Текст книги "41ый год. 3 часть (СИ)"

Автор книги: Виталий Егоренков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 23

30 сентября 1941 года 22.20

Диверсанты зашли в караулку и пинками и зуботычинами вытащили сонных безоружных фрицев наружу.

Они здесь совсем расслабились. Очень глубокий тыл, спокойно как в раю.

Я посчитал пленных и неожиданно обнаружил, что не хватает здоровяка-пулеметчика, клеившего днем грудастую польку.

– Где ваш пулемётчик? – спросил я толстого очкастого фельдфебеля.

Тот несколько секунд растерянно хлопал глазами, затем, с опаской глядя на мой автомат, выдал:

– Видимо учесал к своей польской курве. Здесь в километре польская деревня находится. Там она живет.

Затем фельдфебель увидел зарезанного часового, разом взбледнул и задрожал от страха.

– Когда должен вернуться? – спросил я строго.

– Часа через два, – проблеял толстяк. – Она его не только это… еще и самогону наливает.

Я подозвал саперов:

– Сколько вам времени понадобится для подрыва моста?

Сержант Смирнов задумчиво почесал затылок:

– С одной стороны он похлипче наших, ещё при царе возводили, – он показал на старательно замазанный вензель российской империи, – но тогда тоже строили на совесть. Часа за два управимся. Должны по крайней мере.

– Тогда приступайте. – Велел я. – Время деньги.

– Пулемётчик с оружием ушёл или как? – спросил я у фельдфебеля.

Тот посмотрел на оставленный мг-34 и пожал плечами.

– Не зли меня, плесень. – сказал я спокойно. – От меня зависит как ты встретишь день: в виде трупа или с раненой хорошо перевязанной рукой и легендой для трибунала как вы все героически отбивались от партизан.

Фельдфебель слегка оживился. Надежда выжить его вдохновила:

– Скорее всего Ганс взял с собой трофейный пистолет 35 года, который он отобрал у офицера-лягушатника во время французской компании. Пистолет так себе, но с серебряными вставками на рукояти, красивый. Ганс всюду с ним таскается. В Польше хотя и спокойно, но нас здесь всё равно не любят.

Я подозвал Вахромеева:

– Тут у нас пулемётчик загулял у местной панночки. С собой французский пистолет. Вернётся часа через два. Плюс-минус. Как думаешь, есть ли смысл идти стряхивать его с красотки?

Диверсант задумался, затем ответил:

– Лучше поставить пару секретов на пути возвращения этого молодца. Даже если прихватим его по тихому на паненке, то всё равно можно шум поднять. Вдруг кто из местных увидит, да и его полюбовница может начать орать во весь голос. Не резать же её за это на лоскуты?

Я стал расспрашивать фельдфебеля про дорогу в ближайшую деревню, да и про другие дороги. Кто по ним неожиданно может приехать и поломать нашу операцию.

Немец отвечал крайне неохотно, но ствол моего автомата был неплохим мотиватором.

– В деревню ведёт только одна дорога, по ней и местные крестьяне передвигаются, да и Ганс к своей польской зазнобе таскается. В ближайший город проложена другая дорога. Оттуда кто-то может приехать, но только если случайно. Тишина и глушь здесь.

– Вахромеев, нужно проконтролировать обе дороги, чтобы никто нашим саперам не помешал. – сказал я нашему главдиверсанту. – Но чтобы тихо, нежно, не нужно шуметь раньше времени.

– Пойду сам гляну и людей расставлю. – ответил он и двинулся выполнять приказ.

Саперы быстро разложили своё смертоносное оборудование и стали аккуратно прикреплять к опорам моста взрывчатку.

В процессе работы они спорили и переругивались, но как-то спокойно в рабочем режиме, обсуждая оптимальное расположение зарядов. Насколько я понял они рассчитывали попробовать немного сэкономить взрывчатки чтобы остался запас на случай если мост не удастся порушить в достаточной степени с первой попытки.

Мол, правильным образом всё срабатывает только при идеальных условиях. А так на самом деле, то взрывчатое вещество отсырело, то взрыватель рукожопый рабочий на фабрике делал, то провод где-то повредился.

Я к ним не лез. Главная добродетель любого руководителя дать задание, проконтролировать выполнение и ни в коем случае не лезть в сам процесс исполнения. Чтобы своей некомпетентностью не смущать подчинённых.

Пленные немцы слегка волновались относительно своей дальнейшей судьбы. Пришлось ещё раз громко пообещать им жизнь и аккуратные ранения, возможность отболтаться от трибунала.

Фрицы немного успокоились. Главное чтобы красные диверсанты сейчас не пристрелили. Конечно, после ранения и госпиталя их ничего хорошего кроме штурмовой роты на восточном фронте не ждало. Но им обещали жизнь, а это было гораздо лучше чем немедленная смерть. Даже там на восточном фронте есть возможность выжить, получив ранение и медаль за храбрость. А там глядишь и рождество в Москве случится.

Спустя час привели пулеметчика-казанову, перехваченному по пути на службу. Ему дали прикладом винтовки Маузер по довольной роже, отобрали трофейный пистолет и притащили к его товарищам.

Саперы почти успели подготовиться ко взрыву, когда со стороны города показалась колонна в несколько немецких грузовых машин.

– Вот же ж… – ругнулся я. – Как они не вовремя. Может быть мимо проедут?

Длинная очередь из сидевшего в засаде пулемета резанула по немецким машинам, продырявливая кабины, тенты, разбивая стекла, убивая водителей и солдат в кузовах.

– Теперь уже точно не проедут. – я выругался на излишне нервного пулемётчика, затем скомандовал ближайшему партизану:

– Ножкин, на тебе контроль пленных фрицев. Пока не дёргаются пусть живут, но если кто-то попробует поиграть в героев, то мочи без раздумий. Остальные к бою. Стрелять из винтовок и пулеметов.

Из попавших под обстрел машин посыпались уцелевшие фрицы, стремясь убежать в ближайший лесочек, укрыться от мощного обстрела в оврагах возле дороги. Партизаны начали стрелять в бегущих немцев.

Расстояние в почти три сотни метров предельное для МП-38, поэтому я сам не стал присоединяться к ним, и другим бойцам, вооружённым аналогичным образом запретил, а велел продырявить правые или левые руки пленным, чтобы не терять потом на это время. Все равно лишнего шума уже данной манипуляцией не произведём.

– Смирнов, – крикнул я главному саперу, – Вы ещё долго?

– Ещё пятнадцать минут на перепроверку и можно будет попробовать бахнуть, товарищ командир. – ответил тот бодро, но вид имел озабоченный.

– Постарайся не затягивать эти пятнадцать минут в три часа, – попросил я, – скоро здесь будет жарко.

– Сам слышу, товарищ командир, но в нашем деле спешка противопоказана. Как сделаем, так сразу же скажу.

Уцелевшие фрицы убежали в лесополосу, но хотя бы все машины были повреждены, а водители убиты.

У нас оставалась небольшая фора по времени.

– Вахромеев, пошли бойцов, чтобы добить фрицев и трофеи прибрать. – крикнул я нашему главдиверсанту.

Я нашел фельдфебеля и спросил:

– Как далеко до города и до ближайшего гарнизона?

– Полчаса на машине до города и столько же до гарнизона, герр офицер. – ответил тот морщась, баюкая раненую руку, которую партизаны успели ему перевязать.

– Значит час у нас ещё есть гарантированно, а потом как повезёт. – прикинул я, а затем пошёл искать горе-пулеметчика чтобы вставить ему за стрельбу без приказа. Но немного опоздал, так как его уже любил прямо в мозг Вахромеев, складывая на него всевозможные маты.

– Полностью согласен, Вахромеев, – добавил я, когда тот немного выдохся, – оставим пулемётчика Сорокина, раз уж такой герой, прикрывать отход нашей группы.

– Есть прикрывать отход группы, – ответил Сорокин даже с некоторым облегчением. – Извините, товарищ командир, нервы не выдержали. Готов искупить кровью.

Смерти он не боялся, вернее гораздо меньше, чем подвести своих товарищей. Понимал, что подвел, открыв огонь без приказа.

– Ты, конечно, Сорокин неправильно без приказа стрелять начал, – сказал я строго, – но может быть крепко нас выручил. Но за залёт свой всё равно придётся отвечать.

– Есть отвечать, – улыбнулся пулемётчик.

Саперы управились через три четверти часа. Смирнов при проверке обнаружил перебитый провод, который заставил его тщательно осмотреть всю взрывчатку ещё раз. Наконец, он заставил отойти всех на безопасное расстояние от моста, сказал: «С Богом» и привёл в действие взрывную машину.

С громким грохотом опоры моста сложились, а сам мост неровными кубиками лего, из которых торчали рельсы, посыпался в воду.

– Ура!!! – радостно завопили партизаны, и я в том числе, и мы по очереди обняли двух счастливых саперов.

Смирнов все равно был настроен к результату своей работы достаточно критично: три опоры остались стоять почти целыми и невредимыми.

– Хорошо что оставили запас взрывчатки, – сказал он. – сейчас быстренько их тоже подчистим, и можно уходить, товарищ командир.

– У тебя пятнадцать минут, Смирнов, мы и так сильно нашумели. А так ты зря паришься очень хорошая работа. Немцам неделю минимум её исправлять.

– Сложим оставшиеся опоры, и добавится день-два работы. – не согласился сапёр. – сорок минут нужно.

– Полчаса. – твёрдо сказал я. – Иначе заканчивать будешь уже под немецкими пулями.

– Попробуем управиться, товарищ майор. – козырнул он мне.

И сапёры поволокли сбережённые взрывчатые припасы к остаткам моста. И в самом деле они управились за полчаса.

Три оставшиеся опоры сложились пополам.

Только вот уже на тридцать вторую или тридцать третью минуту вдали зашумели моторы немецких грузовиков. Это гарнизон ближайшего городка выехал по тревоге посмотреть кто здесь на стратегическом мосту запускает фейерверки.

Застрекотали пулемётные очереди сержанта Сорокина. Его как самого умного и самого резкого оставили в заслоне прикрывать отход остальных партизан.

Как пел в моём прошлом и, надеюсь, будет петь в этой реальности Владимир Семёнович Высоцкий: герои погибают первыми, трусы погибают вторыми, а выживают «умеренные люди середины».

Так пусть Сорокин, раз он у нас герой, обеспечит выживание остальным членам группы.

– Странно, что вы в этот раз не вызвались всех прикрывать, товарищ командир, – сказал мне Вахромеев с весёлым удивлением.

– Я обещал Сорокину, что он останется прикрывать товарищей. Надо же держать командирское слово. – пояснил я. – Да и был в моей недавней боевой практике такой же нервный пулемётчик, когда мы из Кенигсберга по Польше чесали в Белоруссию. Из-за него два десятка очень хороших бойцов легли в землю. Поэтому спрашивается: зачем нам такие пулемётчики, которые без команды открывают огонь?

Вахромеев нахмурился.

– Сорокин не дурак, надеюсь осознает. – сказал он сумрачно.

– Уцелеет – поумнеет, погибнет – останется в наших сердцах навсегда. – сказал я спокойно.

– Да и к потерям вы как-то попривыкли, товарищ командир, – хмуро попенял мне главдиверсант.

– Ты говорить говори, да не заговаривайся, Вахромеев, – сказал я строго, так что он аж вздрогнул.– Я за каждого погибшего сердце рву на части. Просто столько погибло уже бойцов под моим командованием, что сердце давно в труху расхреначилось.

Тысячи легли в землю, сотни из них по моей вине или оплошности. Каждый день и каждую ночь казню себя. – Я говорил правду. – Только смысл в горестях и самобичеваниях? Им уже не больно и если Бог есть, то всё у них должно быть хорошо, потому что заслуживают наши погибшие товарищи только самого лучшего посмертия. Думать нужно о живых. О тех кому еще можно помочь. А Сорокин. Кто-то должен был остаться прикрывать наш отряд, а на нём косяк. Если выживет, то поумнеет, нет, значит не судьба.

Спустя несколько минут активной стрельбы пулемёт замолчал.

Больше Сорокина мы не видели. Голос мне потом сообщил, что пулеметчик погиб, прихватив с собой десяток фрицев.

Мы ускорили своё движение.

Был немаленький шанс, что через очень короткое время за нами двинутся немецкие следопыты со специально обученными собачками. Если они, конечно, имеются в этом глубоком спокойном тылу.

Мы на всякий случай поставили несколько растяжек, посыпали табачку с перцем для братьев наших меньших, прошли по руслу ручья выше на сто метров.

После чего добрались до своих машин, сели на них и поехали прочь.

Нас ждали наши товарищи в Белорусском лесу, а меня сверх того молодая жена.

Глава 24

2 октября 1941 года 22.20

По пути на свою партизанскую базу мы из остатков взрывчатки трижды подрывали железнодорожные пути, передвигаясь по Западной Белоруссии в хаотичном порядке.

Немцы после взрыва моста натурально озверели: подняли по тревоге все свои гарнизоны в поисках дерзких диверсантов, объявили большие награды за наши головы для полицаев и местных националистов.

Их ярость подогревал тот факт, что я напоследок не удержался и немного похулиганил: оставил раненому фельдфебелю записку со следующим текстом «Из России с любовью». После нашего Кенигсбергского вояжа этот слоган стал визитной карточкой партизана Пухова, заставляющей захлёбываться гитлеровскую верхушку от бессильной ярости.

Голос мне рассказал, что про наш налёт на немецкий порт с восторгом написала наша «Правда» и «Красная звезда», а британские и американские газеты тоже отозвались крайне одобрительно.

Многих немецких обывателей сильно напугал не сам факт диверсии, а именно надпись, ироничный подтекст, обещание, угроза, скрытая в ней: мол, мы русские, рано или поздно придём к вам на немецкую землю и всех вас здесь перелюбим как следует.

Из-за взрыва моста логистика немцев по снабжению Восточного фронта сильно усложнилась, тем более что мы как раз по пути домой постарались подорвать заодно еще обходные железнодорожные пути.

До базы мы добирались почти три дня, успели несколько раз поучаствовать в перестрелках, так как Голос был не всесильный и не всегда мог уберечь от нечаянных встреч с противником, но от основных засад и бед все-таки отводил. Партизаны Лукьянчиков и Башибурдыев получили в коротких схватках с фрицами лёгкие ранения в руки, не мешающие двигаться и воевать. И всё.

На базе я почти сутки отсыпался, так как во время рейда не мог себе позволить спать как следует, работая за навигатор вместе с Голосом. Так всё время находился в полудрёме. По прибытии только смог обнять встречавшую меня у командирского блиндажа супругу, радостную и тревожную одновременно. А вдруг меня убило или ранило? И сразу же вырубился на моем топчане.

5 октября 1941 года 10.20

Разбудил меня комиссар Пылаев, пришедший рассказать радостную новость:

– Товарищ командир, вставайте, вы так победу проспите. Москва за операцию по подрыву моста присвоила вам Орден Ленина и звание Героя Советского Союза. – он говорил торжественно, нараспев. – Остальных участников операции наградили согласно заслугам орденами и медалями.

Проснулся я не сразу, минуту пытался продрать глаза и прогнать сон.

– Лучше бы ватников и тушенки на зиму прислали, – усмехнулся я, потом, поймав ошарашенный взгляд комиссара, помахал руками, – шучу-шучу. Моральные стимулы очень важны. Хотя зимой конечно ватник будет лучше греть чем орден Ленина.

– Обещали прислать. – сердито проворчал комиссар. – Однако, шуточки у вас, товарищ командир. Если бы не многократное подтверждение вашей преданности Советскому Союзу, коммунистической партии и трудовому народу, я бы давно поставил перед вышестоящим руководством вопрос о необходимости отдачи вас в под трибунал за явные антисоветские настроения.

– Ты, комиссар, говори да не заговаривайся, – ответил я строго. – Я не против советской власти, я против идиотизма, который творят некоторые высокопоставленные товарищи прикрываясь этой самой советской властью. Вот где настоящие враги советской власти находятся. Много кричат про советскую власть, а сами своими действиями её лишь дискредитируют.

Пылаев покраснел от внутреннего напряжения.

– Вы на кого-то конкретного намекаете, товарищ командир?

– Ты не кипятись, комиссар, я никого конкретно не обвиняю. У тебя ведь голова на плечах не только чтобы в неё есть, но ещё и подумать ей можно. Смотри сам, начало войны мы очень сильно про… ли. Кто в этом виноват? Давай порассуждаем.

Партия и генеральный секретарь товарищ Сталин назначили главными по военным вопросам товарищей Тимошенко и Жукова. Почему они не смогли подготовить нашу армию к войне? Если я критикую товарищей Жукова и Тимошенко за плохую подготовку к войне, значит ли, что я критикую саму советскую власть или что я не люблю советскую власть, или что я враг советской власти?

Пылаев запыхтел, подумал, затем осторожно усмехнулся:

– Всё-таки эти товарищи не сама советская власть. Они могут и ошибаться. Пусть и из самых благих побуждений. – сказал он тихо через какое-то время. – Их критиковать вполне допустимо. Особенно если конструктивно.

– А теперь подумай, товарищ комиссар, кто их поставил на эти посты. Товарищи накосячили, значит и тот кто их назначил тоже ошибся в назначенцах. – я зевнул. – Ты за кобуру не хватайся, мы же вроде бы с тобой только что выяснили, что ошибки отдельных товарищей не являются ошибками советской власти. Да и нет непогрешимых в этой жизни. Все ошибаются, даже самые умные и самые деятельные люди.

Просто цена подобных ошибок этих больших людей для нашего народа немереная, да и нужно уметь их признавать и вовремя исправлять. К сожалению, не всегда это получается.

Чем выше человек забирается по вертикали власти, тем больше у него растет самомнение, тем больше у него становится прихлебателей, которые убеждают своего патрона в том что он самый умный и самый непогрешимый. Это даже самых умных товарищей сбивает с толку.

Комиссар ещё больше нахмурился.

– И не надо мне рассказывать, что в нашей советской действительности такие вещи невозможны. – хищно усмехнулся я. – Мы с такими недостатками боремся, причём реально боремся, но не всегда оно получается.

Когда я критикую отдельные решения отдельных товарищей в Москве, это не значит, что я критикую всю советскую власть в целом, только отдельных товарищей, а чаще всего даже не их самих, а всего лишь их отдельные решения или действия, которые они совершили или санкционировали без должной проверки или длительных размышлений.

Комиссар выдохнул. И сказал осторожно:

– Так-то вы правы, товарищ командир, непогрешимых нет. И ошибки определённых больших товарищей совсем дорого нам обходятся. Но нам ничего не остаётся делать как стиснуть зубы и исправлять эти ошибки. Нет у нас другого выбора. Фриц прет в глубь нашей страны как каток.

– Никто не спорит с этим. – согласился я. – Но если бы не привычка считать некоторых товарищей непогрешимыми, то размер ошибок мог бы быть гораздо меньше. Если бы эти решения перепроверяли, а не бездумно им верили.

Комиссар попыхтел-попыхтел, затем пожал плечами. Против возражений у него не имелось, а соглашаться он на всякий случай не спешил.

– Москва помимо поздравлений просит нас подумать об устранении генерального секретаря Белорутении Вильгельма Кубе.

– Как? Уже? – удивился я. – Чем успел так сильно отличиться этот господин, что Москва захотела его голову? Его же только недавно назначили на этот пост.

– По его приказу расстреляли несколько тысяч наших военнопленных и в разы больше мирных советских граждан еврейского происхождения. – ответил мрачный комиссар. – Я, конечно, помню вашу принципиальную позицию заниматься только теми операциями, которые напрямую помогают фронту, не распыляться на тыловых крыс, но тут очень нужно наказать эту тварь, чтобы остальные фрицы понимали, что за их преступления им не избежать ответственности.

– Погоди, Пылаев, вопрос важный, его на сонную голову не решают. – сказал я, почесав макушку. – Пошли кофейку тяпнем… если, конечно, ещё остался запас.

– Остался, – усмехнулся комиссар, – Поликарпенко и сам его не пьёт, и другим не даёт. Говорит, что стратегический запас для командира. Мол, товарищу Пухову думать надо, а остальным, чтобы бегать и стрелять кофе только во вред. Когда вы на операции даже мне с Прибытько жалеет, хомяк скопидомовский.

Пока мы пили кофе и кушали бутерброды с колбасой, выпрошенные у Розы Марковны, я запросил у Голоса информацию про Минского палача, и некоторое время тихо охреневал от того как может мать сыра земля носить на себе подобных тварей. И самое печальное, что охраняли этого упыря очень даже хорошо, на совесть, помноженную на арийский порядок.

– Согласен, – ответил я после того как мы позавтракали. – Такого вурдалака нужно убирать как можно скорее. Он же всю Белоруссию кровью зальёт, если его не остановить. Только действовать будем очень аккуратно. У него охрана будь здоров. Нам потребуется помощь минского подполья и хорошая вдумчивая подготовка. Жан несколько раз нас просил дать достойную цель для его товарищей. Вот пусть помогают. Надо будет скататься в Минск и посмотреть своими глазами что там и как.

– Плохая идея, товарищ командир, – отозвался комиссар. – Вы слишком ценны…

– Ты определись, Пылаев, кто ты: комиссар партизанского отряда или няньке при мне как Арина Родионовна при Пушкине. – я весело усмехнулся.– Я скатаюсь в Минск и вернусь, и никто меня не поймает и не остановит. Руки у фрицев коротки. Устроим Вильгельму Кубе и его подручным красивую смерть. Фрицы сентиментальная нация, им понравится.

Надо будет только через Жана добыть нормальный аусвайс. А пока его ждём организуем пару-тройку нападений на ближайшие банды полицаев. Кто у нас самые наглые, от кого население больше всего страдает?

– Вы же сами много раз говорили, что нам нужно заниматься только тем что напрямую помогает фронту… – удивился Пылаев.

– В основном так, но периодически необходимо ликвидировать самых мерзопакостных полицаев. – ответил я. – Тогда остальные будут вести себя приличнее. Да и немцы, если периодически отстреливать полицаев, будут вынуждены держать здесь для контроля территории побольше боеспособных подразделений, которых не смогут отправить в наступление на Москву.

Если у нас здесь будет спокойно как в Польше или во Франции, то какой смысл им выделять на контроль Беларуси большие силы?

– Тогда есть смысл собрать командиров соседних отрядов на совещание. – предложил комиссар. – обсудить цели, тактику, взаимодействие. Заодно может быть у них найдутся идеи как нам помочь в деле устранения Кубе.

7 октября 1941 года 14.20

На общем сходе начали с организационного вопроса. Сильно проштрафился командир небольшого партизанского отряда Петровский. Практически наш сосед, если идти по прямой через болота и буераки. Только вот дураков через эти топи гулять нет. Даже местные грибники и то не ходят.

Так вот этот Петровский очень хорошо начал партизанскую деятельность, вместе со своим отрядом провел несколько неплохих операций против фрицев, но, узнав, что в отместку за его деятельность немцы расстреляли восемь десятков военнопленных, полностью утратил боевой дух. Его отряд перестал выполнять боевые задачи, а занимался исключительно бездельем и хозяйственными вопросами вроде сбора грибов-ягод, ловли рыбы, охоты.

Начал совещание злющий как ёжик капитан Ветрук. Его щегольская форма за время пребывания в партизанском крае успела поистрепаться и потускнеть, но содержалась в образцовой чистоте, а сам он был чисто до синевы выбрит.

– В то время как остальные товарищи рискуют своей жизнью, пока под Москвой наши бойцы десятками тысяч гибнут, чтобы остановить немецко-фашистские орды, гражданин Петровский решил организовать для себя и своих подчинённых загородную базу отдыха имени батьки Махно. – говоря всё это он аж плевался от ярости. – Предлагаю отстранить Петровского от командования отрядом, разжаловать в рядовые.

– Нужно сначала выслушать самого Петровского. – мирно предложил я. Петровский мне в принципе нравился, вдумчивый спокойный человек. – Дать возможность оправдаться.

Тот молча сидел на пенечке, свесив голову, как будто вопрос шёл не о нем, а о чем-то далёком, ему совсем не интересном.

– Давай, Петровский, отвечай, – поддержал меня Рыков, – тебе людей доверили, важное направление выделили, а ты нюни распустил, отсиживался в лесу как сурок.

Петровский поднялся на ноги. Худое небритое лицо выражало крайнюю усталость и отчаяние.

– Что я могу сказать, товарищи? Подвел я вас, подвёл партию и страну. Не ожидал, что за наши операции фрицы будут расстреливать военнопленных. Но это не самое страшное, подкосило меня другое: за последнюю нашу операцию, когда мы сожгли склад с боеприпасами, фрицы расстреляли пять десятков мирных жителей. Женщин, детей, стариков.

У меня бойцы руки опустили. Да и я сам… поддался настроению товарищей. Простите меня пожалуйста, поручите любое дело. Хочу искупить свою вину кровью. Даю слово, не подведу.

Командиры молчали. Понять Петровского было можно, а простить никак нельзя. Потому что каждый из них был в похожей ситуации. Каждый удар по себе немцы вымещали на военнопленных, а теперь значит уже начали и на мирных жителях. Но что нам оставалось делать? Тоже притихнуть и опустить ручки, или ещё злее бить фашистов?

– Может быть ограничиться на этот раз выговором? – предложил Рыков. – Если Петровский все осознал и готов исправиться?

– Сможет ли Петровский реально собраться и своих бойцов построить вот в чем основной вопрос. Там ведь не только он сам потерял желание сражаться, там ведь еще и бойцы, насколько я понимаю, опустили руки, – сказал я. – Ты сам как, Петровский, готов попробовать продолжать командовать или лучше в рядовые?

Петровский пожал плечами. Но по поникшему виду было ясно, что командовать и нести ответственность он не рвётся. Может быть когда-нибудь позже. Больно уж сердце у Петровского разрывалось за погибших якобы по его вине гражданских.

– Тогда у меня другое предложение: Петровского снимаем с командной должности. Слишком у него чуткая совесть и трепетное сердце. Командир должен уметь держать удар и нести потери, когда это необходимо. – сказал я жестко. – Есть кандидаты в командиры отряда? Лучше чтобы из самого отряда, авторитетный товарищ среди бойцов.

– У Петровского есть помощник, Толочко. Вроде крепкий товарищ. – отозвался Ветрук с некоторым сомнением. – Я с ним общался, есть в нём твёрдый стержень.

– Точно справится? Почему тогда он допустил бездействие отряда? – Засомневался Рыков.

– Он справится, – отозвался неожиданно Петровский. – Толочко постоянно спорил со мной и требовал продолжить борьбу. Даже трусом называл наедине. Партизаны нашего отряда его очень уважают. Уверен, он сможет снова поднять товарищей на борьбу. Толочко хоть не кадровый военный, но до войны служил в военизированной охране на оборонном заводе.

– Тогда пусть командует. – с облегчением махнул рукой Ветрук. Как представитель Ставки в партизанском крае он получал люлей из Москвы как за наши неудачи, так и за наше бездействие.

Назначать варяга в чужой отряд это та ещё лотерея. А вдруг он там не приживётся и начнётся раздрай? Партизанский отряд это всё-таки не регулярная армия, здесь правило: «я начальник, ты дурак» прямо не работает. – Давайте обсудим предложение товарища Пухова об уничтожении наиболее мразотных полицаев в Белоруссии.

– А чего тут обсуждать, – отозвался Иванов. – Уничтожать тварей благое дело, надо только цели выбрать и согласовать взаимодействие.

Никто не возражал против этого заявления.

У каждого командира в зоне его ответственности были какие-то особенно отмороженные полицаи, которые или выслуживались перед фрицами и излишне активничали в поисках партизанов, или слишком уж старались в мучении мирных жителей, пользуясь полученной властью и вседозволенностью.

В полицаи шли разные люди. Некоторые вполне нормальные, чтобы получать паёк и как-то выжить в зоне оккупации, а другие из пострадавших от советской власти, бывшие раскулаченные кулаки, нэпманы, потомки купцов и дворян, бывшие уголовники часто творили полный беспредел. В целом ряде районов Белоруссии подобная смесь давала невыносимый для местных жителей результат, особенно когда главный полицай оказывался редкой мразью.

Жалобы в немецкую администрацию на притеснения со стороны полицаев чаще всего игнорировались и не давали никакого результата.

Чтобы застать вражьих прислужников врасплох было решено нанести сразу несколько ударов одновременно по наиболее мразотным личностям, пока те чувствуют себя в относительной безопасности. Некоторое время назад на сходе я настоял, и товарищи со мной согласились, что полицаи не будут нашими приоритетными целями.

Сейчас это предстояло хотя бы на время изменить.

Начали активно обсуждать список кандидатов в покойники. У каждого отряда был свой собственный «любимчик», в ряде случаях один на несколько отрядов. До пары-тройки было слишком сложно добраться, как это не было печально. Больно далеко эти деятели находились от нашего партизанского края.

Наш «чемпион », начальник волостной полиции Лыхнович успел прославиться активным поиском и расстрелом белорусских евреев. Немцы, повёрнутые на своей расовой теории, прикрывали глаза на то что к рукам полицаев прилипала немалая часть отобранного у евреев золота.

Всего по итогам обсуждения выбрали семь целей. Нам предстояло нанести сразу семь ударов в один день, чтобы ни один из выбранных гадов не избежал своей участи.

– Очень важно оставить на трупе или рядом записку с перечнем преступлений, за которые этот конкретный гад был приговорен к смерти, и призыв к другим полицаям и гражданам СССР, вынужденно вставших на путь сотрудничества с немцами, не повторять их проступков. – заявил представитель Москвы Ветрук.