Текст книги "Дети ночных цветов. Том 2"

Автор книги: Виталий Вавикин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

Донован позвал Сэнди и велел привести Бонни. Почувствовав неладное, девочка кричала и пыталась вырваться.

Приготовление зелья заняло более трех часов.

– Я никогда прежде не делал ничего подобного, – предупредил Хоскинс.

– А ты постарайся! – рявкнул на него Донован. Беременная женщина в углу хижины продолжала свое монотонное пение.

Как-то раз приходил старик-индеец. В руках у него было такое же старое, как и он сам, ружье. Донован не заметил его. Старик вошел в хижину, прицелился и нажал на курок. Послышался щелчок, но выстрела не последовало. Хоскинс выругался и покачал головой.

– Убирайся! – велел старику Донован. Опустив голову, старик поплелся прочь.

– Что, проблема со слугами? – ехидно спросила Сэнди Хоскинса. Он не ответил.

– Думаю, еще один отель Палермо им уже не удастся скрыть, – сказал Донован.

– Здесь тихо и никто не мешает, – подал голос Хоскинс.

– Ее ты тоже отвезешь в Милвилл? – Сэнди показала глазами на индейскую женщину.

– Когда придет время.

– Я хочу, чтобы ты отпустил ее.

– Ты хочешь спасти Бонни или хочешь спасти ребенка незнакомой женщины?

– Просто сделай то, что я говорю!

– Это ничего не изменит.

– Зачем они вам? Я имею в виду детей. Что, черт возьми, вы делаете с ними?

– Это всего лишь сосуды для более древнего, более мудрого.

– Демоны? – Сэнди вздрогнула, услышав надтреснутый смех Бадди Хоскинса. – Что тогда?

– Отвечай, пока я не сжег тебе вторую половину лица! – велел ему Донован.

– Только души. Старые, проклятые души, которые нашли способ вернуться в этот мир после смерти.

– Вернуться откуда? – Сэнди невольно передернула плечами. – Из ада?

– Из ада? – переспросил Хоскинс, снова рассмеялся, но встретившись взглядом с Донованом, заставил себя замолчать. – Сомневаюсь, что нечто подобное существует: рай, ад, чистилище, а если и существует, то где-то совершенно в другом измерении. Здесь просто место, просто мир, двери в который смогли открыть древние алхимики.

– И двери эти в Милвилле?

– Не только в Милвилле. – Хоскинс бросил короткий взгляд на Донована. – И не пытайтесь остановить это. Не станет меня – появятся другие слуги. Не станет Милвилла – появятся другие города. И нет гарантии, что все не станет еще хуже. Думаете, если бы Оппенгеймер завернул свой проект, то ядерную бомбу не изобрели бы где-нибудь в другой стране? Изобрели. И нет гарантии, что все не стало бы еще хуже.

– Мне нужна только Бонни, – сказала Сэнди, бросая недоверчивый взгляд на беременную женщину. – А эти души… вселяющиеся в детей… Они… Они…

– Зло, – помог ей Хоскинс. – Чистое, концентрированное зло. Человеческое зло. Наше зло, которое даже после смерти не может успокоиться и жаждет вернуться в вынужденно покинутый мир.

– Так в Бонни…

– В ней одна из таких душ.

– То есть человек?

– Бывший.

– И что с ним станет после того, как Бонни примет зелье? Она вернется в тот мир, из которого пришла?

– Думаю, она будет блокирована. Бонни снова станет грудным ребенком.

– Грудным ребенком? – переспросила Сэнди, вздрогнув. – А это… Это пройдет?

– Надеюсь.

– Что значит «надеюсь»?!

– Должно пройти.

– Если не пройдет, то мы найдем тебя, – сказал Хоскинсу Донован.

В хижину снова вошел старый индеец, но на этот раз в его руках вместо ружья была глиняная чаша с водой. Он поставил ее на пол и молча вышел.

– Пейте, – сказал Хоскинс. – При такой жаре нужно пить. – Он зачерпнул воду самодельным ковшом.

– Я принесу воды из машины, – сказала Сэнди.

Она вышла из хижины, жадно хватая ртом остывающий ночной воздух. Небо было черным. Звезды висели так низко, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Старик-индеец сидел у входа в хижину и тихо напевал что-то, словно продолжая песню беременной женщины, оставшейся в хижине. Сэнди почувствовала, что у нее начинает кружиться голова, но постаралась не обращать на это внимания. Позже к головокружению добавилась тошнота. Особенно когда зелье было готово. Молчавшая до этого Бонни зашлась в истерике, будто первую половину ночи лишь набиралась сил. Она кричала, кусалась, царапалась. Брань, вылетевшая из ее рта, просто не могла принадлежать ребенку.

– Я больше не могу, – призналась Сэнди, передавая Бонни Доновану.

Как только она вышла из хижины, ее вырвало. Пение старика-индейца стало более громким, как будто он собирался заглушить крики Бонни. Но затем Бонни стихла. В зловещей тишине осталось лишь пение индейца.

– Я думала, что сойду с ума, – призналась чуть позже Сэнди Доновану.

Было утро. «Фиеста» уносила их прочь от Карсон-Сити. Сэнди сидела на заднем сиденье. Голова Бонни лежала у нее на коленях. Девочка спала, хотя иногда Сэнди начинало казаться, что она умерла.

– Думаешь, с ней все будет в порядке?

– Я не знаю. – Донован старался ни о чем не думать.

– Если что, то я вернусь и убью Хоскинса.

– Думаю, что его уже не будет в индейском поселении у Карсон-Сити.

– Все равно я его найду. – Сэнди откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

В середине дня Донован остановился у небольшого отеля с названием «Оазис Джона». Сэнди проснулась и пошатываясь пошла в номер.

– Возьми Бонни, – попросила она, чувствуя, что сил осталось лишь добраться до кровати.

Донован взял девочку на руки. Она проснулась, уставилась на него большими черными глазами. Рот ее открылся. Донован услышал детское улюлюканье.

– Она больна аутизмом? – спросила его женщина из соседнего номера.

– Аутизмом? – Донован нахмурился. – Нет. Она просто медленно развивается.

– У моей сестры ребенок болен аутизмом. Это ужасно, – женщина вздохнула, наградила Донована сочувственным взглядом. – Хотя ваш случай, думаю, не лучше.

– С ней все будет в порядке. Просто нужно немного подождать.

– И моей сестре так говорили… – женщина покачала головой, заглянула Бонни в глаза. – Кажется, она голодна.

– Я ее накормлю, – пообещал Донован.

Когда он вошел в номер, Сэнди уже спала. Он уложил Бонни рядом с ней и отправился за обедом.

Еда в местном кафе была приличной, но Бонни наотрез отказалась ее есть.

– Попробуйте кормить ее как младенца, – посоветовала ему женщина из соседнего номера.

Она принесла новый, нераспакованный набор для кормления и долго, настойчиво объясняла, как им пользоваться.

– Это же просто бутылка, – устало улыбнулся Донован. – К тому же Бонни уже не ребенок. – Он ушел в свой номер. Совет соседки помог. Бонни наелась и уснула. Донован лег на свободную кровать и попытался заснуть.

Ему приснился старый индеец с таким же старым ружьем, но на этот раз ружье выстрелило. Донован вскочил с кровати, с трудом понимая, что проснулся. Несмотря на быстротечность сна, прошло несколько часов. За окном господствовал вечер. Донован умылся, вышел на улицу.

Женщина из соседнего номера сидела на крыльце возле своего номера. Подол ее платья был неприлично поднят к поясу, подставляя заходящему солнцу худые ноги. Рядом стояла колыбель с младенцем.

– Вижу, удалось немного поспать? – спросила она Донована, спешно одергивая подол платья. – Кормление помогло?

– Да. Спасибо, – Донован замялся. – Простите, но я даже не знаю вашего имени.

– Дженни, – женщина улыбнулась, устало протягивая руку. – Дженни Аларик. Я из Белвью, это недалеко от Сиэтла.

– А я из Чикаго, – Донован улыбнулся в ответ. – Это просто Чикаго.

– Никогда не была в Чикаго, – призналась Дженни.

– Никогда не был в Белвью.

– Ну, это поправимо. Хотите, я объясню вам, как туда проехать?

– А вам объяснить, как проехать в Чикаго?

– Боюсь, Чикаго найти гораздо проще, чем Белвью.

– И чем вы занимаетесь в Белвью?

– Филипом, – Дженни подняла колыбель, показывая младенца.

Глаза ребенка были черными, глубокими. Он смотрел на Донована, изучал его. Донован вздрогнул, бросил короткий взгляд на Дженни. Она продолжала улыбаться.

– Что-то не так? – спросила Дженни.

Донован не ответил, вернулся в свой номер, разбудил Сэнди.

– Что случилось? – растерянно спросила она, не успев проснуться.

– Мы уезжаем.

– Что?

– Сейчас же! – прикрикнул на нее Донован. Она вздрогнула, заморгала, оглядываясь по сторонам. Крик Донована разбудил Бонни. Девочка открыла глаза и зашлась плачем.

– Можно я хотя бы умоюсь? – спросила Донована Сэнди.

– После. – Он приоткрыл занавеску, выглянул на улицу.

– Да что случилось, черт возьми? – Сэнди взяла Бонни на руки, пытаясь успокоить. – У нас проблемы?

– Я не знаю. – Донован не моргая следил за Дженни. Она по-прежнему сидела на крыльце. Колыбель была пуста. Ребенок лежал на коленях матери. – Да собирайся же ты! – прикрикнул Донован на Сэнди. Она вздрогнула, бросила на него гневный взгляд, но спорить не стала.

Они вышли на улицу.

– Уже уезжаете? – спросила Донована Дженни Аларик. Он не ответил.

– Кто эта женщина? – спросила Сэнди уже в машине.

– Я не знаю.

– Но она, кажется, знает тебя.

– Я не уверен.

– Что?

– Ее ребенок похож на тех детей, которых мы забрали из Милвилла.

– На Бонни?

– Да.

– Хочешь сказать, что Хоскинс следит за нами?

– Хочу сказать, что я не знаю. – Донован включил зажигание. – Это может быть случайность, а может быть нет. – Он выехал со стоянки.

Дженни Аларик поднялась на ноги и помахала ему на прощание рукой.

– Мы не сможем бежать вечно, Стэнли, – сказала ему Сэнди.

– Я знаю. И я не бегу. Просто не хочу оставаться в том отеле.

– Ладно, но что потом?

– Переночуем в другом отеле, а завтра вернемся в Чикаго, – сказал Донован, но переночевать в другом отеле не удалось.

Дорога словно вымерла – черное, выныривающее из сгущавшихся сумерек полотно. Единственный отель, который встретился им, оказался переполненным, поэтому, когда время перевалило за полночь, не осталось ничего другого, кроме как остановиться у обочины и провести ночь в машине.

К полудню следующего дня они вернулись в Чикаго. Спустя неделю Донован вышел на работу.

– Только не говори, что собираешься остаться! – зашипела на него Сэнди. Донован заверил, что это временно, но заверения растянулись сначала на месяц, затем на год.

Бонни исполнилось четыре. Она снова начала ходить и уже пыталась разговаривать.

– Думаешь, она когда-нибудь станет нормальной? – спросила Сэнди Донована.

– Думаю, она уже нормальная, – сказал он.

Следующий год Сэнди продолжала ухаживать за девочкой, затем устроилась на работу, придя к выводу, что отправить Бонни в специальную школу будет лучше, чем держать возле себя.

– Если она действительно нормальная, то скоро все станет на свои места, – решила Сэнди. О том, чтобы уехать из Чикаго, она больше не думала – не было для этого причин. Никто не искал их, никто не преследовал.

Глава шестнадцатая

На девятом году жизни Бонни перевелась в нормальную школу. Когда ей исполнилось десять, у нее появилась сестра. Спустя еще два года Сэнди родила Доновану сына. Мальчик появился на свет ночью. Донован уехал вместе с Сэнди в больницу, оставив Бонни присматривать за младшей сестрой. Бонни не спала всю ночь. Просто сидела у окна и смотрела в густую темноту, которая, казалось, хочет что-то сказать ей, но не может докричаться до нее. Бонни открыла окно, но причиной были не стекла. Нет. Причиной было нечто другое. Оно стучало, билось в невидимую стену. Но оно было еще слишком слабым.

Бонни уснула утром, когда вернулся Донован. Уснула, надеясь, что удастся забыть странную ночь, но голос вернулся. Несуществующий голос из-за несуществующих стен.

«Может быть, виной всему мои детские болезни? – думала Бонни, вспоминая, как долго не могла пойти в нормальную школу. – А что если эти болезни вернутся?» Мысль так прочно засела в голове, что страх стал нестерпим.

– Я ведь не стану снова отсталой? – спросила она мать.

– Отсталой? – Сэнди вздрогнула, но тут же заставила себя улыбнуться. – Конечно, нет.

– А как называлась та болезнь?

– Болезнь? – Сэнди снова улыбнулась, но на этот раз уже как-то глуповато. – Зачем тебе? Это уже в прошлом, к тому же…

– Я должна знать! Мне кажется, что я должна знать.

– Вот как… – Сэнди смерила Бонни серьезным взглядом. – Да я уже и не помню.

– Ты врешь.

– Спросил у Стэнли. Может быть, он знает.

– Ты моя мать, и ты не знаешь, чем я болела в детстве?!

– Все дети болеют, Бонни. Думаешь, мать обязана знать каждую болячку на теле своего ребенка?

– Это была не болячка!

– Это был пустяк, о котором сейчас лучше не вспоминать.

– А если это вернется? Если я уже сейчас чувствую, как это возвращается? Последние годы. Ночами. Когда лежу в кровати и не могу заснуть. Лежу и слушаю, как кто-то пытается мне что-то сказать. Кто-то, кого нет. Не может быть. Но он есть. Есть в моей голове. Что тогда? Что ты будешь делать, если я снова стану отсталой? А что если это можно предотвратить? Что если достаточно принять какую-нибудь таблетку и все пройдет? Что ты скажешь на это?

– Скажу, что у тебя просто переходный возраст.

– Мне нет еще и тринадцати!

– У меня это началось примерно в тринадцать.

– Но ты не страдала слабоумием!

– И ты не страдала.

– Чушь! – крикнула Бонни. Она ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью.

– Думаешь, с ней действительно что-то происходит? – спросила Сэнди вечером Донована.

– Я не знаю, – честно признался он. – Но думаю, будет лучше, если ты понаблюдаешь за ней какое-то время.

– Да. Пожалуй, ты прав, – согласилась Сэнди. Но Бонни обманула ее. Обманула всех. Даже себя.

Голоса не ушли, но она научилась не замечать их, игнорировать. Просто лежала в кровати и думала о чем угодно, кроме смысла того, что звучит в ее голове. Голоса злились, рыдали, посылали проклятия… Но затем они стихли. Стихли почти на год. Стихли, позволив Бонни поверить, что все это было вымыслом, детской фантазией, страхом. И как только она в это поверила, то голоса вернулись. Они пришли во снах, ворвались в ночную жизнь. И это были вовсе не гормоны, о которых говорила мать. Это было безумие. Словно сам ад разверзся, проглотив Бонни. Порочный, смрадный.

Видения были смазаны и непостоянны, но их обрывков хватило, чтобы заставить Бонни закричать во сне, из которого невозможно было сбежать. Затем Бонни увидела себя. Вернее, не себя. Она не могла быть той девочкой. Ее близнец, зеркальное отражение.

Она шла вдоль ряда открытых цинковых гробов, в которых лежали мертвые мужчины, и наблюдала за Бонни. И взгляд этот не нравился Бонни. Он пугал, проникая, казалось, в самый мозг. Темный взгляд, как и глаза. Чужие глаза. Это было единственное различие двух близнецов. Глаза другого человека: злые, надменные, хладнокровные. Им нравилось наблюдать за тем, как черви копошатся в разлагающейся людской плоти. Час за часом. Глаза, в которых поселилась сама смерть. Само безумие.

– Ты уверен, что у меня не было сестры-близнеца? – спросила на следующий день Бонни, уличив момент, когда останется с Донованом наедине. – Я знаю, нет смысла спрашивать об этом маму, она все равно не скажет, лишь снова спишет все на гормоны…

– Ты была единственным ребенком, – сказал Донован, выдерживая ее внимательный взгляд.

– А мама не могла обмануть и тебя?

– Я видел, как ты родилась.

– Видел?! – Бонни опешила.

– Это случилось в отеле Палермо. Шериф Нэтти Стибингс принимала роды. Я стоял рядом, – Донован заставил себя улыбнуться, хотя улыбаться совершенно не хотелось. – У твоей матери была только ты. Одна. Если бы это было не так, то я бы знал. – Он помолчал и добавил: – И сделай одолжение, не спрашивай об этом Сэнди, она и так переживает за тебя.

– Я знаю, – Бонни тоже заставила себя улыбнуться, понимая, что улыбка явно не получилась. – Спасибо, что не стал говорить со мной как с ребенком.

– Ты уже не ребенок.

– Да, – она кивнула, хотела сказать: «Видел бы ты, какие сны мне снятся!», но не сказала.

– И, Бонни! – позвал ее Донован.

– Да?

– Нам нужно волноваться? Я имею в виду, почему ты вдруг решила, что у тебя была сестра-близнец?

– У моей подруги есть сестра-близнец… – начала было врать Бонни, покраснела. – Черт! Из меня, наверное, получится плохой лжец.

– Наверное, – согласно кивнул Донован.

– Могу я тоже попросить тебя?

– Не рассказывать об этом разговоре Сэнди?

– Да.

– Если ты убедишь меня, что с тобой все в порядке, то…

– Это был просто сон.

– Сон?

– Да. Мне приснилась девочка, похожая на меня. Может быть, это даже была я. Не знаю. Сон был странным. Поэтому я решила спросить. Ведь говорят, что близнецы связаны. Вот я и решила, что нечто подобное может случиться и со мной. Но если ты видел, как я родилась… – она снова покраснела. – То значит, это был просто сон.

– Надеюсь, – Донован кивнул, вглядываясь ей в глаза. – Если будут еще сны или что-то подобное…

– Не будут, – заверила его Бонни. – Наверное, мама отчасти права и это просто гормоны. Как подростковые прыщи на лице. Они просто есть, и никуда от них не денешься. Нужно лишь подождать какое-то время, и все пройдет, – она улыбнулась, на какой-то момент поверив в свои слова.

«Может быть, это действительно просто дурацкий сон? – думала она. – Кому-то снятся свадьбы и выпускные баллы, а мне гробы и покойники. Странно, конечно, но ведь это еще не причина, чтобы обращаться к психологу, к тому же он тоже, скорее всего, скажет, что виной всему гормоны. Да и сны эти скоро могут просто закончиться». Но сны не закончились.

Наоборот, они стали более частыми и более четкими. Дикие, безумные сны, где Бонни видела целую жизнь. Чужую жизнь. Жизнь своего двойника, с глазами, в которых притаилась сама ночь. И было еще имя. Шериф Нэтти Стибингс. Бонни помнила, что впервые услышала его от Донована, знала, что это так, но иногда ей начинало казаться, что это ошибка, что имя было ей знакомо прежде. Так уже было раньше. В ее снах.

Она увидела название города и долго думала, что это плод ее воображения, но город оказался реальным, таким же реальным, как и она сама. Бухарест. Бонни видела себя на его улицах, слышала свой голос, но не могла понять ни одного слова. Язык был чужим, незнакомым. Лишь позже, прочитав о городе, она узнала, что это был румынский. И девочка – сестра-близнец, с темными глазами… Бонни уже не сомневалась, что это кто угодно, но не сестра. И слова Донована были здесь совершенно ни при чем.

Времена, в которые отправляли ее сны, были старыми. Если верить газетам, найденным на улицах, то это было начало двадцатого века. Чувства обострялись. Все было настолько реальным, что Бонни снова начала верить, что сходит с ума. Чужой город пугал ее, но еще больше ее пугали цинковые гробы, в которых лежали отравленные любовники ее сестры-близнеца. Бонни видела, как она подсыпает яд в их бокалы с вином, когда ночь любви закончена или же охладели мимолетные чувства. Видела, как относит их тела в подвал и укладывает в цинковые гробы, к которым возвращается снова и снова, садится на стул и наблюдает, как разлагаются тела, словно королева мертвых. И Бонни знала, что это чудовище в ее теле видит ее так же, как и она видит ее, возможно, даже наблюдает за ее жизнью, когда она бодрствует. Вопрос был лишь в том, когда она устанет притворяться. Когда устанет изображать из себя ту, кем не является…

И это случилось, но случилось не так, как предполагала Бонни. Ее двойник просто перестал быть ее двойником. Теперь перед ней была девушка примерно ее возраста. Густые темные волосы были собраны на затылке. Чувственные губы плотно сжаты. Прямой взгляд устремлен в пустоту. Или же нет? Не в пустоту? Бонни вздрогнула, впервые встретившись с этим монстром взглядом.

– Буна зиуа, – сказала ей девушка. Бонни вздрогнула, попятилась. – Цум тэ чеама?

– Что? – спросила Бонни дрожащим голосом.

– Цум тэ чеама? – снова спросила девушка, дружелюбно улыбнулась, приложила руки к своей груди. – Ма нимеск Вера. Вера Ренци, – она снова улыбнулась, протянула руки к Бонни. – Цум ва нумити?

– Имя? – растерялась Бонни. – Ты хочешь знать мое имя?

– Вера Ренци, – повторила девушка, снова прижимая руки к своей груди. – Цум ва нумити? Цум тэ чеама?

– Бонни.

– Бонни? – протянула она, словно пробуя имя на вкус.

– Бонни О’Хара.

– Бонни О’Хара, – девушка задумалась на мгновение. – Буна зиуа, Бонни О’Хара.

– Да, – Бонни растерянно кивнула. – И тебе буна зиуа, Вера Ренци…

А вокруг по-прежнему кишел жизнью незнакомый город. Богачи и ремесленники шли по мостовым. Старцы во фраках проезжали мимо в экипажах. Лаяли собаки. Пахло выпечкой из булочных и навозом из придорожных канав. Где-то галдела свора ребятишек.

– Ва рог! Ва рог! – причитал старик в лохмотьях, шагая за пышно разодетой пожилой женщиной. – Мулцюмеск! Мулцюмеск! – улюлюкал он, подбирая брошенную на мостовую милостыню.

Где-то снова залаяла собака. Бонни чувствовала, как хоровод начинает вращаться у нее перед глазами. Раскинув руки, она попыталась найти опору, но не смогла. Ноги подогнулись, и она полетела в бездну, в пропасть.

– Я сплю. Это все сон. Просто сон, – прошептала Бонни, пытаясь успокоиться, но когда открыла глаза, поняла, что лежит на тротуаре незнакомой улицы.

Начинался вечер. Улица была безлюдной. Бонни вытащила из урны газету.

– Нет. Не сплю. – Она до крови закусила губу, пытаясь вспомнить, как оказалась здесь, но не смогла. – Ладно, главное – не нервничать, – сказала себе Бонни, пытаясь запомнить услышанное во сне имя. Или же не во сне? Главное, что зло в ее голове назвало себя, показало свое лицо.

Бонни вернулась домой на такси.

– Все нормально? – спросил ее Донован.

– Просто немного заблудилась, – соврала она, хотя отчасти это было правдой.

Закрывшись в своей комнате, Бонни легла на кровать. Снов в эту ночь не было. Ни в эту, ни в последующие ночи. От прежних кошмаров осталось лишь имя. Вера Ренци. И лицо этой девушки. Да еще, может быть, глаза: темные, холодные, но отнюдь не безразличные. Глаза, в которых скрывалось само зло. В последнем Бонни не сомневалась, особенно после того, как попыталась узнать, кем была эта девушка.

На запрос «Вера Ренци Бухарест» поисковик выдал десятки страниц, сообщавших примерно одно и то же: убийца, психопат, параноик. Она умерла в тюрьме в преклонном возрасте, осужденная за то, что отравила двоих мужей, сына и более тридцати любовников. Особенно возмутило Бонни, что румынская пресса, казалось, гордится своей собственной женщиной-психопатом.

«Но они ведь все думают, что она умерла, – говорила себе Бонни. – Все, кроме меня. Каким-то образом это чудовище поселилось в моей голове или же это я сама поселила его там».

Каждую ночь Бонни ожидала, что сны вернутся, но они словно взяли передышку. Неделя, месяц… Сны ждали ее пятнадцатилетия.

– Тебя что-то беспокоит? – спросила Сэнди.

– Немного, – призналась Бонни.

– Это мальчик, да?

– Что?

– В твоем возрасте я беспокоилась только об этом.

– Как и Вера.

– Кто?

– Вера Ренци.

– Это твоя подруга? Почему я ее не знаю?

– Да я и сама ее не очень хорошо знаю.

– Понятно, – протянула Сэнди, задумалась на мгновение. – А эта Вера… Она случаем не отбила у тебя мальчика?

– Что? – Бонни встретилась с матерью взглядом. – Да у меня и мальчиков-то нет!

– Все нормально. Можешь не стесняться. Я тебя пойму. Как его зовут?

– Кого?

– Твоего мальчика.

– Господи! – Бонни гневно всплеснула руками.

– Не смей уходить! – крикнула ей в спину Сэнди. Бонни не ответила. Она вышла из дома, громко хлопнув дверью.

Лестница круто уходила вниз. Бонни перевела дыхание и начала спускаться. Следующим, что она увидела, был салон вечернего автобуса. Маршрут шел к ее дому. Пассажиров почти не было. За окном сгущались сумерки.

– Где ты была? – спросила Сэнди. Бонни не ответила. – Ходила на свидание?

– Что?

– Думаешь, я ничего не понимаю? – зашипела Сэнди.

– Отстань.

– Отстану. На этот раз отстану.

– Вот и хорошо. – Бонни закрылась в ванной, умылась. Косметики было так много, что вода окрасилась в красно-зеленый цвет. – Что это? – растерялась Бонни. – Откуда это? – ее собственное отражение в зеркале вздрогнуло, рассмеялось. Нет, не отражение. Смех звучал у нее в голове. Чужой смех. Смех Веры Ренци. – Чего ты хочешь? – спросила Бонни, но ответа не было.

Вместо ответа вернулись сны, в которых Бонни видела, как растет Вера Ренци. Они то стихали, выцветали, исчезали, то возвращались, становясь четкими, ясными. Таким же был и смех в голове Бонни. Особенно громким он становился, когда Бонни пыталась разобраться в том, что с ней происходит. Несколько раз она пробовала обратиться к школьному психологу, но пользы это не принесло. Школьный психолог позвонил Сэнди и назначил ей встречу.

– Ты действительно считаешь, что в тебе живет душа женщины-психопата? – спросила Сэнди, оставшись вечером с дочерью наедине.

Бонни покраснела, сбивчиво начала врать, что просто хотела понравиться школьному психологу. Подобная ложь пришла ей в голову спонтанно, склеившись из разрозненных образов снов о Вере Ренци.

«А может быть, это врала сама Вера?» – думала позже Бонни, стараясь не обращать внимания на чужой смех в своей голове. «Наверное, я просто схожу с ума», – решила Бонни в очередной раз, но уже спустя месяц снова усомнилась в этом выводе. Причиной послужил малобюджетный фильм, который она увидела как-то вечером по кабельному телевидению. Молодой актер показался ей знакомым. Из титров она узнала его имя. Томас Мороу. Имя тоже было знакомым.

– Ты его знаешь? – спросила Бонни свою мать. Сэнди нахмурилась, тряхнула головой. – Мне кажется, что я помню его, когда он был ребенком.

– Как ты можешь его помнить?! Ему сейчас, наверное, около тридцати!

– Может быть, просто на кого-то похож, – спешно ретировалась Бонни, однако в этот же день попыталась узнать о нем как можно больше, как это было в случае с Верой Ренци и чуть раньше с шерифом Нэтти Стибингс, о которой рассказал ей Донован.

Поисковик выдал десяток страниц со ссылками на ресурсы, содержащие сведения о Томасе Мороу, но к нужному человеку вели лишь несколько первых ссылок. Собственного сайта у актера не было. Не вел он и свой блог. Но тем не менее Бонни смогла найти детскую фотографию Томаса. Сомнений не было – она знала его, как если бы провела рядом как минимум несколько дней, а возможно, и больше. Бонни распечатала фотографию и, выбрав момент, когда матери не будет дома, показала ее Доновану.

– Кажется, ты говорил, что я могу обращаться к тебе с любыми вопросами? – спросила она. Донован кивнул, взял у нее фотографию, долго смотрел на кучерявого темноволосого мальчика. – Его зовут Томас Мороу, – помогла ему Бонни. – Я видела его по телевизору. Он актер.

– И? – Донован бросил на нее короткий взгляд. – Что ты хочешь от меня?

– Ты его знаешь? Только не списывай это на мою юношескую влюбленность в киногероев, как мама. Я понимаю, у нее сейчас с другими детьми забот хватает и без меня, но… Ты обещал мне.

– Обещал, – согласился Донован, вернул ей фотографию Томаса. – Только я не помню его. Почти не помню. В основном его сестру. Они жили с нами в том отеле, где ты родилась.

– Почему тогда я помню его?

– Я не знаю.

– Не ври мне.

– Я не вру.

– Что случилось в том отеле? Почему мама родила меня там, а не в больнице? Это как-то связано с моим поздним развитием? Поэтому я была отсталой?

– Ты не была отсталой.

– Называй это как хочешь. – Бонни отвернулась, собираясь уйти, но затем передумала. – Помнишь, мама встречалась с моим школьным психологом? Так вот – то, что я сказала ему, было правдой. Я действительно считаю, что во мне живет еще один человек. Ее зовут Вера Ренци. Она родилась в начале двадцатого века в Румынии. У нее было два мужа и сын, которых она отравила. У нее было тридцать два любовника, цинковые гробы которых она держала в подвале. Она приходит ко мне во снах. Я вижу ее жизнь, ее мир. Она показывает мне все это. Показывает, как убивала всех этих мужчин. Показывает, как занималась с ними сексом. И не только с ними. Я вижу все это в деталях. Час за часом. Ночь за ночью. И это происходит уже очень давно. Но я думаю, что этой ведьме мало моих снов. Она подчиняет мою жизнь. Иногда я просто отключаюсь, а когда прихожу в себя, то не знаю, где я и как там оказалась. Я ничего не помню. На улице со мной здороваются люди, которых я не знаю. Я слышу настолько грязные истории о себе, что пара мальчиков, с которыми я дружила, перестали со мной здороваться. Но я ничего подобного не делала. Никогда не делала. Даже не думала об этом. Это все Вера. Я знаю. И последние годы она все чаще и чаще подчиняет себе мое тело. И мне страшно представить, что будет дальше, как далеко она зайдет. Но, к сожалению, я знаю, что будет. Когда-нибудь Вера Ренци снова начнет убивать. Убивать моими руками. И я не смогу ее остановить. – Бонни отвернулась, не желая смотреть Доновану в глаза. – Так что если тебе есть что рассказать мне о моем рождении или о том отеле, где я родилась, то сейчас самое время. Иначе, я боюсь, вам с мамой придется определить меня в сумасшедший дом. – Она выдержала небольшую паузу, ожидая ответа. – Твое молчание означает, что я спятила?

– Ты не спятила, – тихо сказал Донован.

– Тогда расскажи мне, что это. Не бойся. Я с пятнадцати лет вижу безумные сцены из жизни Веры Ренци. И поверь, если я не сошла с ума за эти три года, то не сойду и после твоего рассказа.

– Ты видишь это только последние три года?

– Нет. Но раньше я не особенно понимала это. К тому же какое-то время я искренне верила, что с моей головой что-то не так. Ведь когда я была ребенком…

– Ты не была отсталой, – прервал ее Донован. – Когда тебе было три… – он замолчал на минуту. – Когда тебе было три, Сэнди, твоя мама нашла меня и сказала, что ей нужна помощь. Тогда ты была… другой. Умная, холодная. У тебя были черные, как ночь, глаза, которые ощупывали этот мир, изучали его. Но в этих глазах не было взгляда ребенка. Это были глаза взрослого человека. Сэнди говорила, что ты умела считать и читать, могла приготовить себе обед. Но… Но она боялась тебя. Особенно после того, как нечто странное начало происходить со всеми, кто жил с нами в отеле Палермо. Люди сходили с ума, бросались под машины, травились газом, вскрывали себе вены. Они искали смерть. Думаю, со мной произошло бы то же самое, если бы твоя мама не приехала в Чикаго. Считай, что она спасла меня, – он отрешенно улыбнулся. – Не знаю, помнишь ты или нет, но в отеле были кроме тебя и другие дети.

– Такие, как Томас Мороу?

– Нет. Такие, как ты. Не как ты сейчас, а какой ты была: взрослая, чужая, безразличная. Вы родились в один день. Никто не знает, кем был ваш отец, да и был ли вообще. Сэнди думала, что это мог быть Бадди Хоскинс, но она не помнит, чтобы проводила с ним ночь или еще что-то… после чего ты могла появиться на свет. Никто не помнит. Мы вообще, если честно, плохо помним, что происходило в те дни, когда Сэнди и остальные женщины вынашивали детей. Мир сошел с ума. Бадди Хоскинс что-то подсыпал в нашу еду, но это были не наркотики. Что-то другое, заставлявшее нас служить ему, подчиняться ему, оберегать его. А потом, когда вы родились, он забрал вас и сбежал в город под названием Милвилл. Томас Мороу сбежал вместе с ним. Он тоже был опьянен, как и мы. Но когда Бадди Хоскинс оставил отель, то действие его зелья прекратилось. Мы очнулись от этого долгого сна, но какое-то время еще не могли прийти в себя. Помню, что с нами был доктор Локвуд. Он помогал нам. Он спас твою мать. А потом, когда силы восстановились, мы отправились в Милвилл, но Хоскинс уже что-то сделал с вами. Вы больше не были нормальными детьми. Он называл вас сосудами, которые он собирался заполнить. И то, что мы вас вернули… Думаю, это входило в его планы. Или же в планы силы, подчинившей его и весь тот странный город. Не знаю. Какое-то время мы еще пытались держаться все вместе, жили в отеле, притворялись, что все нормально, что вместе мы сильнее, но затем стали разбегаться. Один за другим. Отель опустел, вымер. Мы с Сэнди уехали последними, добрались вместе до Чикаго и здесь решили расстаться. Три года она пряталась, думая, что Хоскинс попытается забрать тебя, затем поняла, что он уже это сделал, когда в первый раз похитил тебя. Ты не была ее ребенком. Только твое тело, но в нем жил кто-то другой.