Текст книги "Дети ночных цветов. Том 2"

Автор книги: Виталий Вавикин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

– Вера Ренци?

– Я не знаю. Когда Сэнди приехала ко мне, ты ни с кем не разговаривала. Просто наблюдала, дожидаясь, когда вырастешь и сможешь уйти.

– А другие дети? С ними происходило то же самое?

– Сэнди смогла найти только Камилу Синдхарт. Они раньше работали с ней в отеле Палермо. Камила сказала, что знает способ, как вернуть своего ребенка. Сказала, что ей помогает доктор Локвуд, но когда Сэнди приехала ко мне, Камила уже убила себя и ребенка. Мы отправились с твоей матерью к доктору Локвуду, но он сошел с ума. По чистой случайности мы смогли найти Бадди Хоскинса и заставить его исправить то, что он сделал. Ты снова стала младенцем. Не твое тело, а ты. Поэтому ты и развивалась так медленно. Но Хоскинс обещал, что избавится от того, кто жил в тебе прежде.

– Выходит, что он соврал. – Бонни закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. – Знаешь, Стэнли, а ты не думал, что Хоскинс мог просто обмануть вас? Что если он не вернул душу того ребенка, которого родила Сэнди? Что если и не было вовсе никакой души? Что если произведенные на свет младенцы были просто сосудами. Так, да, кажется, ты сказал? И если да, то можно предположить, что Хоскинс просто стер каким-то образом память Вере Ренци… И я… Я могу быть той женщиной. Просто не помнить этого. Поэтому ко мне и приходят все те сны.

– Ты неправа.

– Может быть, никто из нас не прав, – Бонни грустно улыбнулась. – Но знаешь, даже если во мне и живет только лишь душа той психопатки, то я – не она. Я другая. И ты можешь не волноваться, что однажды я отравлю тебя, мать, брата и сестру. – Она встретилась с Донованом взглядом. – Но ты боишься.

– Нет.

– Вижу, что боишься. – Бонни услышала, как в голове снова зазвучал чужой смех. Или же не в голове? Она вздрогнула, поняв, что смеется вслух.

«Господи, а ведь я действительно могу отравить их!» – подумала Бонни. Она ушла, оставив разговор незавершенным.

На следующий день, встретившись с Донованом за завтраком, они оба притворились, что откровенного разговора не было. Притворились для Сэнди, а возможно, и для себя. Но Бонни знала, что с этого дня Донован присматривает за ней, опасается, не доверяет.

«А было ли когда-то иначе? – появилась в голове новая мысль. – Если он знал, как я родилась, то разве не должен он был приглядывать за мной все мое детство, следить, чтобы я не навредила его родным детям?!»

Подобные размышления принесли одновременно и обиду, и понимание. «Но кто же, черт возьми, я?!» Около месяца Бонни потратила на то, чтобы научиться притворяться, как это делал Донован, но так и не смогла. Мир начал казаться чужим, враждебным. «Получается, что Вера Ренци – это единственный близкий для меня сейчас человек», – пришла в голову еще одна бредовая мысль. И румынская женщина-психопат, казалось, услышала это.

Сны, которые она приносила, стали более частыми, более живыми, насыщенными запахами, цветами, чувствами. Она словно хотела подружиться с Бонни. Только способы для этого у нее были весьма странные – смерть, секс, безумие. Бонни видела, как у Веры рождается ее первенец – Лоренцо. Видела боль и радость в глазах новоиспеченной матери, а затем видела, как эта мать убивает сына. Не младенца. Нет. Она дает ему вырасти, она заботится о нем, любит его, а потом подсыпает в его вино яд, за то, что он грозится раскрыть ее тайну, рассказав о цинковых гробах. Затем шли мирные сны о Будапеште.

«Ну уж нет! – думала Бонни. – Ты меня не обманешь. Ты не мой друг. Мне не нужны такие друзья!» Несколько раз она пыталась заговорить об этом с матерью, но снова и снова убеждалась, что Сэнди сейчас подобные разговоры нужны меньше всего. «У нее есть еще одна дочь и младший сын, – думала Бонни. – Нормальные дочь и сын, а я…» Она пыталась заставить себя не обижаться, сбежать от подобных мыслей, но от этого лишь усиливалось чувство одиночества. Она брошена, предана, забыта… Или же нет?

Бонни попыталась отыскать все фильмы с участием Томаса Мороу. «Если Донован не соврал, то этот мальчик единственный, кто может что-то знать о моем рождении, кроме самого Донована». О Сэнди Бонни даже не думала. Ей почему-то начало казаться, что Сэнди забыла о том, что случилось в отеле «Палермо», вычеркнула из своей памяти, переписала эту жуткую картину рождением новых детей…

Мысли об этом снова вызывали жгучую, липкую обиду, цеплявшуюся за мысли, как репейник за собачий хвост. Обиду, которая вытесняла все, кроме страха, что когда-нибудь Вера Ренци решит избавить свою сестру Бонни от этого мерзкого, липкого чувства. Избавить так же, как она избавлялась от ревности и подозрительности, – яд. Каждый раз, пробуждаясь в незнакомом месте, Бонни спешно звонила домой и спрашивала, все ли у них в порядке. За себя она не волновалась.

Вера не тронет ее, не тронет ее тело. Не тронет, потому что оно нужно ей, оно помогает ей продолжать свою жизнь здесь, в этом мире. «Не тронет, потому что есть вероятность того, что мы с ней одно и то же лицо, одна и та же личность», – думала Бонни, в очередной раз пересматривая фильмы с участием Томаса Мороу. «Интересно, помнит ли он меня? Узнает ли?» – эти мысли стали появляться одновременно с зародившимся желанием сбежать из дома.

«Не будет обиды, не будет и страха», – думала Бонни, начиная откладывать свои сбережения. Сначала она делала это просто ради шутки, надеясь, что процесс сможет отвлечь от тяжелых мыслей, но затем желание сбежать усилилось, захлестнуло, подчинило.

– Так ты этого хочешь? – спрашивала Бонни свое отражение, надеясь, что Вера Ренци слышит ее. – Хочешь, чтобы я сбежала? Думаешь, так ты сможешь стать свободней? – она прислушивалась, вглядываясь в свои глаза, но ответа не было.

Вера молчала, лишь во снах показывала цинковые гробы, которые стояли в квартире Бонни. И было их не тридцать два, а всего четыре. Два больших и два маленьких. И это был ответ. Бонни не сомневалась. И неважно, говорит это душа румынской женщины-психопата или же ее собственный помутившийся рассудок – результат будет один.

– Я все поняла, – сказала Бонни, собирая вещи. Она заранее купила билет на автобус, зная, что Сэнди и Донован будут искать ее, пытаться вернуть. – Но мы будем уже далеко, – сказала она Вере Ренци, не особенно беспокоясь, слышит ее это чудовище или нет.

Автобус медленно тронулся и долго полз по заполненным улицам города, прежде чем покинул Чикаго. Был солнечный летний день. Какое-то время Бонни наблюдала за дорогой, затем откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Где-то далеко замаячил мир убийцы и психопата Веры Ренци.

Бонни шла по улицам Бухареста, ни на мгновение не сомневаясь, что это очередной безумный сон, от которого невозможно избавиться. Он превратится в тень и будет преследовать постоянно. Бонни увидела знакомую улицу, где стоял дом Веры Ренци, но настырно прошла мимо. «Если это мой сон, то куда идти, я буду выбирать сама», – решила она.

Незнакомая часть Бухареста окружила ее, поглотила. «Да и Бухарест ли это? – подумала Бонни. – Я же никогда не видела этот город. Что если все эти детали – плод моего воображения или же плод воображения Веры?» Она огляделась. «Разве может целый город со своей историей и своими жителями уместиться в голове одного человека? Нет. Сто раз нет. Значит, все это фантазия. Сон во сне. А если так, то, возможно, где-то здесь есть выход из не принадлежащего мне сна».

Бонни бродила по улицам, не особенно понимая, что ищет. «Может быть, нужно просто выбраться из города?» – пришла в голову новая мысль, но улицы города казались бесконечными. Улицы, ведущие к одному дому – дому Веры Ренци.

– Ладно, – Бонни поднялась по каменным ступеням, открыла дверь. В доме было тихо, солнечные лучи пробивались сквозь окна. – Вера! – прокричала Бонни. Никто не ответил ей. – Где ты, черт возьми! – она прислушалась. Ничего. – Чертова психопатка! – проворчала Бонни, решив, что королева мертвых снова восседает в подвале среди открытых гробов.

Никогда прежде Бонни не спускалась туда добровольно.

– Нам нужно поговорить, черт возьми! – Бонни подошла к старой дубовой двери в подвал. – Ты слышишь меня? Вера? – снова тишина. – Ладно, – Бонни решительно взялась за дверную ручку. Дверь вздрогнула. Ее черная поверхность сгустилась. – Я все равно войду, – сказала Бонни не столько Вере Ренци, сколько себе. Дверь распахнулась, но за ней ничего не было. Только темнота и пустота. Бонни замерла. – Что это за игра? – злобно зашипела она в темноту. Без ответа. – Это сон. Всего лишь сон, – тихо сказала себе Бонни, переступая порог.

Мир завертелся перед глазами. Бонни зажмурилась, но мрак, в который она падала, был повсюду: вокруг, внутри. Мрак и пустота. Не осталось ни чувств, ни мыслей. Только пустота: совершенная, безукоризненная.

«Но это уже не сон», – пришла в голову Бонни первая мысль после безбрежного моря пустоты. Темнота начала расступаться. Где-то далеко впереди забрезжил свет. Вернулось зрение, а следом за ним и остальные чувства.

Бонни услышала шум льющейся воды. В нос ударил запах сигаретного дыма. Номер в отеле был небольшим. Кто-то принимал душ. Бонни поднялась с кровати. Заглянула в ванную. Мужчина был незнаком ей. Он увидел ее, улыбнулся. Бонни выдавила из себя улыбку в ответ. Захлопнула в ванную дверь, прижалась к ней спиной.

«Нужно убираться отсюда! – решила она, стараясь не думать, как оказалась здесь. – Позже. Все это можно сделать позже». Она спешно оделась, схватила рюкзак со своими вещами и выбежала из номера.

Ночь была тихой и прохладной. Чужой, незнакомый город спал.

– И что будет дальше? – тихо спросила себя Бонни.

Она отыскала местный вокзал, дождалась утра и купила билет до Лос-Анджелеса.

Дорога заняла чуть больше двенадцати часов. Около двух дней Бонни потратила на поиски дома, где жил Томас Мороу. Еще порядка двух дней ей пришлось ждать, когда Томас появится на Малхолланд драйв.

– Нужно было искать не мой дом, а дом Кевина Костнера, – сказал Томас Мороу. – Его здесь все знают, в отличие от меня, а дома наши все равно рядом.

– Я не знала, – призналась Бонни.

Они прошли в дом Томаса.

– Или можно было попробовать спросить прохожих об Ордилии Конклин. Думаю, те, кто постарше, еще помнят ее.

– Ордилия Конклин?

– Разве Сэнди или Донован не рассказывали тебе о ней?

– Мама мне вообще ни о чем не рассказывала.

– А Донован?

– Немного.

– Может быть, он забыл?

– Разве такое забудешь?

– Я не знаю, – Томас нахмурился. – Так зачем, говоришь, ты здесь?

– Я не говорила.

– Понятно, – его лицо неожиданно просветлело. – Хочешь стать актрисой?

– Что?

– Иначе зачем приезжать в Лос-Анджелес? – снова нахмурился Томас.

– Ты что… Ты совсем ничего не помнишь? О том, что было в отеле Палермо. О том, как уехал в Милвилл.

– Нет. Милвилл я помню. Кажется, я придумал себе отца в лице Бадди Хоскинса и сбежал следом за ним… – Томас глуповато улыбнулся. – Мне тогда было шесть, так что…

– Это кто тебе такое рассказал?

– Гвен.

– Гвен?

– Моя сестра. – Томас снова помрачнел, но Бонни не заметила этого.

– Не знаю, что рассказала тебе сестра, но это не так. – Бонни достала распечатки всего, что смогла найти об отеле «Палермо». – Донован говорил, что почти все, кто находился там, либо сошли с ума, либо покончили с собой.

– Сошли с ума? – переспросил Томас, попытался подавить дрожь, но так и не смог.

– Донован сказал, что и сам был на грани, когда Сэнди нашла его. – Бонни тронула его за плечо. – Эй, с тобой все в порядке?

– Нет, – признался Томас, сделал себе выпить. – Тебе налить? – он снова нахмурился. – Ты ведь уже совершеннолетняя?

– Почти, – Бонни улыбнулась.

– Это хорошо, – растерянно кивнул Томас, выпил, налил себе еще.

– А твоя сестра… – спохватилась Бонни. – Гвен, да? Она ведь тоже была в отеле? Верно? И с ней… Я надеюсь… Надеюсь, с ней ничего не случилось плохого?

– Она не в себе.

– Ох.

– Первые пару лет было вроде бы все нормально, но потом… она начала себя вести странно. Не знаю, что со мной случилось, если бы не Ордилия Конклин, но всем, что у меня сейчас есть, я обязан ей. Можно сказать, что она воспитала меня. Сначала мы лечили Гвен дома, затем пришлось определить ее в лечебницу.

– Но… – Бонни нахмурилась, забыв выразить сочувствие. – Но разве ты не говорил, что Ордилия Конклин была с вами в отеле? И ты… Ты ведь тоже там был. Почему ты и эта женщина спаслись?

– Не знаю, – Томас пожал плечами. – Может быть, потому что мне было шесть, а тете Ордилии за шестьдесят?

– Ребенок и старуха?

– Она бы обиделась.

– Извини.

– Ничего.

– Давно она умерла?

– Почти три года назад.

– Так вот как ты получил этот дом.

– У нее никого больше не было, кроме нас с Гвен. – Томас дождался, когда Бонни кивнет. – А у нас, считай, что никого кроме нее. Была, правда, тетка в Техасе, но она порвала с нами все связи, как только узнала, что Гвен больна.

– И что, ни ты, ни Ордилия не задумались о том, что Гвен могла заболеть из-за того, что случилось с вами в отеле Палермо?

– Я же сказал, что мы почти ничего не помнили об этом. – Томас помялся, но затем все-таки решил продолжить. – К тому же моя мать незадолго до этого сошла с ума и покончила с собой. Мы посчитали, что это наследственность. Ордилия даже потратила кучу денег, чтобы выявить зачатки болезни и у меня, но врачи так ничего и не нашли.

– Сожалею.

– О чем?!

– Ну… То есть… Я имела в виду… – Бонни покраснела, спрятавшись за стаканом мартини.

– Все нормально, – Томас улыбнулся, налил себе еще выпить. – Расскажи теперь о себе. Если ты приехала сюда не за карьерой актрисы, тогда зачем?

– Зачем? – Бонни нахмурилась, поджала губы. – Ты знаешь, кто такая Вера Ренци?

– А должен? В каких фильмах она снималась?

– Она не снималась в кино. Это румынская женщина-психопат. Жила в начале двадцатого века в Бухаресте. Знаменита тем, что убила более тридцати мужчин, в числе которых два ее мужа и сын Лоренцо.

– Понятно, – Томас растерянно хлопнул глазами. – И что с ней не так?

– Я думаю, что ее душа живет во мне.

– Вот как… – Томас снова хлопнул глазами. – Если это какая-то шутка, то…

– Это не шутка! – вспылила Бонни. – Ты что, действительно совсем ничего не помнишь? Как жил в отеле Палермо? Не помнишь Бадди Хоскинса? Не помнишь детей, которые родились там? Не помнишь, как поехал в Милвилл? – она увидела, как Томас качает головой, и замолчала. – Зря я пришла сюда, – тихо сказала Бонни. – Я думала, что ты поможешь мне, как Донован помог моей маме, а ты, кажется, не можешь помочь даже своей собственной сестре.

– Гвен нельзя помочь.

– До тех пор, пока ты не поверишь мне, – нельзя.

– А если поверю?

– Мы можем найти Хоскинса. Можем заставить его исправить то, что он сделал. Доновану это однажды удалось. Почему же не удастся и нам.

– А тебе от этого какая выгода?

– Ты что, не слышал? – разозлилась Бонни. – Во мне живет душа психопата-убийцы, которая иногда берет надо мной контроль. По дороге сюда я сошла с автобуса и не помню, как это сделала. Я пришла в себя лишь в отеле. Со мной был какой-то мужчина… В Чикаго мне постоянно снилось, как Вера Ренци убивает своих любовников. Ты знаешь, что у нее в подвале был склеп? Там стояли цинковые гробы, в которых лежали убитые мужчины. Она приходила туда и смотрела, как они разлагаются. И все это я видела. И не только это. Я видела всю ее жизнь. Всех ее мужчин. Все ее безумие. Думаешь, почему я сбежала из Чикаго? Мне стало страшно, потому что эта психопатка когда-нибудь могла убить мою семью: Донована, мать, младшего брата и сестру. – Она замолчала, вглядываясь Томасу в глаза.

– Думаю, нам нужно еще выпить, – решил он, чувствуя, что пауза начинает затягиваться. Бонни тяжело вздохнула и протянула ему свой стакан.

Они просидели до поздней ночи, затем разошлись по разным комнатам.

– Если увидишь, как я брожу по дому, то запомни – это не я, – предупредила Томаса Бонни. Он кивнул, но так и не понял, шутит она или нет.

Утром они отправились к Гвен.

– И что я должна делать? – спросила Томаса Бонни, проходя в палату.

– Не знаю, – он глуповато пожал плечами. – Просто посиди рядом с ней. Если Доновану помогло твое присутствие, то может быть, это поможет и моей сестре.

– Только не вини меня, если ничего не выйдет, – предупредила Бонни.

– Не буду, – пообещал Томас, останавливаясь в дверях.

– Ты не войдешь?

– Она все равно меня не узнает. – Он замолчал, увидев, что Гвен, услышав его голос, настороженно повернула голову к двери. Бледные, кровоточащие губы с трудом разлепились.

– Томас? – недоверчиво спросила она, близоруко щуря глаза.

– Гвен? – голос Томаса дрогнул.

– А ты вырос, Томас. – Она попыталась подняться с кровати, но не смогла. – Тебя долго не было.

– Да тебя вроде как тоже.

– Вот как? – искусанные губы растянулись в подобии улыбки. – Давно я здесь?

– А ты не помнишь?

– Не особенно. Ордилия еще жива? – Гвен вздохнула, увидев, что Томас качнул головой. – Почему ты не сказал мне?

– Я говорил. Только ты была…

– Не в себе?

– Да.

– А сейчас?

– Что?

– Сейчас я все еще не в себе?

– А ты не чувствуешь?

– Я не знаю. Помнишь нашу мать? Она ведь тоже думала, что с ней все в порядке, а на самом деле все было очень плохо. – Гвен огляделась. – Кажется, со мной тоже все очень плохо. – Она прищурилась, разглядывая Бонни. – Это твоя девушка?

– Это Бонни. – Томас кивнул, прося Бонни подойти к кровати сестры. – Ты ее знаешь, Гвен.

– Сомневаюсь.

– Посмотри получше. Она была в отеле Палермо. Ты помнишь отель Палермо?

– Отель Палермо?

– Да. Мы приехали туда после того, как сбежали из Луизианы.

– А где мы сейчас?

– Сейчас мы в Калифорнии.

– Думаю, это далеко. – Гвен закрыла глаза. – Как же сильно болит голова… – Томас продолжал разговаривать с ней, но она уже не реагировала.

– Мы заберем ее домой! – сказал Томас, поворачиваясь к Бонни.

– Сомневаюсь, что это поможет.

– Ты не понимаешь! Она не узнавала меня последние годы, а тут… – голос его задрожал. – Она была мне как мать, Бонни.

– Я знаю.

– Черт! – Томас шумно выдохнул, отошел от кровати Гвен. – Думаешь, Хоскинс действительно может ей помочь?

– Думаю, да.

– Тогда давай найдем его. – Он заставил себя выйти из палаты сестры.

Спустя два часа они покинули Лос-Анджелес, ближе к ночи за спиной осталась и Калифорния. Отель, расположенный практически на границе с Невадой, был переполнен, и Томасу пришлось взять одноместный номер, в котором не успели даже прибраться.

– Надеюсь, тебе действительно есть восемнадцать, – безрадостно пошутил он, когда управляющий вдобавок ко всему зарегистрировал их как молодоженов.

– Не переживай. Тебе все равно придется спать на кресле.

– Боюсь, после уже будет не доказать, где я спал и на чем, – сказал Томас, открывая дверь.

В номере витал синий сигаретный дым, оставленный прежними владельцами. Постельное белье было мятым и влажным.

– Пойду попрошу, чтобы дали другое, – сказал Томас. Когда он вернулся, Бонни принесла из автоматов две банки колы и пару шоколадок.

– И пообещай, что как следует треснешь мне, если я ночью попробую сбежать или просто начну себя странно вести, – потребовала она перед тем, как они легли спать.

– Хорошо, – рассмеялся Томас. – Но, чур, после этого, я буду спать на кровати, а ты в кресле.

– Это не смешно! – зашипела на него Бонни. – Ты знаешь, что случилось с остальными детьми, родившимися тогда вместе со мной? Большинство из них выросло и стало маньяками. Некоторые убили своих родителей. Добрая половина из них сидит сейчас в тюрьме или же в сумасшедшем доме. Другая половина сбежала, затерялась где-то в толпе. Конечно, я смогла найти не всех, но и того, что есть, достаточно, чтобы не сомневаться в остальном. – Она выключила свет и забралась под одеяло.

Ей снова приснился Бухарест и Вера Ренци. Но теперь Бонни знала, как сбежать из этого мира. Черная дверь в доме Ренци вела в ночь, в пустоту, но за пустотой был свет. Бонни знала это. Свет жизни. Ее жизни. Ее мира.

Бонни проснулась с первыми лучами рассвета и долго сидела на кровати, наблюдая, как спит Томас, затем оделась, принесла завтрак из торговых автоматов. Томас проснулся и долго крутил головой, пытаясь сообразить, где находится.

– Собирайся, а я пока подгоню твой «Бентли», – сказала Бонни, забирая со стола ключи от машины.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказал Томас, но дверь за Бонни закрылась раньше, чем он успел закончить фразу. – Копия своей матери! – проворчал он, нахмурился.

В памяти вспыхнули неясные картинки.

– Кажется, я что-то начинаю вспоминать, – сказал Томас, прогоняя Бонни с водительского сидения «Бентли».

– Вспоминаешь? Ты имеешь в виду жизнь в отеле Палермо?

– Да. Я вспомнил твою мать. У нее были такие же рыжие волосы, как и у тебя, и такой же характер. И еще я вспомнил Донована, Энди Ханнигана…

– Плохо.

– Что? Почему? Это же значит, что я могу все вспомнить, как это было с Донованом, когда Сэнди привезла тебя к нему. Это значит, что Гвен может прийти в себя, если ты побудешь с ней какое-то время.

– И это значит, что во мне действительно все еще есть то зло, которое запихнули в мое тело в Милвилле.

– Но ты ведь можешь бороться с этим.

– И как долго?

– Что?

– Может быть, я уже отравила твой кофе. Вернее, не я, а эта чокнутая Вера Ренци. – Бонни прищурилась. – Ты ведь не пил кофе, который я тебе принесла утром?

– Пил.

– Плохо. – Бонни жестом велела ему заводить машину. – Хотя не думаю, что Вера Ренци решит отравить тебя сегодня. Полагаю, пока я могу ее перехитрить.

– Вот как… – протянул Томас. – Понять бы еще, шутишь ты или нет. – Он выехал со стоянки.

К обеду они добрались до Честона, а спустя полчаса остановились у заброшенного отеля Палермо. Надпись с названием отеля накренилась, высокие окна в кафе были разбиты. Двери в большинство номеров – выбиты, сорваны с петель. Повсюду пыль, песок, колючки.

– Попробуй вспомнить хоть что-нибудь, – сказала Бонни. – Как здесь жил Хоскинс, о чем мечтал, чего боялся.

– Не знаю, смогу ли я, – признался Томас.

Он вышел из машины. Новый, блестящий в лучах солнца «Бентли» выглядел чем-то противоестественным на фоне заброшенной стоянки. Воспоминания ожили как-то внезапно. Томас вздрогнул, пошатнулся. Бонни позвала его по имени.

– Я в порядке, – тихо сказал Томас.

Он вошел в заброшенное кафе, остановился. Пыль, песок, тишина. Где-то далеко зазвенели голоса из прошлого. Томас снова вздрогнул. Время ожило, полетело назад. Пыль и песок, нанесенные в кафе за долгие годы, оставляли помещение. Сломанные бродягами столы восстанавливались. Появились и разбитые стекла.

Томас почувствовал сладкий запах приготовляемой пищи. Мимо прошла рыжеволосая официантка с подносом. Семья за столом у окна разразилась громким смехом. Томас оглянулся, надеясь, что за спиной увидит Бонни, но вместо этого увидел стоянку с десятком автомобилей. Где-то там была и старая «Фиеста» – машина, на которой они приехали в этот отель с Гвен… И сама Гвен… Томас увидел свою сестру. Она выходила из машины. Молодая, здоровая, красивая.

– А я и забыл, что у нее была короткая стрижка, – пробормотал он, глядя стеклянными глазами на стоянку. Бонни проследила за его взглядом. – Гвен! – крикнул Томас, совершенно забыв, что он давно не тот шестилетний мальчишка, которым был.

– Гвен? – Бонни спешно отошла в сторону, уступая ему дорогу.

Томас выбежал на улицу, распахнув давно не существующую дверь.

– Гвен, подожди! – закричал Томас, пытаясь догнать сестру. Она вошла в номер, где они жили, и закрыла дверь. – Гвен! – обиделся Томас, не понимая, почему она игнорирует его. Он постучал в дверь, не получил ответа, заглянул в окно, снова постучал.

– Томас? – осторожно позвала его Бонни. Он услышал ее голос, обернулся, но никого не увидел. – Томас, ты в порядке?

– Я? – Томас огляделся, решив, что его кто-то разыгрывает. – Кто здесь? – он спустился с крыльца, снова огляделся. Взгляд устремился к номеру Бадди Хоскинса. Ноги сами понесли его вперед, к черной, как ночь, двери.

Томас поднялся на крыльцо, взялся за дверную ручку. Замок щелкнул. В нос ударил запах пыли. Томас вздрогнул, ощутив, как прожитые годы наваливаются на плечи мальчишки, которому все еще шесть. Или же нет?

Он осторожно преступил через порог. Оживший прежде отель заново умирал, сжимался, затягивался паутиной, покрывался слоем пыли. Но что-то не менялось. Кто-то не менялся. Томас видел человека на кровати. Он лежал на спине, подпирая взглядом потолок. Его лицо было изуродовано ожогом.

– Хоскинс! – прошептал Томас, не особенно понимая, в каком времени находится. Человек на кровати медленно повернул голову.

– Ты меня знаешь? – спросил он.

– Я… Я… Я Томас. Томас Мороу.

– Томас Мороу?

– Мы жили когда-то вместе в этом отеле. Все мы. Ты, я, моя сестра Гвен, Патер Осторе, Сэнди О’Хара, Энди Ханниган, Грегори Палермо, Гермина Грэтхем… Ты помнишь?

– Да. Кажется. Что-то. – Бадди окинул Томаса безразличным взглядом. – А ты, значит, тот маленький засранец, что вечно путался у меня под ногами?

– Ну да… – Томас нахмурился, обернулся. Бонни стояла на пороге прямо за его спиной. Он кивнул ей, предлагая войти. – А это дочь Сэнди. Ее ты тоже должен помнить. – Томас бросил на Хоскинса короткий взгляд. – Ты увез ее и остальных детей в Милвилл. Помнишь? А потом ее мать нашла тебя и заставила все исправить.

– Конечно, помню, – Хоскинс растянул губы в уродливой улыбке, трогая шрамы на левой щеке.

– Это меньшее из того, что ты заслужил, – сказал ему Томас.

– Не я, – Хоскинс устало покачал головой. – Всему виной зелье, тварь, которая заставляла меня служить ей. Так же, как служила ей твоя сестра. Ты ведь не испытываешь ненависти к Гвен за это?

– Не сравнивай ее и себя!

– Верно… – протянул Хоскинс.

Он поднялся с кровати, заставляя Томаса попятиться. В памяти это был гигант, почти что монстр, от которого как бы быстро ты ни бежал, все равно не скроешься, сейчас же это был старик. Дряхлый, немощный, убогий.

– Расслабься, – сказал Хоскинс. – Тварь давно оставила меня. – Он перевел взгляд на Бонни. – В какой-то степени это заслуга твоей матери и Донована, – его пальцы снова коснулись уродливого шрама. – Не так-то просто располагать к себе людей, имея такое лицо. К тому же тварь знала, что я старею. Она искала себе новое тело, нового раба, который сможет исправно служить ей многие годы. Не такого, как Донован или Сэнди. Нет. Они лишь пешки, такие же, как жители Милвилла. Они привязаны к одному месту, к одному человеку, к одному событию. – Хоскинс посмотрел на Томаса. – Сколько лет прожила твоя сестра после того, как покинула этот отель?

– Она не умерла.

– Значит, сошла с ума… – протянул Хоскинс. – В мире очень мало людей таких, как я или мой отец.

– Разве твоего отца не сожгли жители Милвилла за то, что он сделал с ними?

– Сожгли? – Хоскинс устало рассмеялся. – Боюсь, чтобы избавиться от него, им нужно было вместе с ним сжечь и себя, избавиться от водонапорной башни, от колодца, от тумана в пустыне. А так… Он не умер. Не остановился. Он нашел меня, нашел мое тело. Да. Он и был той тварью. Из тысяч проклятых душ, обитающих в том мире, меня нашла душа моего безумного отца. Так что, когда Донован жег мне лицо, он жег лицо не мне, а тому монстру, которому я служил. Только монстр этот не чувствовал боли. За него эту боль чувствовал я. Свою боль. Боль за деяния, которых я сам никогда бы не совершил. – Он шагнул к выходу, заставляя Томаса и Бонни отойти от двери и выпустить его на улицу. – Я понял это, когда он оставил меня, – сказал Хоскинс, бездумно вглядываясь в небо, словно там могло находиться прощение. – Попытался что-то исправить, но не смог. Попытался убить себя, но тоже не смог, да и поздно было уже для этого. Наверное, он и выбрал меня, потому что я всегда был слаб и нерешителен. Всегда был неудачником и трусом. Ведь если честно, то я мог остановить то, что случилось в отеле. Нужно было лишь набраться смелости и попытаться убить себя, пусть даже тварь после и заставит меня страдать. Пытаться снова и снова, пока твари не останется ничего другого, кроме как отступиться. Но я не решился. Убедил себя, что моя смерть ничего не изменит, что тварь найдет себе другого слугу, и продолжал жить. К тому же тварь иногда вознаграждала меня, позволяя пользоваться своими заслугами. Сильные люди уважали меня, красивые женщины отдавались мне. Без твари я никогда бы не смог получить ничего подобного. И мне это даже нравилось. Особенно после того, как Донован изуродовал мне лицо. Я думал, что тварь будет со мной всегда. Но тварь оставила меня. Мой отец оставил меня. Я пытался вернуться в Омаху, пытался пристроиться где-нибудь в другом месте, но люди находили меня. Люди, которые были родственниками тех, кого тварь использовала в своих целях. Они винили меня в смерти своих братьев, сестер, матерей, отцов… И я просто бежал, куда мог. Бежал, пока мог. Иногда мне хотелось остановиться и позволить им убить себя, но я был слишком труслив даже для этого. В итоге я вернулся в этот отель. Какая разница, на каких улицах спать? Верно? – он обернулся, награждая Бонни и Томаса доверчивым взглядом. – Что мне теперь делать?

– Что тебе делать?! – опешила Бонни.

– Вообще-то мы думали, что ты поможешь нам, – признался Томас.

– Помочь? Но что я могу?

– Скажи для начала, что происходит с Бонни. Почему она видит Веру Ренци?

– Я не знаю, кто такая Вера Ренци.

– Психопат из Румынии, душу которой ты вернул в тело Бонни.

– Ах, ты об этом… – на лице Бадди отразилась усталость. – Сомневаюсь, что я сейчас смогу приготовить еще одно зелье, да и снова лишиться памяти Бонни, наверное, не захочет.

– А моя сестра? – Томас увидел, как Хоскинс покачал головой. – Ты врешь! – он сжал кулаки, сделал шаг вперед.

– Томас! – Бонни тронула его за плечо, но остановить не смогла.

Бадди вскрикнул и попытался убежать. Томас догнал его. Их окутало облако пыли. Бонни хотела закричать, но не могла. Хотела отвернуться, но тело онемело. Затаив дыхание, она жадно ловила каждый удар Томаса, каждый стон Бадди Хоскинса.

– Он еще жив? – спросила она Томаса, когда он отошел от скрюченного на земле тела.

– Я не знаю. – Он сел на деревянные ступени крыльца. – Сейчас мне охота убить их всех, отправиться в Милвилл и стереть этот чертов город с лица земли.

– Мне тоже, – призналась Бонни, села рядом с Томасом. – Очень больно? – спросила она, прикоснувшись к его правой руке.

– Больно? – Томас растерянно посмотрел на свои кулаки. – Это не моя кровь.

– Хорошо, – Бонни бросила короткий взгляд в сторону Хоскинса.

Пыль впитывала капли его крови. Несколько капель крови засыхали на лице Томаса. Но крови становилось больше. Она застилала мир. Бонни зажмурилась, надеясь, что головокружение пройдет, открыла глаза, но вместо отеля «Палермо» увидела Бухарест.