая анонимка, которая гласила, что при взрыве пиротехники пострадал актёр Владимир Трещалов.

– Владимир Николаевич, у меня мало времени, давайте сразу к делу, – сказал я и, присев в трёх метрах от директора, скорчил виноватую физиономию. Примерно так смотрел кот Чарли Васильевич, когда из вредности нафурил в мой ботинок. Причём сделал это не с вечера, а утром специально перед самой съёмкой.

– К делу, молодой человек, так к делу, – пропел Сурин. – Берите перо и бумагу и пишите то, что я вам сейчас продиктую.

– Я лучше химическим карандашом, мне так сподручней, – буркнул я и подтащил к себе чистый лист бумаги.

– В правом верхнем углу с большой буквы пиши: «Директору киностудии „Мосфильм“ Сурину В. Н. от такого-то такого заявление». Заявление надо написать с новой строки с маленькой буквы и по центру, – меланхолично произнёс директор, под шуршание грифеля о бумагу. – Далее: «Прошу уволить меня с должности кинорежиссёра по собственному желанию». Поставь дату и распишись.

– А почему сразу уволить? – упёрся я. – Надо сначала поставить на вид, потом вынести строгое предупреждение, вызвать на товарищеский суд, проработать как следует, а затем уже увольнять.

– Тебе, товарищ Феллини, условный срок светит, – изменившись в лице, как заговорщик зашипел Сурин. – Ты сейчас по собственному желанию уволишься, а я потом твоё подсудное дело спущу на тормозах.

– Не верится мне что-то, что спустите, – проворчал я и протянул своё заявление на подпись.

Владимир Николаевич обмакнул в чернильницу перо, широко улыбнулся, но, увидев мои каракули, громко ойкнул и мгновенно поменялся в лице. Ибо там было написано: «Уважаемый товарищ Сурин, вы – лопух. Потому что прежде, чем делать далеко идущие выводы, факты нужно проверять». Ниже стояла дата и моя подпись.

– Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша, – буркнул я и громко загоготал. – Ваш Трещалов жив, здоров и пресно себя чувствует. По крайней мере из Ташкента он прилетел без единой царапинки. И это второе китайское предупреждение, – сказал я уже совершенно серьёзно и, встав из-за стола, добавил. – Третье – будет последним. Не мешайте мне работать, товарищ директор. И всё будет хорошо, – хмыкнул я и пошагал на выход.

Однако в коридоре мне подумалось, что с директором пора что-то решать. Ведь в конце концов он дождётся моей промашки и «всадит нож в спину». Повёлся на самую банальную сплетню. И с такой радостью меня увольнял, словно выиграл в лотерею. Хотя как человек, возможно, товарищ Сурин и неплохой – жену любит, детей. Просто я его, как молодой да ранний, скорее всего раздражаю. Значит будем менять. Осталось только решить – на кого?

Глава 18

На Большой каретный переулок 15, в гостеприимный дом Левона Кочаряна, я топал из метро на Цветном бульваре примерно в 8-ом часу вечера. Погода пока радовала плюсовой температурой и полным отсутствием каких-либо осадков. Однако, чтобы на московском сквозняке не застудить шею, мне пришлось высоко поднять воротник своего демисезонного плаща. Кстати, в этом светло-сером плаще и шляпе я сам себе напоминал Алена Делона из кинофильма «Самурай» 1967 года. К сожалению, этот фильм доедет до нашего зрителя только в 80-е, да и то только на видеокассетах. Хотя ничего такого криминального и запретного в нём не покажут.

Сейчас же почти все встречные барышни мило улыбались, завидев мой загадочно-героический образ. Впрочем, это могло мне и показаться. А ещё мне опять стало мерещиться, что кто-то неприятным взглядом сверлит мой затылок. Из-за чего по ходу движения я пару раз резко обернулся. Но при неважном уличном освещении разглядеть преследователя мне так и не удалось.

А когда я пересекал детскую футбольную площадку, то резко ускорился и спрятался в арке близлежащего дома. И хоть никакого страха не было и в помине, мне стало крайне любопытно, кому я опять чем-то не угодил? Однако прошла почти минута, а загадочный сталкер так и не показался на открытом пространстве, где детишки в иное время пинали футбольный мяч.

«Либо нервы расшалились, либо в Москве есть кто-то посерьёзней, чем убитый милиционерами маньяк», – проворчал я про себя и, покосившись на часы, понял, что стоять на месте нет смысла.

Поэтому оставшиеся сто метров до подъезда дома №15 я проделал трусцой. И оказавшись внутри стремительной летучей походкой взлетел на четвёртый этаж.

– Какие люди⁈ – радостно загудел Кочарян. – Проходи, дорогой, мы тут все тебя давно заждались. Как дела на «Мосфильме»?

– Потом расскажу, – буркнул я и тут же мысленно посочувствовал Инне Кочарян: «Бог мой, в квартире чуть ли не через день гулянка. И как ты только это, бедная, терпишь?».

Затем я скинул плащ и шляпу на гору чужой наваленной как попало одежды, пожал руку Левону и приобнял хозяйку этой беспокойной 3-комнатной квартиры. А в гостиной моё появление встретили дружным криком «ура» Олег Видов, Сава Крамаров, Марианна Вертинская, Владимир Высоцкий, Татьяна Иваненко, Валерий Золотухин, Нина Шацкая и «враг народа» Владимир Трещалов. Остальных парней, мужчин постарше и девушек помоложе я либо не знал вообще, либо знал только в лицо. Большинство из них являлись малоизвестными артистами театра и кино. В студенческой и артистической среде такие гости обычно появлялись тогда, когда им удавалось вовремя «сесть на хвоста». Например, в данный момент Трещалов обнимал какую-то приятную на лицо брюнетку, а вместе с ней могли прийти сюда и ещё несколько подружек. А парни и мужчины могли быть товарищами очень компанейского Владимира Высоцкого или самого Левона Кочаряна.

– По какому поводу сабантуй? – смутился я.

– Пятница, дорогой! – захохотал Левон Суренович. – Садись, поешь.

Он подтолкнул меня на свободное место рядом с Марианной Вертинской.

– Где сестра? – спросил я актрису, когда мне подали тарелочку с каким-то винегретом.

– Узнала, что у Кочаряна будешь ты, и не пошла, – хмыкнула она. – У Насти сейчас бурный роман с Никитой Михалковым, а тот тебя на дух не переносит. Между прочим, называет бездарным выскочкой.

– И ещё земляным червяком, – хохотнул я и подумал, что не зря решил скоммуниздить мелодию из «Свой среди чужих» в своё звёздное кино.

И тут Трещалов, хитро подмигнув всем собравшимся, вдруг спросил:

– Командир, а ты нам ничего не хочешь интересного рассказать?

– Да-да, поведай всему честному народу, как встретила героя советской киноиндустрии киностудия «Мосфильм»? – пророкотал Высоцкий и народ дружно загоготал.

– Дайте сначала человеку поесть! – заступилась за меня Вертинская.

– Спасибо, – шепнул я ей и поморщился. Так как прозвище «командир», которое мне дали в киноэкспедиции ребята из технической бригады, когда я их перевоспитывал физкультурой и спортом, мне откровенно не нравилось. – То есть вас интересуют последние новости «Мосфильма»? – криво усмехнулся я.

– Дааа! – дружно прокричала разношёрстная компания.

– Хорошо. В декабре состоятся выборы в «Союз кинематографистов», и предвыборная борьба уже началась, – ответил я. – Вступили в борьбу за власть: Сергей Бондарчук, Иван Пырьев, Григорий Чухрай, Михаил Калатозов и даже любимый комедийный режиссёр товарища Сталина – Григорий Александров. И это только «Мосфильм». А есть ещё Сергей Герасимов с киностудии имени Горького. Из Ленинграда, наверное, попытается побороться за руководящий пост Григорий Козинцев. Он может объединиться с другими коллегами с периферийных киностудий. И тогда у Козинцева большие шансы на победу.

– А что даёт эта должность? – спросила Шацкая.

– Свободу творчества, дорогая моя, – ответил вместо меня Кочарян. – Хороший бюджет и минимум проблем на стадии госприёмки. Снимай – не хочу.

– Фу как скучно, – надула губки одна из девушек. – Мальчики, давайте лучше танцевать!

– Подожди, – улыбнулся Трещалов. – А тебя Сурин случайно к себе не вызывал?

Услышав этот вопрос о директоре «Мосфильма», я застыл с вилкой, поднесённой ко рту.

– Гад какой-то кляузу накатал, – кивнул я. – Меня обвинили в том, что я нарушил правила техники безопасности и пострадал вот этот «враг народа», дескать опалил половину лица, – я указал рукой на Володю Трещалова. – Кстати, Сурин предложил мне уволиться по собственному желанию.

– А ты? – захихикал Трещалов.

– А я сказал: «Спасибо, но только после вас».

И мои слова почему-то все гости встретили громким гоготом. Причём сам Трещалов от смеха согнулся в три погибели, затрясся всем телом, а его лицо покраснело, словно мордочка рака на раскалённой сковородке.

– Я может чего-то не знаю? – спросил я у Марианны, которая тихо хихикала.

Однако она лишь махнула рукой на Владимира Трещалова.

– Извини, командир, – растирая слёзы по щекам, пролепетал он, – это я анонимку накатал. Не подумай ничего плохого. Это была просто шутка, ха-ха-ха!

– Ну тогда, это ещё не конец истории! – громко произнёс я, чтобы народ хоть чуть-чуть успокоился. – Мне эту новость поведали супруги Пырьевы, Иван Саныч и его красавица жена Лионелла. Так вот теперь весь «Мосфильм» в курсе, что тебе, «враг народа», сделали пересадку кожи с попы на лицо. Вот теперь ржите на здоровье.

После этих слов гости загоготали с новой силой. Конечно, кроме самого Владимира Трещалова. Теперь его на киностудии ждала сомнительная слава человека с лицом от пятой точки. И кстати, он сам был в этом виноват. А потом стол сдвинули в сторону и начались танцы под магнитофон. У Кочарянов имелась такая бандура, которая чем-то напоминающая деревянный ящик с крышкой, и под ней крутилась не виниловая пластинка, а катушки с магнитной плёнкой. Кажется, именно на этом допотопном аппарате были сделаны первые магнитозаписи Владимира Высоцкого.

– Потанцуем? – потянула меня за руку Марианна, не дав доесть винегрет.

В комнате зазвучала приятная инструментальная медленная мелодия и многие молодые люди потянулись на танцпол.

– Сегодня у меня какая-то сумасшедшая популярность, – улыбнулся я, отставив тарелку в сторону. – Весь день на киностудии меня кинорежиссёры передавали как эстафетную палочку. Бондарчуки, между прочим, угостили тортом.

– Уговаривали проголосовать за Сергея Фёдоровича? – улыбнулась актриса, положив мне урки на плечи.

– Скорее прощупывали почву, – сказал я, аккуратно взяв девушку за талию

– Извини, командир, – забубнил Трещалов. – Не думал, что так получится.

Актёр пританцовывал рядом со мной, плотно прижав к себе свою новую подружку. Я же в ответ всего лишь постучал сам себя костяшками по лбу, намекнув Владимиру, что прежде чем шутки шутить, нужно как следует думать головой. После чего медленно вместе с Марианной прогарцевал чуть в сторону, чтоб не поссориться с Трещаловым окончательно. Ибо он мне ещё был нужен на съёмках, да и парень он был в целом неплохой. Пусть немного бесшабашный, но без фиги в кармане.

– Расскажешь – что у вас с Нонной произошло? – спросила Вертинская где-то спустя полминуты.

– А что поговаривает народ? – усмехнулся я, прекрасно осознавая, что о нашей глупой ссоре уже давно судачат все кому не лень.

– Говорят, что Нонна застала тебя в кровати с другой женщиной, – сказав это Марианна немного смутилась.

– Не с женщиной, а с сумасшедшей женского пола, – проворчал я. – И давай об этом не будем. У нас с Нонной конец первой серии. И я просто уверен, что скоро всё вновь вернётся на круги своя.

– Феллини, пошли на кухню, дело есть, – зашептал Владимир Высоцкий, схватив меня за локоть. – Маришка, извини, но у меня важнейший вопрос. Вопрос жизни и смерти.

– Да, Феллини, сегодня у тебя и в самом деле какая-то бешенная популярность, – усмехнулась Вертинская, убрав руки с моих плеч.

Тема, из-за которой Высоцкий не дал мне ни потанцевать, ни поесть, в целом была ясна. Кочарян похвастался Владимиру Семёновичу новой недописанной песней про утреннюю гимнастику. К слову сказать, пока мы жили в Узбекистане, я эту вещицу спел около десятка раз. И даже парни из технической бригады, когда выпивали разбавленный спирт, после «Ой мороз-мороз не морозь меня» нет-нет да и переходили на «Вдох глубокий руки шире». Признаться честно, я как только вошёл в гостиную, то буквально кожей почувствовал, что Высоцкому просто не терпится услышать эту песню от меня, чтобы дописать её до самого последнего куплета.

В этот момент на кухне, где дымили сигаретами Левон Кочарян, Валерий Золотухин и некоторые другие гости, разгорелся нешуточный спор о том, кто важнее для Родины – физики или лирики? Владимир Высоцкий недовольно поморщился, присев на табурет с гитарой в руках. А спорщики даже и не думали униматься. Золотухин горячился и утверждал, что без театра и поэзии жизнь пуста. Его оппонент, непонятно как попавший в компанию физик Александр, спокойно парировал, что мировой прогресс стихами не двигается и одними песнями сыт не будешь.

– Ты, старик, не прав, – прорычал Высоцкий. – Песня – это выражение человеческой души.

– Может быть, – пожал плечами Александр. – Только я отлично помню военный голод. Я его застал. И тогда мне хотелось только хлеба и совсем не хотелось петь.

– И из этого ты делаешь вывод, что физика важнее лирики⁈ – вскрикнул Золотухин.

– Товарищи-товарищи, давайте успокоимся, ваш спор не имеет смысла, – вмешался я и улыбнулся, ибо эти споры на советских кухнях обо всём и не о чём, о том, кто важнее – физики или лирики, это очередная примета времени. Пролетят романтические 60-е, за ними алкогольно-депрессивные 70-е и в 80-е этот вопрос окончательно закроется. В 80-е приобретёт актуальность другая тема «Что погибло социализм – плохая теория или неграмотное исполнение?».

– Вы кажется, молодой и перспективный кинорежиссёр? – криво усмехнулся физик Александр. – Вот скажите, если по-честному, неужели люди не проживут без кино?

– Саша-Саша, – зашептал ему Кочарян, пытаясь затушить непринятый диалог.

– Левушка, дай молодой человек выскажется, – вдруг разгорячился физик.

Высоцкий, Золотухин и ещё две девушки, которые тоже здесь портили свои лёгкие сигаретным дымом, с любопытством посмотрели в мою сторону.

– Хорошо, я скажу по-честному и от души, – улыбнулся я. – Давайте вычеркнем из истории кино, музыку, театр, живопись, поэзию, книги, цирк и спорт, который тоже имеет самое прямое отношение к массовому зрелищу. Кстати, некоторые товарищи из высоких кабинетов спортсменов тоже считают бездельниками.

– А они, по-вашему, кто? – криво усмехнулся физик Александр.

– Это не важно, – буркнул я. – Итак, всё вычеркнуто! Свободный от культуры человек просыпается рано утром. Он быстро завтракает, едет на работу, где ему нужно сколотить энное количество ящиков, чтобы получить талоны на питание. С работы он возвращается под вечер. Садится за стол, съедает картошку с селёдкой, затем посещает туалет, душ и снова ложиться спать. И так он проводит каждый божий день, – произнёс я медленно по словам. – Живёт как банальный биоробот.

– Такую жизнь даже врагу не пожелаешь, – пророкотал Высоцкий. – Такой бедолага работает, чтобы есть, а ест, чтобы ср… пардон дамы, чтобы ходить в туалет.

Девушки одобрительно захихикали и физик Александр ещё сильнее разволновался:

– Вы перекрутили все факты! Я не предлагал вычёркивать книги и поэзию! Я предлагал только вычеркнуть ваше кино!

– А кино – это продолжение книг и поэзии! – рявкнул Золотухин. – Я правильно говорю? – буркнул он, посмотрев на меня.

– То есть вы хотите сказать, что лирики важнее физиков⁈ – вскрикнул Александр.

– Для мирового прогресса важны и физики, и лирики, – тяжело вздохнул я. – Не просто так природа придумала птице для полёта два крыла, а не три или одно.

– А как же война⁈ Как же хлеб⁈ – физик завёлся ещё сильнее.

– Лева, уведи его пожалуйста, а то я за себя не ручаюсь, – пророкотал Высоцкий.

И здоровяк Кочарян чуть ли не силой уволок своего товарища туда, где гремела музыка. И буквально тут же одна из девушек спросила:

– А что важнее: кино или театр?

– Кончено театр! – ляпнула её подруга.

– Пошли отсюда, – потащил меня за руку Высоцкий.

Однако в маленькой комнате нам тоже не дали поработать. Я успел спеть всего один куплет, как в комнатушку вошли Олег Видов, Сава Крамаров и хозяин квартиры Левон Кочарян. Он быстро закрыл дверь на щеколду и предложил пока отложить гитару в сторону.