Текст книги "41ый год. 3 часть (СИ)"

Автор книги: Виталий Егоренков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 25

7 октября 1941 года 20.20

Голос в рамках изменения концепции нашего сотрудничества рассказал, что информация, которую он предоставляет по моему запросу, имеет разный «вес» и соответственно несет разные затраты энергии. Одно дело предоставить сведения о ближайшем эшелоне с боеприпасами, или засевшем в засаде неподалёку отряде немецких егерей, другое дело стратегическая информация про положение дел на фронте, где требуется сканировать расположение и движение миллионов солдат и десятков тысяч единиц техники.

Хоть ограничения эксперимента на сто запросов перестали быть актуальными, но с другой стороны, и бесконечный запас энергии, доступный Архитекторам реальности тоже исчез. Остался лишь тот объём, который уже был выделен Голосу. И он не был слишком уж великим. Закончится энергия, придёт конец и моим чудесам.

Поэтому из экономии Голос попросил по возможности не задавать больше никаких глобальных запросов, только очень конкретные и максимально лёгкие. Когда проедет немецкий состав с боеприпасами или где стоят немецкие патрули, а не обстановку на фронте под Ленинградом и Москвой.

На ликвидацию «нашего» полицая мы выдвинулись группой в три десятка бойцов.

Чтобы запутать встреченные патрули противника, мы одели своих бойцов частично в трофейную форму егерей, а кого-то обеспечили белыми повязками полицаев. Мол, небольшая мобильная команда болтается в поисках партизанских разведчиков, на трех конных повозках.

Лыхнович располагался довольно далеко от партизанского края, поэтому, видимо, не сильно боялся нашего возмездия. Будь этот гад поближе, мы давно его закопали бы в землю за его зверства.

Лыхнович был урожденным украинским западенцем. Больше москалей и комиссаров он ненавидел только евреев и поляков. Учитывая бурную историю европейских стран, неудивительно, что соседи друг друга активно недолюбливали, явственно помня взаимные грабежи и резни, которые периодически устраивали друг другу.

Пока что бесчинствовать по отношению к белорусам, полякам и русским Лыхновичу его хозяева немцы строго-настрого запретили. Они ещё надеялись привлечь жителей Белоруссии на свою сторону обещаниями разогнать колхозы и вернуть нормальную рыночную экономику. Поэтому старались без необходимости не драконить местное население.

А вот евреи были не в счёт, их фашисты за людей не считали. Заодно по мнению немецкого командования зверства в их сторону пугали другие национальности и помогали держать их в узде.

В городок мы въехали когда уже смеркалось. Немцы пропускали нас без особых проблем, принимая за своих.

Пару патрулей сунулись было проверить наши документы, только вот не нашли к чему придраться., так как мы показывали бумаги, оставшиеся от егерей, неудачно пытавшихся взять нашу партизанскую базу. Документы еще не успели устареть и потерять актуальность.

Особенно любопытным я коротко отрывисто бросал:

– Ищем партизанских связных и подпольщиков. Почему не через гестапо? Пока эти тыловые крысы почешутся, красные выродки до Сибири успеют убежать. Через Индию. Не мешай нам, камрад, ради Бога и фюрера, время дорого. Наш обер-лейтенант уже давно мечтает о звании гауптмана и железном кресте. Вот мы и кружим по этой проклятой местности как собаки в поисках блох.

Въедливый фельдфебель, который с подозрением смотрел на наши бумаги и не сильно арийские рожи спросил недоуменно:

– У тебя какой-то акцент странный, камрад.

– Я фольксдойче, камрад, из Эльзаса, – сказал я с усталым видом. – до сих пор по французски говорю лучше чем по немецки.

И выдал несколько фраз на довольно хорошем французском. Это меня белоэмигрант Беляков научил по моей просьбе на всякий случай. Кроме того, он также неплохо потренировал меня и по немецкому языку. Оказалось, что после революции до того как осесть в Югославии он несколько лет жил в Берлине, где довел свое знание немецкого до совершенства.

В уроках со мной он сразу же выявил мои низкие лингвистические способности и бесполезность выработки мною идеального берлинского акцента. Гораздо перспективнее по его мнению было закрепить именно эльзасское произношение, для чего Беляков заставил меня заучить несколько десятков фраз на французском и несколько народных французских песен. Мол, эльзасские немцы многое переняли от французов.

– Но арийская кровь внутри меня не хуже чем у тебя, камрад. – сказал я настолько сердито, что фельдфебель предпочёл нас отпустить подобру-поздорову. А то сильно было похоже, что ему вот-вот прилетит в ухо от чересчур бодрого егерского унтера, крайне гордящегося своей арийской кровью. Судя по гнусной роже не слабо разбавленной примесью проклятых лягушатников.

Лыхнович, как мне подсказал Голос, уже отдыхал от трудов неправедных в частном доме с неплохой личной охраной. Хоть партизанский край и был далековато, но больно уж плохие и кровавые дела он творил якобы на благо Рейха, поэтому справедливо опасался не только партизан и подпольщиков, но и родных и близких своих жертв. С ним всегда находилось минимум десяток приспешников с оружием.

Лыхнович и его подельники отжали под себя дом бывшего председателя райкома. Красивые кованые ворота, два этажа из хорошего красного кирпича. Не бедствовал народный слуга советов до войны, ох, не бедствовал.

Громкий уверенный стук в дверь не вызвал никаких вопросов и особых подозрений у Лыхновича. Периодически его команду вытаскивали на расстрелы евреев и коммунистов.

Сами немцы предпочитали не участвовать в подобных мероприятиях, считая, что расстрелы крайне негативно влияют на боевой дух солдат. Зачем калечить психику своим бойцам, когда можно использовать местных подонков?

После победного окончания войны наиболее замазавшихся приспешников можно будет публично судить за их преступления и на глазах народа публично казнить, чтобы успокоить местное население тем что справедливость и правосудие восторжествовало. Сплошная выгода немецким хозяевам.

Правда один из подручных Лыхновича пытался было поворчать:

– У вас вон свои полицаи имеются, зачем вы нас дёргаете на ночь глядя? – лень ему было подрываться от накрытого стола с горилкой.

Я ему быстро объяснил ситуацию:

– Вы есть русский шваль, отбросы, недочеловеки. Подонки стрелять мирные жители.

Они есть приличные людьми, немного чуть-чуть недоарийцы. Не повезти чуть с родители. Хороший боец, не палач, они не стрелять в пленных. Они стрелять в вооружённых партизан, храбро воевать, много зарабатывать.

– Я не русский, я украинец, – возразил с гордым видом подручный Лыхновича. Усы, чуб, вылитый казак с картины про составление письма султану.

– Нет разница, славянский слуга немецкий хозяин. – сказал я спокойно. – Будешь пререкаться, мы тебя немного расстреляйт и немного хоронить под забор как бешеный Шарик.

«Казак» налился гневом, но спорить дальше не решился. Больно уж я многозначительно поглаживал свой МП-38.

Сам Лыхнович выглядел как располневший на посте сельский батюшка, добродушный, весёлый и миролюбивый. И не скажешь по нему, что садист, насильник и убийца. Разве что глаза у него были мутные поганые, постоянно бегали.

Лыхнович попытался перед поездкой в лес на расстрел партизан заехать в комендатуру и подтвердить задание на исполнение, но главное прогарантировать вознаграждение за него. Чтобы не работать за бесплатно.

– Надо быстро, бумажка потом. Наш командир договориться с ваш комендант за три бутылка хороший французский коньяк.– торопил я его. – Пока партизанен не отбить свои пленные обратно. Мы и так бегать за ними три неделя. Устать как Бобик.

– А нам что? – опять возник недовольный подручный Лыхновича. – Тоже коньяк? Я бы…

– Вам сосать Шарик, – ответил я и показал на партизана Волкова, который был уже знаком с этой шуткой. – Расскажи этим недоумкам про Шарик и пожар в колхоз.

Волков, посмеиваясь, пересказал полицаям анекдот про Шарика и перспективу.

Те почему-то юмор не оценили. Очень сильно насупились. Зато я ржал как лошадь.

– Ладно, я шутить, все премии вам оформить через ваш комендант и наш отряд тоже премия. – сказал я чтобы их ободрить. И даже помахал толстой пачкой рейхсмарок. – Два десятка партизанен. Сто марок один пиф-паф. Две тысячи прибыль. Патроны наши.

– Неужели у вас не нашлось никого кто бы исполнил пленных партизан? – удивился Лыхнович. – За такие деньжищи?

– Пленных партизан– мужик пиф-паф сами, нет проблема, пленных баба-партизан, девка-партизан, дети– партизан… не нашлось. Наши зольдатен и полицаен бой… цыыы. Не палач.– ответил я, безжалостно коверкая русский. – Молодые девки можно пользовать перед пиф паф, если хотеть, есть красивые, жаль что партизанен и рюсский. Так бы я жениться и увезти домой Бавария молодой грюдастый блондинка. Мама давно хотеть белокурый внуки.

Предатели немедленно оживились, услышав про молодых красивых партизанок, и вполне охотно поехали за нами на двух своих подводах с лошадьми.

Неподалёку от города мы их и прикончили на обочине.

При чем полицаи до самого последнего момента радовались случайному заработку и очень активно обсуждали возможность «пощупать» молодых грудастых партизанок, а также спорили кто будет первый, и как будут делить баб.

Когда их обезоружили и поставили в линию, Лыхнович и «казак» резво упали на колени, вымаливая себе жизнь. Вся псевдо казачья украинская спесь мигом с них слетела. Такие «герои» только против беззащитных могут из себя чего-то строить, а сами умирать не готовы.

– А те евреи, что вы стрелять, у вас пощады не вымаливать? Тьфу ты, привязался баварский акцент вместо рязанского.

Если знаете что-то ценное за что можете купить свою жизнь, то быстро рассказывайте, не молчите. – велел я. – На жалость не давите, с начала войны прошло уже несколько месяцев. Вся жалость в июне-июле у нас закончилась. Очень много друзей и товарищей успели схоронить. Да и слишком много на вас безвинной крови висит. Столько никакой поп не отмолит, никакое партсобрание не простит. Но вдруг действительно что-то знаете…кайтесь, дети божии…

Полицаи начали говорить много, но не по делу, в основном напирали на то что раскаялись, осознали, готовы искупить.

Лыхнович давил на наличие шестерых маленьких детей от разных баб, которых после его смерти некому будет кормить. Разве что полицаи поведали про несколько захоронок с ценностями, отобранными у расстрелянных евреев и утаенных от своих германских хозяев. На прощение не заработали, но купили себе несколько минут жизни и лёгкую смерть.

Этих тварей партизаны, помня их зверства, расстреливали с особым удовольствием. И без малейшего сомнения в том что нужно лишить жизни ближнего своего. Не были эти подонки ближними, да и вообще не были людьми.

По просьбе Ветрука мы положили на грудь Лыхновича на белой бумаге написанный каллиграфическим почерком нашего комиссара подробный перечень его подвигов ( Лыхновича, разумеется, не комиссара), за которые он был приговорён к расстрелу, а так же предостережение остальным вступившим на путь сотрудничества с немцами, что награда обязательно найдёт остальных «героев».

Если, конечно, те не перестанут терроризировать местное население и не займутся своими прямыми обязанностями по поддержанию порядка на территории Белоруссии. Потому что как не горько это признавать, но некоторая часть окруженцев вопреки призыву партии и правительства не пошли в партизаны, а наоборот сбились в банды и занялись грабежами местного населения.

Вот с такими вот «героями» полицаи и должны были воевать, чтобы не получать от нас, партизан, по по щам.

Мы проехались по захоронкам казненных подонков, собирая ценности для нашей партизанской казны. Расстрелянные пытались было продлить свое существование сказками, что никто их клады кроме них не найдёт. Наивные чукотские парни. Благодаря Голосу я иголку мог найти не то что в стогу сена, а в дремучем белорусском лесу.

Благодаря изъятым ценностям и деньгам мы сможем через Жана выкупить ещё какое-то количество наших пленных. Кроме того, несмотря на обещания и посылки с Большой земли перед нами крайне остро стоял вопрос заготовки продуктов длительного хранения на зимний период. В Москве тоже не все жрали сейчас осетрину, поэтому на неё в плане снабжения мы сильно не надеялись.

Как я знал из истории, а Голос подтвердил, многие партизаны 41 года не дожили до весны 42 ого во многом из-за отсутствия продовольствия. Немцы довольно удачно блокировали партизанские отряды в глубине лесов, а зимой партизаны были вынуждены оттуда вылезать чтобы не помереть с голоду и натыкались на засады немецких егерей и полицаев.

А вот за драгоценности и золото можно было выменять у немецких интендантов вполне качественные немецкие консервы и тем более охотно они избавлялись от трофейной советской тушёнки. Потому что благодаря мудрым решениям некоторых высокопоставленных советских руководителей очень большой объем приграничных складов просто ломился от запасов и достался фрицам целыми и готовыми к использованию.

Учет и контроль за трофейными продуктами у немцев был поставлен довольно плохо, что открывало довольно большие возможности для интендантов для обогащения, а для нас дополнительные источники снабжения.

Глава 26

9 октября 1941 года 23.20

Когда мы вернулись из успешного рейда на базу, комиссар порадовал нас дополнительным заданием от Москвы: приблизительно в сотне километров от нашей базы немцы устроили разведшколу для диверсантов.

Очень уж понравилось гитлеровскому командованию результативность подразделения Бранденбург-800 в самом начале войны, и оно решило растиражировать этот успех.

НКВДшники успели поймать в Москве и неподалёку нескольких выпускников этого нового образовательного учреждения. И настолько сильно им не понравились качество документов, навыки и специальности обученных под Минском студентов, что Москва категорически потребовала от нас закрыть это образовательное учреждение. Лучше если окончательно.

Лёгко сказать, но не так легко сделать, как думали кремлёвские мечтатели.

Я запросил у Голоса справку об цели и получил следующую информацию: рота охраны, инструкторы, сами обучающиеся в пару сотен рыл. Одного нашего партизанского отряда на эту операцию было явно недостаточно.

Придётся ещё раз собирать общепартизанский сход чтобы соседи помогли нам людьми и вооружением, но сначала нужно очень тщательно продумать этот рейд.

– Комиссар, под эту операцию нам потребуется большой объём взрывчатки и боеприпасов. А мы и так почти под ноль израсходовали то что у нас было на подрыв моста. – сказал я настойчиво. – Нужно запросить у Москвы все необходимо и лучше с запасом.

Пылаев ещё раз внимательно прочитал шифровку и усмехнулся:

– Извините, я не очень внимательно прочитал сообщение центра. Под это дело Москва нам пришлёт не только боеприпасы, но и спецгруппу НКВД. Это будет главным образом их задача. От нас потребуется лишь содействие товарищам.

– Ну раз только содействие, то можно выдохнуть с облегчением. – сказал я, и сильно ошибся.

Спецгруппа прибыла к нам на третий день после принятия радиограммы. Два десятка волкодавов, по уши вооруженных и отлично упакованных. Нам бы такое снабжение.

Их командир, капитан Подводников, правда сразу же попробовал построить меня и подчинить мой партизанский отряд своей группе. Толи молодой ещё, толи борзый, толи глупый, а может просто считал по жизни, что наглость второе счастье.

Выглядел он как парень с плаката: «Иди к нам в НКВД, у нас хорошо». Истинный ариец, только черноволосый как цыган и кареглазый.

– А ты не охренел, капитан, с перепугу? – спросил я ласково после того как он озвучил требования. – Я постарше тебя званием буду, не так давно майора мне дали, да и задач своих мне Москва и так выше крыши нарезала. Тебя с твоей школой мне только не хватало.

– Вам велели мне оказать содействие. – гордо заявил диверсант.

– Там мы сейчас и окажем. Поликарпенко, – весело крикнул я нашему снабженцу. – Выдай товарищам, – сказал я ему когда тот подбежал, – два топора и две лопаты. Они будут рыть себе землянку. Потом выдай им пару удочек и проследи чтобы им показали ближайшие рыбные места.

Пылаев, – это я уже комиссару, – радируй в Москву, что содействие нашим диверсантам оказано, приняли их как родных. Ну или как очень дальних борзых родственников припершихся без приглашения пожить пару лет на наших харчах.

Подводников покраснел, поскрипел зубами, затем решил перестать выдрючиваться:

– Товарищ майор, птенцы этой разведшколы у нас в тылу уже три моста подорвали и пятерых довольно высокопоставленных командиров ликвидировали. При чем учёт идёт тех диверсантов, которые были пойманы или уничтожены. Многие пока шляются по нашему тылу. И каждую неделю их количество только прибавляется. Очень сильно нужна ваша помощь.

– Это другое дело, Подводников. – сменил гнев на милость я. – Помочь поможем. Только давайте сверим наши карты и нашу информацию.

Пока вы к нам добирались, мы немножко нашу местную агентуру подёргали относительно вашей цели. Сначала вы расскажете то что вы знаете о разведшколе, а я уже добавлю свои пять копеек. – Я, разумеется, не стал светить возможности Голоса, как антинаучные и противоречащие атеистическим принципам диалектического материализма.

– Около двухсот обучаемых, месяц-два-три срок обучения в зависимости от задач, выпуск по пять-семь десятков в месяц. – начал бодро рассказывать капитан. – Два десятка инструкторов, несколько человек руководство школы, взвод охраны в пять десятков голов.

– Пока все правильно кроме охраны. Её увеличили до ста человек. В связи с возросшей партизанской активностью. – поправил его я. – А сколько нас с вами там встретит вооружённых бойцов? Есть ли у вас понимание?

Подводников не торопился отвечать. Он всерьёз задумался.

– Там в нашем тылу удалось поймать живыми нескольких выпускников этого заведения и хорошенько допросить. Все они утверждали что рекруты не вооружены. У инструкторов и руководства школы только пистолеты.

Поэтому мы рассчитывали до семи десятков бойцов с немецкой стороны. Однако, с вашими уточнениями получается уже 120 человек. – капитан всерьёз загрустил.

Одно дело с нашей помощью при удаче и хорошей подготовке быстро помножить на ноль семь десятков человек, другое дело когда их больше сотни. Такую толпу можно было просто физически не вытянуть.

А ведь через какое-то время к фрицам наверняка подтянется подкрепление.

– Я вам открою маленький секрет, который не знали ваши засланцы-попаданцы. – сообщил я, пользуясь информацией полученной от Голоса. – В каждой казарме оборудована комната с солидным арсеналом. Разумеется, закрытая на замок пока идёт обучение. В случае нападения наших диверсантов или партизан, руководство школы обязано вооружить рекрутов и использовать их для обороны школы. Поэтому в случае нашей атаки, немцы при необходимости будут способны выставить не 120 бойцов, а на две сотни больше.

Капитан грязно выругался, затем спросил:

– Товарищ майор, у вас самого есть какие-то идеи по этой разведшколе? Может быть у вас какой-нибудь план возник? Потому что те прикидки, которые мне давали в Москве явно сейчас не сработают. Только свою группу разменяю на какое-то количество фрицев. Не факт что это будет хороший размен. – он покачал головой, затем хлебнул из кружки горячего кипятку заваренного с ароматными лесными травами, принесенного нашей поварихой.

У нас подвоз чая и кофе был крайне нерегулярным (только если из трофеев), поэтому несколько наших товарищей из небоевого состава довольно много времени уделяли заготовке всяких разных лесных трав, богатых витаминами и годных для травяных чаев. Большая часть этого богатства сушилась на зиму, но какие-то мы потребляли уже сейчас. Потому что витамины были нужны организму не только зимой.

– Нужно будет собрать большой сборный партизанский рейд. – сказал я по размышлении. – Благо разведшкола находится для секретности довольно далеко от населённых пунктов, на территории бывшей чести красной армии.

Перережем телефонную связь, закидаем школу минами из миномётов хорошего калибра, тех кто уцелеет уничтожим.

– План хорош, только мы без миномётов прилетели. Максимум что прихватили с собой – это взрывчатку. – развел руками Подводников.

– У Иванова, нашего соседа, было несколько трофейных миномётов 8 cm Granatwerfer 34 (8 cm GrW. 34). Только вот с боеприпасами у него совсем туго. Потратились на предыдущих операциях. – сказал я. – Может быть Москва пришлёт трофейные боеприпасы к ним?

Капитан скептически усмехнулся.

– Вряд ли сейчас у нас там много трофейной техники и боеприпасов. Пока их будут искать по фронтам и собирать, а потом сбросят в ваши леса, зима не только начнётся, но успеет закончиться. Лучше запросим несколько наших минометов с боекомплектом и товарищей умеющих с ними обращаться. Учитывая важность нашего задания уверен, что через два-три дня будет у нас подмога.

Подводников несколько переоценил свою значимость: миномёты и расчёты к ним прилетели к нам только через неделю.

Впрочем, вероятно эти специалисты были слишком важны для остановки рвущегося к Москве противника, чтобы их, свободных для заброса в тыл врага, просто так можно было найти в армейских закромах.

Поэтому пришлось родному ведомству изыскивать собственные резервы: судя по форме минометчики были из НКВД.

Их главный старшина Найденов, по виду добрый дядька с пузиком и глазами матерого убийцы сразу же после быстрого перекуса присоединился к обсуждению операции.

Предварительный план он одобрил, разве что немного по другому расположил на схеме миномёты и потребовал дополнительную охрану для расчётов.

– В бою, – пояснил он с деловым видом, – минометный расчёт, впрочем как и пулемётчик, основная приоритетная цель для противника. Если уничтожил чужие огневые точки и сохранил свои значит ты выиграл бой.

На рассвете мы выдвинулись в сторону разведшколы на повозках с лошадьми. Наш единственный транспорт и продовольственный запас на зиму.

Пока ждали миномётчиков мы успели договориться о взаимодействии с отрядами Иванова и Рыкова, а также Петрова и Желобова. Каждый сосед выделил нам боевую группу под три десятка бойцов, вооружённых минимум парой пулемётов. Кроме того они поделились конным транспортом, так как своего у нас не хватило чтобы перевезти всю сборную группу до цели.

Согласно схеме операции каждый отряд прикрывал своё направление вокруг разведшколы чтобы противник не смог сбежать из-под обстрела.

Я ехал впереди сборного отряда, помогая обходить немецкие засады и посты, с помощью Голоса, используя его как навигатор. Несколько раз мы были близки к столкновению с немецкими патрулями, но каждый раз чудом уклонялись от обнаружения.

Мое сердце от избытка адреналина в течении всей поездки колыхалось в районе горла.

Конечно, у нас были с собой аусвайсы от Минской администрации, купленные через Жана за очень хорошую сумму немецких марок, но они мягко говоря не объясняли потенциальным проверяющим большой обоз хорошо вооружённых мужчин.

По ним максимум пара-тройка телег могла проехать, причём без оружия, потому что в последнее время любой груз немцы шмонали особенно тщательно, ища взрывчатку и оружие.

Я почему-то думал что разведшкола находилась в новых зданиях красной армии, построенных уже при советской власти и захваченных фрицами. Но оказалось это не так.

Из бинокля мне виделась старая основательная дворянская усадьба с несколькими постройками вокруг основного здания.

Старшина миномётчиков, поглядев на это дело, озадаченно чесал затылок. Усадьба была построена на совесть.

– Такую красотень не миномётами нужно гасить, а гаубицами. При чём хорошими калибрами. – сказал он и выругался.

– Ничего, – бодро отозвался Подводников. – Под утро, когда сон особенно сладок закидаем минами, причешем пулеметами, тех кто выжил закидаем гранатами. А какая у нас ещё есть альтернатива? Днем их с разбегу не взять. Вон вышки с пулемётами. Ночью врасплох не застать, видите тех овчарок? Главное не забыть перерезать телефонный кабель.

– При чем самое забавное, что телефонных кабелей у них тут аж две штуки. – добавил я, делясь информацией, полученной от Голоса. – Один хорошо так вкопан в землю.

– Откуда знаете? – удивился капитан.

– Местные жители видели как фрицы обустраивались и приметили. Один из них мне на ухо напел. – ответил я заранее заготовленную легенду.

Капитан уважительно покивал, а вот наш главный диверсант Вахромеев еле слышно хмыкнул. Он был в курсе моих экстрасенсорных способностей.

Утренняя побудка для рекрутов разведшколы оказалась более ранней чем они рассчитывали. И куда менее приятной чем обычно. Хотя и до этого инструкторы их гоняли как сидоровых коз, но хоть минами не обстреливали.

Рекрут Смирнов проснулся от визга мин, грохота взрывов и тряски здания.

Их инструктор, ротмистр царской армии Обручев, ненавидящий советскую власть и триэсэрию до стиснутых зубов, с матом бегал по казарме, пытался поднять своих подопечных и одновременно искал ключи от арсенала.

В этот момент рядом с казармой разорвалась мина, и осколки, залетевшие через разбитое окно, посекли Чудинова и Жарикова, двух соседей Смирнова по казарме. Чудинова сразу насмерть, а Жариков завопил-заверещал от боли в животе, и упал на деревянный пол, обливаясь кровью.

Смирнов шустро нырнул под кровать, в надежде, что железная основа и сетка под матрацем хоть как-то его убережёт от осколков.

Хотя толстые стены усадьбы не поддавались калибру мин, но широкие окна способствовали залёту внутрь здания большого количества осколков.

Кроме того, нападавшие к минометам подключили пулемёты, которыми сначала сняли охрану с вышек, а затем стали проходиться по окнам, наказывая любопытных и подавляя любое активное сопротивление.

Смирнов лично видел как Оболенский, рекрут из Югославии, из бывших, добровольно приехавший воевать на родину предков с Советами, зачем-то высунулся в окно и получил пулю от соотечественника прямо в глаз.

Сам Смирнов относился к советской власти достаточно неплохо. Многие вещи в ней его бесили, особенно излишняя идеологическая пропаганда, но для него, выходца из обычной крестьянской семьи, при ней возникли возможности. Например, пойти служить в армию, получить образование, выслужиться до солидных чинов. Советская власть, почистив романовскую и дворянскую верхушку, сильно облегчила социальные лифты для простого народа.

В разведшколу он решил податься от безысходности. В концлагере был выбор или мучительно подыхать с голоду или сотрудничать с немцами.

После начала войны Смирнов быстро попал в плен, оказавшись в окружении и расстреляв из своей винтовки весь положенный боезапас. Последнюю пулю для себя оставлять он не стал, считая это комиссарской дуростью, а всадил в какого-то немецкого фельдфебеля. Куда лучшее применение для боеприпаса созданного советским рабочим.

После обучения в разведшколе Смирнов надеялся затеряться где-нибудь в глубоком тылу Красной армии или в крайнем случае сдаться органам госбезопасности, хотя в гуманность последних не верил совершенно.

Выполнять задания немцев по взрыву объектов красной армии, как и рисковать своей шкурой ради Рейха, Смирнов не собирался. В победу Германии он не верил несмотря на её несомненные успехи в первые месяцы войны.

Смирнов прекрасно помнил из истории Отечественную войну 1812 года, когда огромная европейская армия Наполеона практически целиком растворилась на просторах необъятной России, хотя изначально ее наступление тоже было довольно успешным.

Попав в величайшую мясорубку истории, он не будучи героем, только хотел выжить, и сейчас под обстрелом лежал под старой железной кроватью молясь всем богам, чтобы пронесло.