Текст книги "41ый год. 3 часть (СИ)"

Автор книги: Виталий Егоренков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

25 сентября 1941 года 14.55

Подходящее место для засады нашлось в десяти в километрах от моста, так чтобы и лес находился рядышком с железкой и помощь фрицам не подоспела до того как мы соберём трофеи и не свалим подальше от егерей.

Пока саперы, переругиваясь, устанавливали заряды на рельсах, мы обустраивали позиции на кромке леса, таскали валежник и камни, а народу, который пытался бухтеть и увильнуть от работ, я выедал мозг маленькой ложечкой, рассказывая, что существуют два вида бойцов, в частности, партизан: трудолюбивые и живые, и ленивые и мёртвые.

Потому что на войне очень хорошо работает математика, теория вероятности: чем лучше ты спрятался и закопался тем больше шансов, что в тебя ничего летального не прилетит.

А случайные осколки в руке или спине от взорвавшегося неподалёку снаряда это медсанбат, тепло, усиленное горячее питание и добрые грудастые медсестрички, а если повезёт, то даже отпуск домой.

К моменту подрыва немецкого эшелона мы неплохо обустроили свою позицию, и это очень сильно нам помогло, когда из покосившихся после аварии вагонов начали активно выпрыгивать большие толпы немцев. Хорошо вооружённых и готовых к бою.

Позже выяснилось что мы подорвали эшелон перевозивший несколько рот пехоты на восточный фронт. Эти солдаты успели повоевать во Франции и оставались там контролировать территорию, а сейчас их военное счастье им изменило: вместо тёплой Франции с винами, сырами и француженками их перебросили на фронт для восполнения потерь группы армий Центр.

Русские хоть и воевали удивительно неумело (похоже их вождь Сталин репрессировал лучших командиров), но они дрались отчаянно, поэтому немецкие войска имели гораздо больше убитых и раненых, чем во всех остальных своих компаниях вместе взятых.

Вместо того чтобы признать военный гений германской нации и склониться перед ним, как остальные европейцы, эти варвары дрались в самых безнадёжных условиях.

Перед въездом в Белоруссию командиры объявили приказ о полной боевой готовности. Места тут не спокойные партизанские, поэтому риск нападения был максимально высокий.

И когда паровоз подорвали, из вагонов стали выпрыгивать готовые к бою немецкие солдаты, с оружием в руках, быстро разворачивали пулеметы и миномёты в сторону леса. Наше преимущество в позиции стало быстро нивелироваться их численностью.

– Что будем делать, товарищ майор? – спросил меня Вахромеев, перезаряжая трофейную винтовку Маузер.

Вопрос был действительно интересный. Благодаря удобной неплохо организованной позиции мы могли разменять свои сорок бойцов на сто пятьдесят– двести немецких хороших опытных солдат.

И это будет достаточно хорошей помощью фронту, так как конкретно эти фрицы образца 41ого года, каждый стоит в боевом плане как три-четыре наших бойца, имевших куда меньший опыт и выучку. Да и с командным составом нам сильно не повезло.

Однако диверсанты Вахромеева на данный момент одни из самых лучших бойцов в тылу врага. Менять их даже на четверых опытных немецких солдат за одного нашего очень невыгодно.

– Сам как думаешь? – я короткими очередями из ППД расстреливал минометчиков.

Если эти камрады пристреляются по нам, то мы слишком быстро закончимся.

В кого-то я смог попасть, а кого-то просто заставил спрятаться и не отсвечивать

– Надо отходить, – сказал Вахромеев сквозь зубы, – живыми мы больше пользы принесём.

Очень ему не нравилась мысль оставлять в живых недобитых фрицев. Только вот этих конкретных фрицев оставалось настолько много, что они легко были способны добить всех нас.

После плена прошло достаточно времени, и Вахромеев уже немного утолил жажду мести. Сейчас у него основным мотивом и целью жизни стали не столько нанесение максимально урона врагу, любой ценой, сколько причинение ущерба немцам недорогой ценой, сохраняя жизни и ресурсы своего отряда.

– Согласен, отходим. Пулемётчик с помощником остаются нас прикрывать. Вася, помоги им отойти. – попросил я нашего снайпера.

Мы потихоньку, продолжая отстреливаться, начали отступать в глубь леса. Пулемётчик Татаринов не жалел патронов, заставляя противника вжиматься в землю. Пулемёт мг 34 безжалостно косил немецких солдат. Вряд ли рабочие, которые его собирали, могли предполагать, что он будет крайне эффективно убивать их соплеменников.

Мы отошли в лес, спустя пять минут к нам присоединились Татаринов и Вася Алексеев, помогавший тащить патронный бак. Оказалось, что помощник Татаринова красноармеец Федоров приказал долго жить. Ему не повезло поймать правым глазом немецкую пулю.

К сожалению возвращаться за ним для организации достойных похорон было слишком опасно, а остальных своих раненых и убитых мы смогли унести.

Погибших предать земле, раненых нести пока живы.

Вася передал патронный другому бойцу и по моей команде снова исчез в лесу.

Перед ним стояла задача прикрывать наше отступление на тот случай если командир атакованных нами немцев решит нас преследовать. Маловероятно, конечно, но вдруг, следовало подстраховаться.

В этот раз всё обошлось, немцы испугались гнаться за нами по глухим лесам.

Мы прошли несколько километров, остановились передохнуть возле ручейка. Нужно было перекусить, пополнить запасы воды, похоронить погибших и решить что делать дальше.

Сейчас немцы наверняка вызвали по рации ремонтную бригаду из ближайшего населённого пункта для восстановление путей. Они поедут на дрезине, и если мы перехватим их, то задержим взорванный эшелон, а также другие следующие за ним составы, ещё на сутки-другие.

Заодно будет неплохо железку подорвать ещё в нескольких местах или разобрать для экономии взрывчатки.

Я предложил такой план дальнейших действий. Никаких принципиальных нареканий он не вызвал.

К сожалению, в предыдущем бою у нас образовалась трое тяжело раненых бойцов, что очень сильно сказалось на нашей мобильности.

Бросать их было неправильно, а таскать с собой очень тяжело.

– Вахромеев, ты не знаешь случайно насколько вокруг нас лояльные к советской власти села? -спросил я командира диверсантов. – А то мы своих раненых, бегая по лесу, превратим в погибших или сами из-за них попадёмся егерям.

– Да хрен их знает, товарищ командир, – пожал плечами Вахромеев. – Мы так то всегда стараемся не светиться, но несколько раз мои разведчики заходили в различные деревеньки. Где хлеба добыть, где информацией разжиться. – Он достал и развернул карту. – Здесь и здесь нас встретили крайне хмуро, говорили сквозь зубы, плевались вслед, меняться были категорически не настроены, тут наоборот зазывали в гости излишне радостно…

Я удивлённо вскинулся. Мол, не понял.

– Это на уровне ощущений, товарищ командир. Смотрите, война вокруг, а там, как будто и нет никаких боевых действий, и немцы не прут к в Москве и Ленинграду. Улыбаются будто мы богатые родственники с подарками. Подозрительно крайне. Мы туда категорически не заходим.

А вот сюда можно наших попробовать пристроить. Здесь нормально разговаривали деревенские, побаивались фрицев, но общались вполне приветливо.

Эта деревенька находится на отшибе, далеко от основных дорог, немцы туда почти не заезжают, она маленькая и нет им смысла. Местные жители могут принять наших товарищей на постой.

Только вот им кормить наших раненых будет нечем. Немцы организовали реквизицию продовольствия. Самим крестьянам оставили продуктов аккурат столько чтобы не померли с голоду.

– Ндаа, задача, – недовольно хмыкнул я. С собой у нас запас продовольствия, разумеется, был минимальный. Мы ведь все-таки в боевом походе, а не в пешем туризме.

Оставлять свой запас раненым – значит самим голодными бегать по лесам-болотам. Это снижение боеспособности.

А раненых оставлять голодными или на иждивение крестьян тоже неправильно.

В общем куда ни кинь, всюду клин.

– Ладно, дотопаем до деревни, будем договариваться с местными. Или может быть есть по пути где достать

продовольствие?

Вахромеев наклонился над картой, озадаченно почёсывая затылок:

– Есть неподалёку пару складов, только там охрана серьезнее чем у моста: несколько рот солдат, броневики, пулемёты, миномёты, подходы заминированы, закрыты колючей проволокой.

Мы их смотрели на прошлой неделе внимательно, с целью разрешения продовольственного кризиса.

Вряд ли мы сможем захватить эти склады нашими силами, скорее наоборот поляжем все как один.

Туда нужно организовывать объединённый рейд нескольких партизанских отрядов.

Я выругался.

– Может быть удастся за постой рассчитаться униформой или рейхсмарками? – продолжил рассуждать Вахромеев. Мы взяли немного у казначея на всякий случай.

– И он вам просто так отдал деньги? – искренне удивился я. – На него это не похоже.

– Конечно нет. – рассмеялся командир диверсантов, – Сначала он долго рассказывал, что нам, босякам, деньги нельзя доверять, все равно мы их потеряем или потратим на самогон и баб.

Но мы его взяли за ноги и немного потрясли, и деньги на оперативные расходы таки сразу нашлись.

– Вы его что ограбили? – нахмурился я.

– Как можно, товарищ командир? Мы ему расписку написали, что взяли деньги под отчёт.– улыбнулся сержант. – А то что фингал под глаз поставили, это он сам виноват, нечего было обзываться.

Я засмеялся в ответ. Наш кассир был удивительно душной личностью. Мне самому несколько раз хотелось его лично поставить к стенке, ну или хотя бы начистить морду. В отряде народ хотел устроить ему тёмную и намять бока. Видимо диверсанты Вахромеева, парни резкие и горячие, не избежали искушения.

По размышлении мы решили не делать большой замысловатый крюк с ранеными до надёжной деревни, а временно разделиться. Отправили раненых с десятком бойцов для сопровождения и деньгами, а сами уменьшившимся отрядом двинулись вдоль железной дороги.

Обустройство раненых вещь, конечно, архиважная, но про нашу основную задачу тоже забывать не следовало.

Мы нашли новое местечко для засады и стали ждать ремонтную бригаду.

Спустя час когда немного обустроили позицию на случай перестрелки, с востока показалась дрезина с рельсами, и несколькими железнодорожниками, затем ещё одна с десятком немцев и пулемётом.

Судя по всему немецкое командование всерьёз озаботилось охраной путейцев.

Видимо не только нам пришло распоряжение Ставки выбивать профессионалов, способных быстро чинить взорванные железнодорожные пути, пошедших на службу к фрицам.

– Вася, на тебе пулемётчик, – скомандовал я, когда дрезины поравнялись с нашей позицией. – Огонь.

Немецкие охранники даже «мама» крикнуть не успели, так как стреляли в них мы из двух десятков стволов.

Тела, пронзеннными пулями, попадали на железнодорожную насыпь на рельсы, оставшиеся в живых путейцы на первой дрезине подняли руки вверх.

Пара наших, Первушин и Мышкин, быстро подбежали к немцам и прикончили тех кто остался в живых.

– Немцы всё, товарищ командир. – крикнул Мышкин.

Большая часть отряда вышла к дрезинам, в лесу остались нас прикрывать Вася и пулемётчик.

Бойцы побежали смотреть трофеи, а мы с Вахромеевым подошли к железнодорожникам.

Их было четверо, обычные работяги, одетые в грязную заляпанную маслом спецовку.

Они смотрели на нас испуганно, не ожидая ничего хорошего.

– Может быть отпустите нас товарищ командир? – спросил один из них, усатый, среднего возраста, сероглазый.

– Отпустим и вы снова на фрицев начнёте работать? – спросил я вполне дружелюбно. – Помогать рейху захватывать нашу страну?

– А куда деваться? Жрать что-то надо, красная армия, которая всех сильней, быстро драпает к Москве, бросая оружие и технику. Не будешь работать – значит коммунист или комиссар, вот тебе расстрел или лагерь. Жене и детям кранты. – усатый рассерженно махнул рукой.

– Не надо нас жалобить, – хмуро сказал Вахрамеев. – Пока ты на немецкой пайке пузо растишь, наши товарищи там под Москвой погибают каждый день тысячами чтобы остановить фрицев.

Ты лучше сбегай туда к ним, расскажи про свою тяжёлую долю, может быть они тебя пожалеют. хотя вряд ли. Мужики сейчас родину защищают, а ты её продал за пайку, сука кулацкая.

Усатый стыдливо опустил голову.

Что он мог на это сказать? Ещё раз повторить, что красная армия и советская власть сверкала пятками, освобождая эту территорию для фрицев?

За это можно и пулю получить.

– Я хотел пойти в армию, когда война началась, мы все вместе хотели, пошли в военкомат, только там нам сказали, что железнодорожники имеют бронь. Нужно работать на дороге, вот мы и остались работать… на дороге,,, б… – усатый сердито выругался.

Судя по всему он действительно искренне сожалел о том, что пришлось работать на немцев.

Да и другие железнодорожники, кажется, не испытывали восторга от службы врагу.

– В общем так, мужики, у вас есть два пути, первый: мы расстреливаем вас здесь как врагов советского народа… хотя какой там расстрел, нам патроны беречь нужно, придётся повесить вас вон на тех берёзках. – я ткнул в сторону леса и замолчал.

Этот вариант железнодорожникам, разумеется, не понравился.

Усатый быстро спросил с надеждой в голосе:

– А второй вариант, командир?

– Второй посложнее: идти в партизаны. – я усмехнулся.

Железнодорожники с мрачным видом пошептались, и усатый сказал понуро:

– Если уйдем в лес, то фрицы расстреляют семью.

– Значит нужно уходить с семьями, – пожал плечами я.

– Вы нас отпустите под обещание уйти в лес? – удивился усатый.

М0не в голову пришла идея.

– Не совсем и не сразу, – усмехнулся я, – сначала вы денек-два на благо Советского Союза поработаете.

– Как? – настороженно спросил усатый. – Немцев убивать?

– Тебя как звать-величать, товарищ железнодорожник?

– Петр Михалыч я, – ответил тот всё также напряжённо.

– Вы со своими ребятами, Петр Михайлович, поработаете по основной специальности: поможете нам рельсы и шпалы разбирать. Раз уж вы умеете чинить железные дороги, значит должны уметь их и ломать.

Ваша задача прежде чем мы вас отпустим за семьями разобрать железную дорогу в тридцати местах. Пока вы разбираете, мы будем относить и притапливать рельсы и шпалы в ближайших болотах.

Про тридцать раз это я загнул, до конца следующего дня мы окончательно задолбались на десятой разборке: всё-таки тащить тяжёлую рельсу или шпалу по лесу на сотни метров даже восьмером довольно непростая задача.

Зато на восстановление каждого разбора даже опытная бригада ремонтников потратит минимум несколько часов.

Потому что ломать не строить, ломать легко и даже дурак справится, а починить, восстановить дело не простое. Нужны соответствующие навыки.

Мы отпустили железнодорожников домой, договорившись, что они придут с семьями на условленное место через неделю. Если не явятся, то от партизанской пули их не спасёт и сам Господь бог.

– Зачем нам эти… пассажиры? – спросил меня недовольно Вахромеев. – Если бы они хотели в партизаны с фрицами, то давно рванули бы в лес… вы сами неоднократно говорили, что даже к окруженцам, которые засели на дальних хуторах имеются большие вопросы по их надёжности. А эти личности и вовсе пошли работать на врага. Согласен по принуждению, детей, жен кормить надо, но… нестойкие эти товарищи, да и товарищи ли они нам вообще?

Да и их близкие в лесу могут стать для нас проблемой и обузой.

– Ты тысячу раз прав, Вахромеев, только есть один нюанс: наша основная задача как партизан это рвать немецкие коммуникации, не давать немцам нормально снабжать свои войска там на восточном фронте. Всё остальное, листовки, убийства тыловых крыс, никак на обстановку в целом не влияет.

А вот неполученные вовремя составы с горючим или снарядами могут существенно замедлить наступление фрицев, дать нашим товарищам дополнительно несколько часов чтобы подготовиться к бою. А несколько часов, если командир умный и бойцы не ленивые дебилы, это окопы полного профиля, это правильно построенные позиции, где шансы у наших товарищей выжить вырастают в разы.

Но чтобы повреждать железнодорожные пути нам нужна взрывчатка, которая в лесу не растёт. Что-то присылает Москва, что-то сапёры выплавляют из неразорвавшихся бомб, но в любом случае она у нас в сильном дефиците.

А опытный железнодорожник, сам видел, десять метров пути за час разберет. При чём так что потом десяток ремонтников полдня ковыряться будут чтобы поправить.

Раскидаем этих путейцев по паре на каждую диверсионную группу и будут они без всякой взрывчатки на пару дней парализовывать железную дорогу.

Вахромеев скептически пожал плечами, но спорить не стал. Потому что получится что-то дельное из моей затеи или нет, покажет только время.

По пути на базу мы завернули в деревеньку, куда определили своих раненых.

Было необходимо проведать их, убедиться, что местные не сдадут фрицам, а заодно забрать с собой сопровождающих, которых мы выделили для доставки бойцов, получивших ранения.

Наших раненых разместили у двух женщин, мужья которых служили в красной армии.

Двоим повезло, они пошли на поправку, а вот третий, к сожалению, приказал долго жить, и уже был похоронен на сельском кладбище.

Нам предстояло решить тащить их с собой или оставить ещё на несколько недель на побывку крестьянам.

Красноармеец Буров даже вставал до ветру с помощью товарищей, а вот Петрухин был в забытьи и стонал почти не переставая.

Санитар отряда Бочкин не уверенно пожимал плечами:

– Петрухина надо оставить, дорогу до базы он не переживёт, а здесь может быть и сможет поправиться. Буров скорее всего выдюжит, как повезёт, но сильно будет сдерживать нашу скорость.

– Значит обоих на месяц здесь оставим. – решил я. – Где тут местный председатель или бригадир… или староста?

Самым авторитетным сельским жителем был бригадир Алексей Петрович, седоволосый, но ещё крепкий старичок с хитрыми глазами и довольно ухоженной бородкой.

– Нам бы оставить у вас раненых товарищей, Алексей Петрович, где-нибудь на месяц. чтобы они подлечились, а мы потом вернёмся и заберём их. Сможете спрятать так чтобы никто немцам не настучал?

Бригадир задумчивл погладил свою бороду:

– Так-то люди у нас все хорошие проверенные, товарищ командир, деревня маленькая, все на виду, уродов и доносчиков у нас нет, но с питанием не очень хорошо. Фрицы, гады, выгребли все излишки, если будем кормить ваших товарищей, то сами можем зимой ноги протянуть. Но если, конечно, надо, то можем пояса потуже затянуть…мы ж советские люди…

Я протянул ему толстую пачку рейхсмарок:

– Мы готовы возместить ваши затраты.

Он от удивления выпучил в глаза, машинально пересчитал деньги и сказал с волнением:

– Тут даже больше чем нужно, товарищ командир, поэтому мы закупим на эти деньги продуктов долгого хранения и то что останется пришлём вместе с вашими бойцами или сделаем для вас запас. Зимой вам в лесу пригодятся продукты. У нас на Белоруссии не все хорошо приняли советскую власть, но в нашей деревне все за власть трудящихся и рабочих. Поэтому будем стараться помогать вашей партизанской деятельности как можем.

Я внимательно смотрел на бригадира: вроде бы действительно говорит искренне и не врёт.

– Спасибо, – я поблагодарил его, -мы очень надеемся что вы поможете нам вылечить наших товарищей.

Мы пожали друг другу руки и распрощались.

До партизанской базы мы шли около двух суток почти без остановок, обходя немецких егерей, а в двух случаях вступили в бой, уничтожив немецкие дозоры.

Вернее, это Вася Алексеев, шедший впереди, заранее приметил расположение небольших групп егерей и прикончил их с безопасного расстояния.

Когда нужно, он умел стрелять не только метко, но ещё и очень быстро.

А когда наконец добрались до базы меня первым встретил Поликарпенко с очень хитрым выражением лица:

– Товарищ командир, хорошо что вы вернулись живым и здоровым. Тут вас невеста дожидается.

Глава 10

27 сентября 41 года 12.55

Воображение мне почему-то живо нарисовало киношную подругу красноармейца Сухова из «Белого солнца пустыни», любезную Катерину Матвеевну. Такие статные в теле женщины были ценимы тысячелетиями, и мода на них в 40х годах двадцатого века ещё не прошла. Это к концу столетия мужчин научат любить пропорции 90−60–90, а сейчас такие худощавые и тонкие никому не нужны. Такая девушка ни на коромысле полные ведра с ручья до дому не донесёт, ни тесто скалкой не замесит, ни коня на скаку не остановит, ни полдюжины детей не родит. Только ногти сможет красить, да цену своему телу на аукционе мужского тщеславия устанавливать.

Должна же быть у Пухова какая-то зазнобушка, не монахом же он жил, вот и добралась она как-то до своего сердечного друга.

Я скривился, ведь придётся как-то с ней общаться, объяснять возникшую холодность, нежелание продолжать отношения, но оказалось, что это не подруга Пухова, а уже моя знакомая, молодая стройная как былинка девушка Олеся, которой я легкомысленно пообещал встречу и свидание после войны.

Наш разговор слышали её соседки, и кто-то от доброты душевной растрепал по всей деревне, что Олеся невеста известного партизанского командира. Через какое-то время эта информация дошла до местных полицаев, а потом и до их немецких хозяев.

Немцы решили её арестовать как заложницу для шантажа предполагаемого жениха, только вот отец её одноклассника, служивший в полиции, но не растерявший остатки порядочности, вовремя предупредил об опасности. Олеся вместе с мамой убежали из дома, отправилась к своему жениху, партизанскому командиру Пухову. Вот такая вот местная белорусская Санта-Барбара. Как они добрались до нашего леса, как обошли минные поля это отдельная история.

И что мне со всем этим прикажете делать?

Судя по ярко горящим глазам Олеси, она действительно сильно запала на товарища Пухова.

Я уточнил, что её вместе с мамой приписали в хозяйство Розы Марковны и пока отправили их на обязательные для всех в нашем партизанском отряде работы.

Мне следовало хорошенько подумать, что делать с влюблённой девушкой. Так чтобы с одной стороны не обидеть, с другой не дать ложной надежды. Я неоднократно ловил себя на мысли, что мне очень приятно думать об этой девушке, вспоминать её, ловить на себе влюблённый заинтересованный взгляд больших красивых серых глаз.

Я некоторое время размышлял: кто запал на эту девушку? Я сам или это Пухов внутри меня? И каждый раз приходил к выводу, что девушка нравится именно мне, потому что такой типаж стройной былинки сейчас совсем не популярен. Старшина Пухов судя по всему любил гораздо более фигуристых барышень.

В общем сложилась не очень здоровая ситуация. Мне бы о войне думать, а я тут о девушке мечтаю.

Мои душевные метания заметил комиссар Пылаев.

– Товарищ командир, – сказал он не пряча улыбку. – Давайте я вас поженю с этой девушкой. Видно же что вы ей нравитесь, да и она вам в душу запала. Вместо того чтобы ходить мучаться, будет у вас на утро слегка невыспавшаяся голова, но зато отличное настроение.

Я сначала покраснел, потом побледнел:

– Я подумаю.

– Объяснитесь с девушкой, товарищ командир, – посоветовал комиссар. – Зачем вам друг друга мучить?

– Сейчас война, Пылаев, какая там любовь? Она слишком молодая, а я… завтра меня могут убить. – сердито проворчал я.

– Вот как раз потому что сегодня война, а завтра могут убить не только вас, но и эту девушку. – сказал Пылаев серьёзно. – Нужно жить здесь и сейчас пока есть такая возможность.

– Спасибо, комиссар, я подумаю. – поблагодарил я.

Но бегать от девушки в самом деле плохая идея, нужно будет объясниться. Хотя было невероятно страшно смотреть в её серые глаза. Смерти и боли я разучился бояться, а вот этой юной девушки боялся почему-то как огня.

– Я не понимаю ваших сомнений, разумный, – неожиданно проснулся Голос.– вам, людям, очень важен секс для хорошего настроения и самочувствия. У вас такая природа. Вы с девушкой нравитесь друг другу, комиссар готов санкционировать ваши отношения, в чём проблема?

– Я ведь собирался через полгода или год сваливать из этого мира обратно. Если женюсь, то будет безответственно бросать здесь свою жену. – объяснил я. – все-таки этот мир для меня чужой, там меня ждут родные, друзья.

– На самом деле вы зря так беспокоитесь за возвращение в свой мир, разумный, вы можете спокойно продолжать экономить энергию на воскрешениях и на вопросах, жить в этом мире до момента пока вам не надоест. Хоть до 100 лет, если вашей избраннице посчастливиться пережить войну и дожить до преклонного возраста.

А потом сможете вернуться в момент когда вы шли пить пиво с друзьями. Никто не заставит вас через полгода или год покидать этот мир, бросая молодую жену. Опять же, считая что брак слишком сильно вас привяжет к этому миру, вы ошибаетесь. Здесь так же, как и у вас, присутствуют разводы, опять таки шансов дожить до конца войны у окружающих вас партизан и гражданских достаточно минимальные.

В эталонной истории партизаны образца 41ого года были почти полностью уничтожены немцами. Вряд ли вашим соратникам повезёт сильно больше. – Странно, что ты меня так агитируешь за моё семейное счастье, – недоверчиво хмыкнул я.

– Информация лишней не бывает, – спокойно ответил Помощник Архитекторов реальности. – Ваш брак поможет мне лучше понять вас, людей. Хочется побольше выжать даже из успешного эксперимента, раз уж энергии осталось ещё много.

Я решил объясниться с Олесей.

Отозвал в сторонку, чтобы никто не подслушивал и, смущаясь и краснея, рассказал про свои терзания и сомнения:

– Ты мне очень нравишься, Олеся, думаю, нет уверен, что я тебя люблю, но война вокруг, каждый день я или ты можем погибнуть…

Девушка вспыхнула от радости:

– Я тебя тоже люблю мой милый, мой хороший. Я понимаю, что сейчас война и не время для любви и счастья, и ты должен воевать. Но лучше день или час любить, быть счастливыми и погибнуть, чем всю жизнь в сотню лет прожить без тебя, без права любви.

После таких слов оставалось её только обнять, поцеловать и идти ловить комиссара чтобы пожениться.

Это в 21ом веке моё поколение страдает ерундой и живёт главным образом завтрашним днём в ожидании чуда. Будет пятница, тогда и загуляем, будет отпуск, тогда и заживём, будут новогодние праздники, тогда и оторвёмся. Заработаем денег, встанем на ноги, тогда и начнём жениться и размножаться. И не замечают мои сверстники как быстро летит время, и не думают как будут горевать потом к старости, что так и не удалось пожить в настоящем.

Сейчас народ жил исключительно здесь и сейчас, потому что завтра никому не было гарантировано. Даже до войны, а сейчас особенно.

Свадьбу мы сыграли скромную, но с партизанским размахом.

У Прибытько оказалось заначено ещё немного хорошего французского коньяка, а наш завхоз Поликарпенко вытащил запасенную колбасу, полученную от подпольщиков, и вкусную тушёнку из немецкого офицерского пайка.

Завхоз радостно напоминал моему заместителю как не дал сожрать вкусное угощение, и вот теперь оно сгодилось.

– Молодец, Поликарпенко, – громко похвалил его я.

Тот расцвёл от удовольствия словно майская роза.

Отмечали не только нашу с Олесей свадьбу, но ещё целых три сверху. Три молодых симпатичных евреечки, из спасённых от рук карателей, обжились на нашей базе, нашли себе избранников среди партизан и решили тоже воспользоваться оказией и узаконить свои отношения.

Основной проблемой было обеспечить всем молодым по отдельной землянке, хотя бы на время. Прибытько поселил все четыре новых пары, в том числе мою, на новую еще не совсем готовую базу. Там даже баня оказалась, где я выпарил с себя перед брачной ночью многомесячный пот и грязь войны.

Олеся где-то раздобыла чистую почти новую простыню, и даже потом по традиции вывесила её на дерево возле землянки. Только вот смотреть и убеждаться, что она сохранила себя для мужа, было особо некому.

На три дня я позволил себе отдых, целиком окунувшись в бездонные любящие глаза и объятия молодой жены и перекинув все текущие дела на комиссара и прибытько, а потом снова погрузился в работу.

Москва, обеспокоенная обстановкой под Ленинградом, попросила нас устроить несколько диверсий на путях снабжения группы армий Север, чтобы хоть так притормозить наступление фон Лееба.

Для большинства из нас это был путь в один конец. Если раньше нам удавалось устраивать устравить ловкие дерзкие налёты почти всегда безнаказанно, то только потому что тыловые части, военная полиция, егеря, охранные войска не успели как следует воцариться и укрепиться на захваченных территориях.

Однако сейчас здесь воцарился немецкий орднунг, и наши операции стали многократно опаснее.

Совет партизанских командиров стал готовить общий рейд, заодно запустили дезинформацию, что мы идём в тыл к наступающим на Киев немецким войскам, чтобы ударить по их штабам согласно заветам великого кормчего.

Бредовая идея, но ничем не хуже чем удар по коммуникациям группы армий север. Такая же безумно опасная и самоубийственная.

Совещание партизанских командиров прошло довольно тяжело в непрекращающихся спорах и ругани.

Большинство командиров было против рейда в ближайшее время, считая его слишком рискованным и плохо подготовленным. Из-за блокады партизаны испытывали острую нужду в продовольствии, оружии, боеприпасах и во взрывчатке. Идти в таком состоянии в долгий рейд – верный способ положить опытных бойцов без особых результатов.

Однако, представитель Ставки капитан Ветрук настаивал на необходимости рейда, взывая к нашей совести, к чувству товарищества, напоминал про то что десятки тысяч красноармейцев погибают на поле боя, пока мы тут пузо на трофейной тушёнке наращиваем.

– Товарищ капитан, – попросил я, морщась, – давайте без подобных намёков. Вы тут тоже не каждый день прямо с утра подвиги совершаете.

Вы передали нам приказ Ставки нарушить коммуникации группы армий Север. Наши товарищи справедливо замечают, что для исполнения этой задачи нам нужны ресурсы: взрывчатка, патроны, продовольствие. Мы в любом случае постараемся выполнить приказ командования, или умрем, но прошу настоятельно попросить Ставку прислать нам всё что для этого требуется. Вряд ли Москву устроит наша глупая бесполезная гибель в Прибалтике.

Ветрук недовольно поморщился и пообещал выбить из командования максимум продовольствия и боеприпасов.

Он постоянно жил среди нас, перемещаясь из отряда в отряд, чтобы отслеживать своими глазами обстановку, и был в курсе что я не перегибаю палку.

Наши первоначальные запасы, сделанные в период хаоса в тылу у немцев стремительно заканчивались, как впрочем и хаос у фрицев.

Мы очень часто несли потери как в живой силе, так и в материальном плане. Во многих отрядах уже едва ли не три четверти от общей численности было сугубо гражданского населения, убежавшего по разным причинам от гитлеровцев и задействованного на хозяйственных работах, и только четверть бойцов.

Ситуация была бы гораздо хуже если бы фрицы периодически не гнали наших пленных на минные поля в партизанских лесах. Та часть из них, которой везло прорываться через лежащую на земле смерть, являлась едва ли не единственным нашим пополнением живой силы.