Текст книги "41ый год. 3 часть (СИ)"

Автор книги: Виталий Егоренков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Сойкин, Слуцкий, – приказал Вахромеев, – метнитесь за трофейными гранатами и вставьте их в немецкие пушки. Только аккуратно. Сами не подорвитесь. И уцелевшим фрицам не подставьтесь.

Бойцы бросились выполнять приказ.

Был огромный риск, что уцелевшие танкисты в танках будут сопротивляться, но оказалось, что наиболее активных выбил Вася и другие партизаны. Оставшиеся в живых немцы предпочли укрыться в танках, заблокировать люки и не отсвечивать.

Сойкин и Слуцкий быстро подорвали пушки у танков трофейными гранатами, кинули оставшиеся три в открытые люки тех машин экипажи которых не выжили, собрали вещмешки погибших танкистов и их личное оружие, и вернулись к нам.

Неожиданно Вася выстрелил в смотровую щель одного из танков.

– Сидите тихо и не отсвечивайте, сволочи, – крикнул он танкистам. – На одного адмирала Нельсона среди немцев теперь больше. – сказал якут нам с удовлетворённой улыбкой.

– Поджечь бы ещё эти танки, только они почему-то без горючего. – сказал Вахромеев с сожалением.

– Будем жечь, фрицы в танках начнут отбиваться. – сказал я со злой усмешкой. – Мы и так эти танки серьёзно вывели из строя. А те кто из немцев выжил, они все равно не бойцы. Считаю что мы свою миссию не только выполнили, а и перевыполнили, пора нам домой. Никто за нас самих рапорта на ордена не напишет. Отходим в лес по направлению на юг.

Глава 13

10 октября 1941 г. 11.00

Обратный путь в Белоруссию выдался у нас крайне непростым. У нас заканчивались продукты, а местное латышское население не сильно пылало желанием помочь представителям советской власти. Скорее наоборот.

Коммунистами они за год возврата в братскую семью народов наелись досыта, а вот немцами пока ещё не успели. Гитлеровская Германия обещала им независимость (правда в составе Великого рейха), частную собственность, разумные законы. По сравнению с колхозами очень даже неплохая альтернатива.

Поэтому с прибалтами мы не братались, про скорый коммунизм не рассказывали, пару раз забирали продукты, но оставляли в качестве компенсации тонкие пачки советских рублей и немецких марок. При виде денег прибалты меняли гнев на милость, скупо улыбались, вспоминали русский язык и медленной растянутой речью обещали не сразу бежать в гестапо, чтобы настучать на нас, а дать какую-то разумную фору.

Мы делали ночные рывки, днём отсыпались в лесочках. Благодаря зорким глазам Василия мы почти всю дорогу избегали столкновений с немецкими патрулями.

Пара коротких перестрелок не в счёт, хотя красноармеец Чубасов, погибший от вражеской пули, попавшей прямо в горло, наверняка со мной не согласился бы.

Только перед самым выходом на базу буквально на пороге родных землянок мы наткнулись на засаду егерей.

К нашему счастью мы зашли к ним в спину, так как ждали они прихода партизан с леса, но никак не из Прибалтики, поэтому мы обнаружили противника на тридцать секунд раньше чем они нас. Это решило исход боестолкновения в нашу пользу.

В первые секунды я срезал пулеметчика и фельдфебеля из своего ППД, а мои товарищи пристрелили ещё нескольких егерей.

Остальные немцы, надо признать, несмотря на наше неожиданное появление не стали бросать оружие и сдаваться в плен. Впрочем, никто их в плен брать и не собирался. Вахромеев и другие наши товарищи, ходившие вместе с егерями по лесам в качестве живых машин для разминирования, как-то не сохранили приятных впечатлений об этих прогулках.

Если остальных немцев они и были способны пощадить ( чисто теоретически), то егерям, впрочем, как и вертухаям места среди живых по мнению диверсантов Вахромеева не было.

Дюжина егерей прекратило существование, но мы потеряли бойцов Гонгадзе и Павлова погибшими, и ещё сам Вахромеев поймал легкое ранение в плечо по касательной.

Жить будет, но какое-то время больно и неприятно.

Мы быстро перевязали его плечо, забрали у немцев пулемёт, несколько коробок с патронами, захватили несколько пар сапог поновее и пошли дальше.

Меня ждала молодая жена, а всех нас отдых на нашей базе.

Устали мы бегать как лоси по сильно пересечённой местности.

Всего-то и осталось пройти несколько километров, если по прямой.

Но прямо мы не пошли, так как не хотели погибнуть во цвете лет, а двинулись очень большими зигзагами, огибая смертоносные железные сюрпризы, которыми густо окопали наши сапёры подходы к партизанским краям.

Дороги и тропинки стали неудобными, зато пока ни одна команда егерей не добралась до нашей базы, подрываясь на минах по пути и бросая это безнадёжное дело из-за больших потерь.

Мы пустили вперёд Васю-снайпера чтобы он предупредил партизан о нашем возвращении.

Попасть случайно под дружественный огонь и погибнуть сдуру в конце очень рискованного и успешного рейда как-то не хотелось.

По прибытии я первым делом обнял-поцеловал жену, пожал руки Пылаеву, Прибытько и другим товарищам, а затем, отмахнувшись от новостей, завалился спать. Настолько сильно устал от пробежек по просторам единого и могучего.

И только спустя сутки с чашкой кофе в руке стал способен воспринимать новую информацию, которая не сильно радовала.

Из двух десятков наших диверсионных групп кроме нашей вернулась пока только одна и тоже сильно потрёпанная.

На этом фоне даже поступившая из Центра благодарность и сведения о приостановке работы минимум на неделю сети железных дорог Прибалтики конечно радовали, но гибель почти четырех сотен профессионалов нам не возмещало.

Поэтому Прибытько с Пылаевым организовали на базе нашего отряда ( а заодно и посоветовали соседям) курсы молодого бойца.

Женщины, подростки, старики, ответственные работники, прочие гражданские под руководством пожилых сержантов учились обращению с оружием.

Собрать, разобрать, почистить, несколько раз пальнуть по цели.

Жаль, что для полноценных стрельб не хватало боеприпасов, но теперь в случае прорыва немецких егерей до партизанской базы каждый партизан, в том числе штатные грибники, рыбаки и поварихи, были способны взять в руки оружие и без визга и дрожи пальнуть в сторону врага. А если в упор, то даже и попасть.

Мою супругу тоже припрягли к курсу (разумеется, по её настойчивой просьбе), и она с очень довольной улыбкой продемонстрировала как нужно правильно обращаться с винтовкой Маузер, основным оружием нашего отряда.

Увидев моё нахмуренное лицо, она расстроилась:

– Почему ты сердишься, мой хороший? Как твоя жена я не имею права прятаться за чужими спинами когда другие воюют.

Я погладил её по пышным красивым волосам и сказал ласково:

– Ты умница и всё сделала правильно. Я сержусь на ситуацию, когда мы, сильные мужчины, не можем защитить вас, наших женщин, от врага, от войны.

Я поймал себя на мысли, что впервые за последние несколько месяцев пребывания здесь стал воспринимать окружающий меня мир как свой, настоящий, а не игрушечный, игровой, нереальный.

Появление любимой женщины стало тем самым якорем который связал меня с этим миром крепко-накрепко.

Теперь я уже не мог уйти отсюда в любую минуту. Вернее уже не хотел.

Суровая неприветливая жизнь, которую могли хотеть только изнывающие от скуки дети сытой эпохи двухтысячных моего мира, не знавшие голода и нужды.

Жесточайшая война на уничтожение, потом голодная послевоенная жизнь, полная работы по двенадцать часов в день без выходных, суровый сталинский режим, начало Холодной войны на истощение, которую СССР проиграет, когда исчезнет стимул хорошо и честно работать в виде страха попасть в ГУЛАГ, надежда на светлое будущее рассеется, а другого стимула, новую реалистичную цель коммунисты не сумеют придумать.

Может быть у меня получится, если застряну здесь, достучаться до кого-нибудь наверху и спасти СССР в каком-либо виде.

Так и лезет в голову дурацкая картинка: я вдохновенно рассказываю про будущее товарищу Сталину, а тот попыхивает трубкой и говорит Берии: «Лаврэнтий, запиши имена врагов совэтской власти. Всэх расстрэлять, особенно Никиту и этого, который Горбачев».

После этих казней сразу же автоматически наступает светлое будущее. Как в фильмах «Через тернии к звёздам» и «Гостья из будущего».

Все счастливы, все танцуют.

Только вот когда трое в Беловежской пуще подписали соглашение о развале СССР, никто из 280 миллионов граждан этого Союза не встал на его защиту. Разбежались, и хорошо, отдельно, в своих республиках будет лучше. Не нужно будет кормить остальных.

Особенно «выиграли» украинцы. На богатой черноземом земле, с развитой промышленностью и теплым морем и климатом невероятных «успехов» достигли. Соседи просто плачут от умиления и зависти.

Если останусь здесь в этом мире надолго, нужно будет что-то делать с этими минами сепаратизма, которые заложены в союзных республиках и которые рванули в конце восьмидесятых.

Но сначала нужно выиграть эту войну быстрее и с меньшими потерями.

Да и молодую жену обнять, поцеловать, приласкать и похвалить за успехи на курсах молодого бойца. Чтобы не обижалась и не чувствовала себя одинокой.

Пообедав и отправив жену на хозработы, я собрал командный совет отряда чтобы обсудить наши дальнейшие планы на жизнь и борьбу.

Первым высказался Прибытько:

– Подкрепления нам нужны, товарищ майор. Три десятка бойцов всего осталось, остальные это хозработники. Скоро воевать будет некому. Да и нечем.

– Может быть Москву запросить? – спросил я глядя на комиссара.

Тот выругался:

– Уже раза три, товарищ майор. Но сейчас везде тяжело, а наше направление не приоритетное. Боеприпасы и оружие, а также продовольствие и тёплые вещи прислать пообещали. А с людьми сложнее, особенно с хорошими специалистами. Они сейчас на вес золота.

– Тогда нужно поискать среди местных, кто за советскую власть, окруженцев, которые засели по дальним хуторам и как-то освобождать пленных. – сказал я по размышлении.

В этот момент в разговор вмешалась Роза Марковна. Она принесла большую кастрюлю борща в командирский блиндаж, так как мы решили совместить совещание с обедом и, разумеется, слышала наши последние обсуждения. В принципе, ничего страшного, так как обсуждали мы не сильно секретные темы.

– Вы меня таки извините, товарищ командир и другие уважаемые товарищи, но я имею что вам сказать и предложить, потому что Роза Марковна женщина благодарная вам за спасение себя и близких, да и то что мой муж воюет в Красной армии тоже важно. Мой Левушка шикарный военный хирург с золотыми руками, чтобы вы знали. Его хотели отдать учиться играть на скрипке, но он уперся и пошел на медицинский. Потому что бывают времена, когда не до музыки, а людей надо лечить всегда, даже если некоторых и не за что.

Она гордо и торжественно обвела орлиным взглядом всех присутствующих.

Партизаны горестно вздохнули. Фонтан красноречия пожилой еврейской дамы заткнуть было невозможно. Это все в партизанском отряде уже знали.

Правда искупали её многословие две вещи: гениальность в приготовлении пищи и то что говорила она всегда очень разумные вещи. Хотя и сильно разбавляла свою мудрость дополнительными слабо связанными с основным предметом разговора мыслями.

– Это очень правильно, Роза Марковна, – поблагодарил её я. – Как и то что борщ у вас как всегда вкусный и свежий. Если у вас есть что предложить, то мы внимательно вас слушаем, но если можно, то покороче. Про вашего племянника Яшу и дочку Фиру мы уже в курсе.

– Я про Фиру вообще буду помнить до смертного одра, – тихо прошептал Прибытько, – раз сто уже наверное слышал.

– И ещё сто раз услышите, потому что история поучительная, рассказывающая что бывает с теми кто не слушает разумных людей. – Важно заявила Роза Марковна. – Вот моя Фирочка не послушала умную маму, вышла замуж за шлемазла и теперь мучается…

– Роза Марковна, давайте ближе к телу, – прервал я её, – про Фирочку мы уже все в курсе, хотя не все согласны, что шлемазл такой уж плохой зять. Он комбайнёр, имеет грамоты в колхозе, не пьёт…

– Ещё бы он пил, крестьянин безграмотный, я бы его убила… в хорошем смысле, товарищ комиссар, – Роза Марковна сделала вид добрый и ласковый, заметив как хмурится наш пламенный коммунист Пылаев. Трудовое крестьянство, оно ведь как почти как пролетариат у нас в СССР, то есть гегемон. Почти. Критиковать его за безграмотность было… небезопасно. – Так за что это я? За помощь? Я слышала что фрицы отпускают наших пленных из Минского лагеря, если находятся жены и под обещание не поднимать больше оружие против немцев. Ну и подарок охране надо сделать, иначе никак, лучше если золотое украшение.

– Мы в курсе, Роза Марковна, – сказал я терпеливо, – и про подарки ювелиркой тоже. Наши товарищи из Минского подполья выкупили таким образом десятка два пленных. Только у нас нет золотых украшений на обмен.

– У вас нет, – заявила Роза Марковна гордо, – а у нас, еврейских женщин, благодарным партизанам за спасение и приют, есть немного про запас. – Она с гордым видом похлопала по своим ушам, на которых висели золотые серьги с изумрудами, затем по шее, украшенной кулоном. – Я поговорила с подругами, каждая согласилась отдать минимум по одной побрякушке на выкуп пленных. Только у меня есть условие. Я сама должна поехать в Минск и выбрать мужчин получше, потому что я знаю этих минских шлемазлов. Они вам выкупят каких-нибудь заморышей, а разницу оставят себе на карман, и вы потом будете с этими заморышами мучиться.

Мы несколько секунд ошарашено переглядывались с товарищами, затем, не сговариваясь, начали громко хлопать в ладоши, выражая ей свой восторг.

– Огромное спасибо вам за предложение, Роза Марковна, только вам нельзя в Минск, – сказал я аккуратно.

– Почему это? – удивилась женщина. – Я люблю Минск. Там всегда были хорошие рынки и большие скидки.

– У вас внешность очень выразительная, за 100 шагов видно, что вы из богоизбранного народа. Вас сразу же первый же немецкий патруль зацапает. Один раз вас от смерти спасли, какой смысл ещё раз вам рисковать? – воззвал я к ее разуму. – К тому же, не дай бог что-то с вами случится, кто нам так хорошо и вкусно будет готовить?

– Это правильный аргумент, – нехотя согласилась Роза Марковна. – Саре не доверить, ей нельзя с продуктами работать, только портит все. Но кому вы поручите эту важную операцию? Мне не жалко отдать часть своих драгоценностей на благое дело, но не хотелось бы их профукать из-за ненадежного товарища.

– Поручим это нашему контакту в подполье товарищу Жану. Он очень ловкий человек, и к тому же процедуру выкупа из плена Жан знает не понаслышке, его самого освободила за пару драгоценных побрякушек какая-то добрая женщина.

– Интересное время сейчас наступило, – высказалась Роза Марковна с задумчивым видом, – можно себе хорошего мужа купить за недорого. Но от добра добра не ищут, мой Левушка всё равно лучше всех, хоть и охломон редкостный.

– Кстати, ваша помощь нам в этом деле всё равно понадобится, – сказал комиссар, – Вы убедили женщин нашего отряда вложиться в эту операцию, хорошо бы если вы на совете командиров партизанских отрядов встретитесь с авторитетными женщинами из других отрядов и предложите поучаствовать в выкупе наших товарищей из плена.

– Поговорить я всегда готова, – сразу же согласилась Роза Марковна. – Люблю это дело даже больше чем кушать или готовить. – добавила она самокритично. – Даже больше чем Левушку.

Партизаны радостно заулыбались.

Глава 14

18 октября 1941 г. 14.00

На совете командиров, организованном буквально через день, Роза Марковна очень убедительно доказывала собранным там авторитетным еврейским женщинам из других отрядов необходимость скинуться и помочь партизанам. Ей никто из присутствующих, что характерно, не возражал. Больше пытались проявить разумную бережливость и давить на скудость средств, памятность фамильных драгоценностей. Но как-то без особого задора, просто из принципа. Евреи прекрасно понимали, что если другим нациям ещё и был какой-то шанс хоть как-то ужиться с немецким фашизмом, то им без вариантов.

Женщины ярко экспрессивно поругались, покричали друг на друга, затем договорились, что каждая еврейская дама скидывается по одной золотой побрякушке. Незамужним девушкам по желанию, без обязаловки, им ещё замуж выходить.

Моя Олеся тоже достала из какого-то тайника прабабушкин золотой кулон. Они посоветовались с тёщей и решили что ей, как жене командира, нужно показать пример другим женщинам и ни в коем случае нельзя утаивать драгоценность, когда другие отрывают от тебя последние или даже не последние, но ценные вещи.

Спустя неделю через доверенных товарищей мы пригласили Жана на встречу где вручили ему два рюкзака доверху набитых драгоценностями.

– Вы таки решили сменить профессию и начать бомбить ювелирные магазины?– весело восхитился он, увидев такой большой объём ценностей.

– Нет, мы решили заняться работорговлей, – усмехнулся я, – Хотим выкупить у немцев максимальное количество пленных из Минского лагеря. Желательно тех кто готов продолжить борьбу с немцами в партизанских отрядах. Подпольщик посерьёзнел.

– Архисложную вы задачу ставите, товарищ майор, – он невесело хмыкнул. – Тут у вас несколько сотен побрякушек на несколько сотен пленных. Очень большой объем. К сожалению, не получится придти одной бодрой женщине, которая скажет: вот это мой муж, вот эти десятеро, в том числе грузин и таджик, мои сыновья, это мои братья, а эти мои племянники, а эти три дюжины мои соседи, а этих я тоже где-то видела, ладно и их покупаю. Несколько сотен пленных это несколько сотен надёжных не болтливых женщин, готовых нам помочь, которые не сдадут наш маленький гешефт гестапо или соседям. Кроме того если я сразу поволоку всю эту прелесть в одну ходку, то мои лучшие друзья из охранных войск Вермахта в Минске фельдфебель Ганс Кеххлер или обер-ефрейтор Иоган Гроссман просто-напросто после обыска убьют меня, мое тело где-нибудь закопают, а эти побрякушки заберут себе для счастливой богатой жизни после войны. Они иногда пропускают мою контрабанду за палку колбасы или за бутылку хорошего деревенского самогона, но такой объем они захотят забрать себе и сразу. Поэтому все это сокровище надо будет делить на несколько десятков партий и хорошо бы для смазки добавить пару-тройку тысяч немецких марок.

Я протянул ему пакет перевязанный бечевкой, набитый фашистскими деньгами. Не зря мы ограбили несколько штабных машин с полковыми кассами.

– Здесь 20000 немецких марок. Надеюсь хватит? Кстати, мы заинтересованы в приобретении продуктов долгого хранения, если есть такая возможность.

Жан опять скривился:

– В принципе есть такая возможность, товарищ майор, но опять, как и в выкупе пленных, присутствует важный нюанс. Продовольствие у крестьян вполне реально купить за немецкие марки. Если я куплю, скажем, здесь продовольствие и повезу его в Минск, то ко мне у оккупационной власти не будет никаких претензий, только спасибо скажут. Мможет быть. А вот если я куплю продукты в Минске, доставлю сюда в ваш партизанский край, то мне быстро начнут задавать вопросы камрады из гестапо. Вежливый обер-лейтенант будет спрашивать и предлагать закурить, а злобный фельдфебель больно бить по почкам, если я начну отвечать ерунду. Поэтому продовольствие мы для вас сможем закупать, а вот доставкой до своих баз вы займётесь сами. Будем его оставлять в заранее согласованных тайниках подальше от вас, поближе к Минску. Такое моё предложение.

– Учитывая, что вокруг нема других сельмагов, нам остаётся только согласиться с вашим щедрым продолжением, товарищ Жан, – сказал я в задумчивости.

Доставка продовольствия через местности, кишащие немецкими егерями и прочими фашистскими тварями вещь сильно рискованная, но куда нам было деваться? Кушать ведь надо три раза в день. Особенно бойцам, которым приходится сутками бегать по лесным просторам нашей необъятной родины с оружием и боеприпасами.

– Кстати, на случай если вам интересно, то как раз позавчера с помощью ваших саперов мы организовали очень хороший банкет для немцев. Почти две сотни трупов под завалами ресторана. Будут твари знать про минское подполье. – сказал подпольщик гордо.

Я довольно скептически пожал плечами:

– Я, конечно, поздравляю вас, но на мой взгляд для фронта вы гораздо больше пользы приносите, когда ваши выездные команды подрывают железные дороги. Даже без эшелонов. Вы реально сильно тормозите немцам доставку грузов до фронта на время ремонта путей. А этим взрывом тыловых крыс вы ничего кардинально на фронте не меняете, а лишь заставите немцев вас усиленно искать.

Жан невесело усмехнулся:

– Слышали бы вас сейчас, товарищ майор, мои товарищи по подполью, то вы бы мигом оказались под трибуналом как лицо призывающее сотрудничать с фашистской властью.

Я повторил бессмертную цитату, которую в будущем в моём мире введёт в обращение российский министр иностранных дел. С точки зрения дипломатии звучит очень сомнительно, но иногда действительно очень точно характеризует некоторых.

– В принципе согласен с вами, товарищ майор, в оценке моих соратников по борьбе, – на этот раз подпольщик усмехался вполне искренне. – Но у меня нету других товарищей, кроме тех с которыми я работаю. Приходится терпеть. А им очень хочется показать имитацию бурной деятельности чтобы потом, когда Красная армия вернётся в Минск, не оказаться под следствием как лица сотрудничающие с врагом, или проявляющие преступное бездействие.

Я задумался над этим вопросом.

– Насколько понимаю у вас нету связи с Москвой?

Жан подтвердил отсутствие контакта.

– Нету, и, кстати, мои товарищи просят вас запросить у Москвы радиостанцию для связи.

– Тогда передайте вашим активным хлопцам команду из Москвы. Этот товарищ как раз посланник с Большой земли. – Я ткнул в комиссара Пылаева сидящего рядом. – Основная задача для подполья это дезорганизация путей сообщения фашистов, подрывы железнодорожных путей, взрывы складов снабжения. Все остальные операции по остаточному принципу. Беречь людей, не ввязываться в авантюры, захватывать контроль над полицией. Кроме того, нужно вербовать железнодорожников, устраивать аварии на железных дорогах.

Тут комиссар вмешался в разговор:

– Я, конечно, не уверен, что Москва не одобрит подрыв немцев в ресторане, скорее наоборот, всячески одобрит, но, как лицо непосредственно находящееся здесь, считаю мысли товарища Пухова разумными. Для Ставки действительно сейчас важнее уничтожение или задержка грузов идущих на фронт, чем уничтожение тыловых крыс. Слишком сильно рисковать чтобы убить снабженца или полицая всё-таки не стоит. Поэтому действительно переориентируйте ваших товарищей больше на задержку перевозки грузов или их уничтожение, на уничтожение коммуникаций. Вот здесь уже любой риск оправдан.

– Всех тех товарищей, которые были задействованы во взрыве ресторана, мы сразу же эвакуировали в лес, – сказал Жан с серьёзным видом. – Я настоял чтобы непосредственные исполнители валили сразу же после взрыва. А другие причастные и вовсе убежали заранее, до того как немцы перекрыли и начали трясти весь город. Представьте, многие в подполье меня раньше обвиняли в трусости, истеричности и в нагнетании паники. А потом когда после взрыва пронеслась волна обысков и арестов, стали вдруг благодарить меня. Оказалось, что я не трус и паникер, а разумный руководитель. Хорошо ещё что наши группы в Минске не знают друг друга, а связных я заблаговременно отправил в лес. Иначе фрицы все подполье взяли бы после взрыва в ресторане. Руководство Минского гестапо получило очень сильный пинок из Берлина.

– Ты, дружище, людей, особенно проверенных и обстрелянных, к нам направляй, а не куда-то в абстрактный лес. – попенял ему я.

– Так я вроде вашим направил, тем кто поближе к Минску. – удивился Жан. – В отряды к Иванову, Рыкову. Мне пришло сообщение что все добрались до партизан.

– Вот ведь гады, – сказал Пылаев рассерженно, – знают же что у нас похожая проблема, а не поделились людьми. Какие же они после этого товарищи?

– Прав ты, комиссар, не товарищи они нам, а гады ползучие, таким пополнением хорошим не поделились. Только вот ближе к зиме когда у них продовольствие на такую ораву закончится, они к нам сами приползут и сами же будут просить лишних людей забрать, потому что нечем их кормить. – сказал я ему пророчески.

– Так вы думаете не заявлять протест? – удивился комиссар.

– Обязательно заявим, громко и решительно, а заодно твёрдо пообещаем не делиться продуктами, если они не поделятся людьми. – усмехнулся я.

– Это же шантаж, – сказал Пылаев растеряно.

– Точно, – усмехнулся я, – но ради благих целей. Без людей мы не сможем выполнять задачи, которые ставит перед нами Москва.

– Надо же как у вас всё интересно, – восхитился Жан. – Прямо шекспировские страсти.

– У вас по другому?

– У нас ещё хуже. – махнул рукой подпольщик. – Ресурсов и мозгов ещё меньше, а вот амбиций ого-го-го. К тому же все повально друг друга подозревают в работе на гестапо. В принципе, это хорошо, я сам сильно постарался, чтобы запустить эти подозрения, потому что сначала работа в подполье была организована как торжественное совещание в райкоме или горкоме на дату октябрьской революции, а вокруг советская власть. Бараны не пуганные. Мне в этом плане «повезло», попал в плен, неделю там отдыхал на «регулярном горячем питании» и «гуманных условиях содержания» пока добрая женщина не выкупила меня за брошку и кулон у фрицев. Очень многое успел понять про культурную немецкую нацию фашистского толка, пока эту неделю сражался с комсомольцами за бадью с очистками, которыми добрые немцы нас кормили от своей щедрой души.

Не жгите взглядом во мне дырки, товарищ комиссар, голод, плен и издевательства охраны многих наших товарищей сломали и показали с нехорошей стороны. И я даже не могу их сильно осуждать, потому как сам очень был близок к тому чтобы сломаться.

Пылаев грустно вздохнул:

– Что делать, не у всех хватает стойкости сражаться за родину до конца.

– Вы комиссар или нет? – сильно удивился Жан. – Вы ведь должны сейчас с пеной у рта кричать, что таким подонкам место только у стенки.

– Не нужно выделываться, товарищ подпольщик, – удивительно хладнокровно ответил комиссар. – Да, согласен, среди моих коллег хватает дуболомов, только я то не такой. Я уже не один месяц воюю в партизанском отряде, ем вместе с бойцами из одного котелка, кушаю такую же пайку, как и остальные, разве что иногда балуют кофе и шоколадом. Я прекрасно знаю, что бойцы боятся боли и смерти, я сам их боюсь, все-таки из плоти и крови, не железный. Кто-то умеет преодолевать этот страх, у кого-то бывают моменты когда страх побеждает. Зачем гнать такого партизана в бой? Чтобы он подвёл в бою своих товарищей? Надо дать ему недельку-другую отдохнуть на рыбалке, на грибах, на хозяйственных работах. Придет в себя, разберётся со страхом, и можно снова в бой. Мы ведь не регулярная армия, можем позволить давать партизанам отдых.

– Звучит разумно, – согласился Жан. – Я тоже стараюсь подбирать исполнителей на разные задачи в соответствии с их характером. Если человек слишком осторожный и даже трусливый, то какой смысл ему поручать работу связанную со слишком большим риском? Пусть котелки крестьянам паяет и продукты у них для перепродажи покупает. Нашим боевым группам ведь тоже надо кушать. Если помогает этот осторожный товарищ их снабжать, уже молодец.

– Кстати, к вопросу о боевых группах, – вспомнил я. – Вы и ваши товарищи довольно активно передвигаетесь по Белоруссии, в том числе заезжаете на дальние деревни и хутора. Может быть видели там окруженцев, которые прячутся от немцев?

– Видел я таких граждан, которые скрываются и от немцев, и от партизан. – сказал Жан скептически. – Если вы надеетесь мобилизовать этих персонажей на праведный бой с врагами, то сильно сомневаюсь, что получится. Разговаривал я с несколькими такими вояками очень аккуратно относительно их планов на ближайшее будущее. Не хотят они воевать в основной своей массе категорически, хотят пересидеть, переждать. Посмотреть что будет. Мол, мы уже повоевали, нам не понравилось. Как человек, тоже повоевавший и попавший в плен, не могу их сильно осуждать и обвинять. Извините, товарищ комиссар, за откровенную антисоветчину, но плохо, совсем неправильно мы начали эту войну. Другое дело куда теперь деваться, враг же прёт в глубь страны, сдаваться неправильно. Надо биться за женщин, стариков, за детей, за землю родную. Как-то так. В общем надо очень сильно убеждать и уговаривать этих граждан, чтобы они снова стали нашими товарищами по оружию. Или хотя бы пользу приносили даже если сами воевать пока опасаются. Чтобы если за советскую власть не хотят сражаться, то хотя бы в полицаи не пошли служить ради пайки хлеба. Или если всё-таки пошли служить, то чтобы с партизанами и подпольщиками сотрудничали.

Задача ясна, товарищ майор, будем с ними работать. Очень аккуратно, осторожно, деликатно, чтобы не провалиться, не засветиться перед гестапо. На самом деле, должен признаться мы уже понемногу налаживаем контакты с окруженцами, просто пока никто вербовать их в ваши отряды задачу не ставил. Сейчас вы поставили – будем работать, искать людей кто готов продолжить борьбу.

Встретились мы как и в прошлые разы в пустой избе эвакуировавшегося ответственного товарища.

Изба пустая, а самовар горячий, на столе большой каравай свежего хлеба, большой шмат сала, круг кровяной невероятно вкусно пахнущей колбасы. Мы втроём все это богатство слопали до крошки и даже пальцы не постеснялись облизать до чего было вкусно.

Выйдя из избы мы наткнулись на бородатого сухого старичка -соседа, явно ожидавшего нас, и поблагодарили за угощение.

Тот слегка наклонился, хлопнул себя по новым солдатским сапогам на ногах и сказал с улыбкой:

– Это мы вас, товарищ командир, должны благодарить за хорошее отношение и понимание наших крестьянских нужд.

– Ну так мы вам, а вы нам, иначе как? – искренне удивился я.

Крестьянин не весело усмехнулся:

– Это у вас голова на плечах, товарищ командир, чтобы думать. А у некоторых только чтобы кушать и орать. Советская власть она хоть и народная и добра желает, но там наверху в основном интелехенты и рабочие. А они слабо понимают что булки не сеют летом, а кур не доят днём. Да что там говорить, в соседнем районе несколько партизанских отрядов устроили тамошним крестьянам жёсткую продразвёрстку, как в двадцатых годах.

Я хлопнул себя ладонью по лицу и снова повторил бессмертный дипломатический оборот русского министра иностранных дел, потом творчески его развил и углубил. Крестьянин с минуту меня слушал и восхищённо внимал вместе с подпольщиком Жаном. В выражениях я не стеснялся.

Комиссар смотрел не одобрительно. Он считал что ругань наносит ущерб командирскому авторитету.

– И чем дело закончилось? – спросил я, устав ругаться.