Текст книги "Толстой и Достоевский. Братья по совести (СИ)"

Автор книги: Виталий Ремизов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 37 страниц)

Посылаю вам письмо Тищенко (Федор Федорович – крестьянский писатель, состоял в переписке и встречался с Толстым. – В. Р.). Это очень тонкий, чувствительный и даровитый человек. Он мне напоминает своим душевным складом Достоевского; и у него падучая. […]» (86, 53–54).

Анатолий Федорович Кони

Из воспоминаний «Лев Николаевич Толстой»

1887 г.

^{Л. Н. Толстой и А. Ф. Кони. 1904}

«Вспоминая общее впечатление от того, что говорил в 1887 году Лев Николаевич, я могу восстановить в памяти некоторые его мысли по тем заметкам, которые сохранились в моем дневнике… Мне хочется привести кое-что из этого в том именно виде, в котором оно первоначально выливалось из уст Льва Николаевича.

– В каждом литературном произведении, – говорил он, – надо отличать три элемента. Самый главный – это содержание, затем любовь автора к своему предмету и, наконец, техника. Только гармония содержания и любви дает полноту произведению, и тогда обыкновенно третий элемент – техника – достигает известного совершенства сам собою. У Тургенева, в сущности, немного содержания в произведениях, но большая любовь к своему предмету и великолепная техника. Наоборот, у Достоевского огромное содержание, но никакой техники; а у Некрасова есть содержание и техника, но нет элемента действительной любви» (ТВ С. Т. I. С. 397–398).

Из письма Л. Н. Толстого – В. Г. Черткову

29 (?) марта 1888. Москва

«…О многом, многом хочется и нужно писать вам – теперь хоть самое главное. Посылаю назад рукопись Марка Аврелия. Хорошо. Нужно хорошее биографическое вступление. Некоторые – я вычеркнул, некоторые очертил карандашом – считаю лучше выкинуть. Чем короче, тем сильнее. Еще посылаю рукопись Семенова Солдатка (повесть С. Т. Семенова. – В. Р.). Он много прибавил и вышло цинично. Надо как-нибудь это исправить. Ум хорошо, два лучше. Вы прочтите и подумайте. – О Китае из Simon (Русский перевод: Г. Симон. Срединное царство. СПб., 1884. – В. Р.) готова очень хорошая статья, я вчера ее передал назад Гацуку (по-видимому племяннику издателя. – В. Р.), чтобы упростить слог. Орлов написал о Паскале и 2-й раз исправляет. Я думаю, будет недурно. Был здесь француз Pagés (Эмиль Паже – переводчик трактата Л. Н. Толстого «Так что же нам делать?». – В. Р.) и еще чех Масарик (автор ряда работ по вопросам философии и социологии, в 1919–1935 гг. президент Чехословацкой Республики. – В. Р.). Оба профессора философии. Но оба сердечные и свободные люди. Пришло в голову издавать Посредник международный в Лейпциге без цензуры на 3-х или 4-х языках. Программа: Всё, чтó выработал дух человеческий во всех областях – такое, чтó доступно пониманию рабочих трудящихся масс и чтó непротивно нравственному учению Христа: мудрость, история, поэзия, искусства… Устройства учреждений никакого не нужно: Посредник с расширенной программой. Все, чтó у вас есть, не пропускаемое цензурой – статьи Озмидова[137]137
  В Государственном музее Л. Н. Толстого имеется рукопись Н. Л. Озмидова «Четвероевангелие. Пересказано по смыслу перевода Л. Толстого с греческого языка Н. Л. Озмидовым»; в рукописи 235 страниц. – В. Р.


[Закрыть] (переделывал произведения Л. Н. Толстого с целью их упрощения. – В. Р.), Декларация Гарисона (американский просветитель, борец против рабства, проповедник непротивления злу злом. – В. Р.) и очерк его жизни, Легенда Костомарова («Сорок лет». – В. Р.), Достоевского («Старец Зосима» – главы из «Братьев Карамазовых» цензура не разрешила печатать. – В. Р.), Лескова («Скоморох Памфалон» и «Сказание о Федоре-христианине и друге его Абраме-жидовине». – В. Р.) – все, чтó есть, печатать в Лейпциге на 4-х языках – Русском, Французском, Немецком, Английском, и на обертках печатать краткую программу. Целую вас, милые друзья. Л. Толстой» (86, 143–144).

Из письма Л. Н. Толстого – А. М. и Т. А. Кузминским[138]138
  Кузминская Татьяна Андреевна – сестра жены Л. Н. Толстого; Кузминский Александр Михайлович – ее муж.


[Закрыть]

15 октября 1888. Я. П.

^{Вера и Маша Кузминские. 1883}

«Девочки ваши, милые друзья Саша и Таня, очень милы – обе, каждая в своем роде, и живут прекрасно, не праздно. Вера переписывает усердно библиотеку, а Маша пишет, шьет, читает, и нынче с ней мы учили, bitte, Машиных учениц и учеников (крестьянских детей из школы, организованной М. Л. Толстой. – В. Р.) и оба, кажется, разохотились – так милы эти дети. По вечерам – чтение вслух, то был Достоевский, то Merimée (Проспер Мериме. – В. Р.), то Руссо, то Пушкин даже (Цыгане), то Лермонтов, и предстоит многое – одно естественно вызывает другое…» (64, 185–186).

Гавриил Андреевич Русанов. Из «Воспоминаний»

1889 г. 3 декабря. Я. П.

«Лев Николаевич очень жалеет, что Герцен недоступен нашей публике и в особенности молодежи: чтение его может только отрезвить и отвратить от революционной деятельности.

– Французам, англичанам или немцам, литературы которых обладают большим числом великих писателей, чем наша литература, легче перенести утрату одного из них. Но у нас кого читать, много ли у нас великих писателей? – говорил Толстой. – Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Герцен, Достоевский, ну… я (без ложной скромности), некоторые прибавляют Тургенева и Гончарова. Ну вот и все. И вот один из них выкинут, не существует для публики – невознаградимая утрата!

Лев Николаевич видел Герцена в Лондоне, и тот произвел на него сильное впечатление. Но политика тогда не занимала его, он увлекался другим.

– На мне были тогда надеты шоры, – говорил Толстой, – и я видел только то, чем увлекался тогда» (ТВ С. Т. I. С. 318).

Александр Васильевич Цинглер (1870–1934)[139]139
  Сын известного математика и ботаника, участник домашнего спектакля по пьесе Толстого «Плоды просвещения», впоследствии профессор кафедры физики Московского университета.


[Закрыть]

Из очерка «У Толстых»

1889 г. 29 декабря. Я. П.

^{А. В. Цинглер}

«Кто-то поднимает вопрос, что именно главное в художественном произведении.

– В художественном произведении, – говорит Лев Николаевич, – должно быть непременно что-нибудь новое, свое. Дело как раз не в том, как писать. Прочтут «Крейцерову сонату»… Ах, вот как нужно писать: ехали в вагоне и разговаривали… Нужно непременно в чем-нибудь пойти дальше других, отколупнуть хоть самый маленький свежий кусочек… И вот почему у Достоевского в «Преступлении и наказании» первая часть прекрасна, а вторая часть уже слабее… Достоевский никогда не умел писать именно потому, что у него всегда было слишком много мыслей, ему слишком много нужно было сказать своего… И все-таки Достоевский – это самое истинное художество. А нельзя, как мой друг Фет, который в шестнадцать лет писал: «Ручеек журчит, луна светит, и она меня любит». Писал, писал, и в шестьдесят лет пишет: «Она меня любит, ручеек журчит, и луна светит» (ТВ С. Т. I. С. 456).

Л. Н. Толстой – Неизвестному

20 марта 1890. Я. П.

«Жизнь ваша, судя по вашему письму и по тому, как я помню вас, очень хорошая. Не тяготитесь ею, а благодарите за нее Бога. Можно сомневаться о том, полезно или нет чтение рабочему народу, но когда приходят просить почитать и вы даете Достоевского вместо Гуака (лубочная повесть, массовое «чтиво» для народа. – В. Р.), которого бы они читали, нет места сомнению. То-то и хорошо в вашей жизни. Помогай вам Бог.

Книг не знаю, каких вам нужно. Напишите список того, что бы желали иметь, и, может быть, я найду или достану» (65, 50).

Александр Владимирович Жиркевич (1857–1927)[140]140
  Военный юрист и писатель-беллетрист, состоял в переписке с Толстым с 1887 г.; лично познакомился 19 декабря 1890 г. в Ясной Поляне


[Закрыть]

Из воспоминаний «Встречи с Толстым»

^{А. В. Жиркевич. 1890}

«Пользуясь тем, что не все время в Ясной Поляне я был с Толстым и его семьей, я делал наедине карандашом заметки в мою дорожную записную книжку и теперь, вернувшись в Москву, по этим записям и по памяти восстанавливаю мои беседы с Толстым. Вот разговоры с ним об искусстве и литературе.

Толстой. Во всяком произведении должны быть три условия для того, чтобы оно было полезно людям: а) новизна содержания, б) форма, или, как принято у нас называть, талант, и в) серьезное, горячее отношение автора к предмету произведения. Первое и последнее условия необходимы, а второго может и не быть. Я не признаю таланта, а нахожу, что всякий человек, если он грамотен, при соблюдении двух других указанных мною условий может написать хорошую вещь. Я собирался вам на эту тему писать огромное письмо, но я знал, что оно разрастется в целую статью, и очень рад, что могу теперь переговорить с вами лично. Для примера я укажу на известных наших писателей. Достоевский – богатое содержание, серьезное отношение к делу и дурная форма. Тургенев – прекрасная форма, никакого дельного содержания и несерьезное отношение к делу. Некрасов – красивая форма, фальшивое содержание, несерьезное отношение к предмету и т. д.» (ТВ С. Т. I. С. 474).

Из письма Л. Н. Толстого – Л. П. Никифорову

31 марта 1891. Я. П.

^{Л. П. Никифоров}

«Очень, очень был рад получить ваше доброе письмо, дорогой Лев Павлович. Я последнее время не избалован выражениями ласки и любви и потому особенно ценю их, тем более от людей, которыми дорожишь. […]

Как вы мне не сказали о книжке о Достоевском – это очень интересует меня; и я уверен, книжка будет прекрасная (Никифоров составлял книжку: «Ф. М. Достоевский. Задачи русского народа».) Хоть одно его изречение о том, что всякое дело добра, как волна, всколыхивает всё море и отражается на том берегу («Из бесед и поучении старца Зосимы»; «Братья Карамазовы», часть вторая, книга шестая, гл. III. – В. Р.)

[…] Ну, пока прощайте. Привет всем вашим. Может, и приведет Бог свидеться. – Любящий вас Л. Т.» (65, 281).

Из письма Л. Н. Толстого – Владимиру Васильевичу Рахманову

9 мая 1891. Я. П.

«Дорогой Владимир Васильевич […]

Колебался я отвечать, потому что мне не ясен ваш вопрос. Вы как-то связываете сознание того, что вы пользуетесь насилием, с состраданием к мучающимся и мученным людям. Я связи этой не вижу. Это первое, а второе не согласен с тем, что вы живете насилием. Я сужу по себе; я живу в условиях гораздо худших, чем вы, и все-таки не считаю, что я живу насилием. Да и вообще не понимаю хорошенько, что разуметь под этими словами. Я не живу насилием в том смысле, что знаю, что всякий раз, как мне представится вопрос, употребить ли насилие, или нет, я не пожелаю насилия и не употреблю его сознательно. […] – Но сказать, что я никогда не употреблю насилия или незаметно для себя не воспользуюсь им – не могу, потому что сказать это значит сказать, что я свят. И колебаться и сомневаться о том, действительно ли я не участвую в насилии, я не могу, потому что знаю очень хорошо, что было, когда я участвовал в нем, знаю, что всё мое миросозерцание и вся жизнь моя другие и что я не обманываю себя, когда думаю, что ненавижу насилие и всеми силами души стремлюсь жить без него, т. е. жить по закону Бога – любовью. […]

Скажите Льву Павловичу, что я благодарю его за книги, я не успел еще прочесть их, но просмотрел, и Достоевского. Как я и ждал, мне нравится, хотя жалко, что из одного «Дневника Писателя» (Никифоров Л. П. «Ф. М. Достоевский. Задачи русского народа»: «Составлено по «Дневнику писателя» (СПб., 1891). – В. Р.), a Enfantin (книга Бартелеми-Проспера Анфантена «La vie éternelle passée – présente – future». Paris, 1861 («Вечная жизнь прошлая – настоящая – будущая»). – В. Р.) менее нравится – неясностью, поднятостью выражений, хотя мысль о вечной жизни я вполне разделяю. […]

Пишите, я буду отвечать. Что делаете и собираетесь делать? Л. Т.

Не взыщите за нескладность письма, я 2-й день в сильнейшем гриппе – кашель и жар» (65, 295–296).

Из Дневника Л. Н. Толстого

15 июня 1991. Я. П.

«[13 июня] Писал хорошо последнюю главу (VIII главу о непротивлении для трактата «Царство Божие внутри вас». – В. Р.) и решил идти с Олехиным и Хохловым (идти с А. Алехиным и П. Хохловым к М. Булыгину, жившему в Хатанке, в 16 км От Ясной Поляны – В. Р.). И пошли, и дошли весело до Булыгина. Булыгин (Михаил Васильевич. – В. Р.) читал сон смешного человека Достоевского. Хорошо задумано, дурно исполнено» (52, 40).

Из письма В. Г. Чертков – Л. Н. Толстому

17–18 марта 1892

«Помнится мне, Лев Николаевич, что несколько лет тому назад вы мне говорили, что не читали еще «Братьев Карамазовых». Не знаю, прочли ли вы с тех пор эту книгу; но на всякий случай мне хотелось бы поделиться с вами содержанием одной книжечки, составленной нами для «Посредника» из этой книги. Нашу книжечку тогда цензура не разрешила на том основании, что она «проникнута социалистически-мистическим духом, нежелательным для распространения в народе», и потому книжечка эта лежит в нашем архиве в числе прекрасных вещей, появление которых в печати возможно будет со временем, при иных цензурных условиях, т. е. вероятно после нашей плотской смерти.

А между тем я от времени до времени читаю эту книжечку своим друзьям, и онавсегдапроизводит самое хорошее впечатление на слушателей, а во мне каждый раз вызывает тот давно знакомый нам всем и вместе с тем вечно новый подъем духовного сознания, на котором одном и держится истинная жизнь. Так было и на этих днях, когда я прочел эту вещь Галиной сестре, которая была умилена как раз тогда, когда временно находилась в прямо противоположном настроении.

Читая тогда эту статью и потом перечитывая ее для того, чтобы разбить ее на параграфы, я почему-то всё вспоминал вас, и так захотелось послать ее вам на прочтение. И я не решился сдержать этой своей потребности и посылаю книжечку этою же почтою заказной бандеролью…» (87, 134).

Л. Н. Толстой – В. Г. Черткову

21 Марта 1892. Москва

Получил ваше письмо 17 марта, дорогой Владимир Григорьевич, и отвечаю по пунктам. Карамазовых (роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». – В. Р.) я читал и в особенности все, что касается Зосимы, но прочту еще раз, и благодарю за книжку»[141]141
  «Старец Зосима» – избранные главы из «Братьев Карамазовых».


[Закрыть] (87, 131).

1992

Ноябрь-декабрь

[Продолжение работы над «Царством Божием внутри вас»

2–5 ноября. Чтение «Братьев Карамазовых» Достоевского (см. письма к С. А. Толстой от 2 и 5 ноября).

7 ноября. Чтение статьи Вл. Соловьева «Смысл любви» (см. письмо к H. Н. Ге-сыну от 8 ноября)]

Из письма Л. Н. Толстого – С. А. Толстой[142]142
  С. А. Толстая жила в Москве, в Хамовниках, в усадьбе Толстых.


[Закрыть]

2 ноября 1892. Я. П.

^{Первое Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского, один из комплектов которого хранится в Яснополянской библиотеке писателя. Роман «Братья Карамазовы» напечатан в двух томах – 13 и 14. Первый том содержит пометки Льва Толстого, о которых речь пойдет в статье «Я есмь, и я люблю…». Л. Н. Толстой за чтением «Братьев Карамазовых» (см. ниже).}

«Вчера получили твое письмо и писал тебе с Олсуфьевым. Мы живем по-старому. У Тани мигрень, но она с нами обедает и даже не лежит. Читаем вслух Карамазовых (роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». – В. Р.) и очень мне нравится. Скажи Саше, что ее щенок болен. Мы его будем лечить. […] Л. Т.» (84, 167).

Из письма Л. Н. Толстого – С. А. Толстой

5 ноября 1892. Я. П.

«Вчера не писал тебе, милый друг, но зато видел тебя всё во сне […] Я совсем здоров; немножко работаю физически и, когда могу, как нынче, много над своей работой. У нас снег и зимний путь, а в Бегичевке[143]143
  Бегичевка Рязанской губернии, в 20 км от Астапова. В Бегичевке находился штаб по оказанию помощи голодающим.


[Закрыть] нет, и Иван Александрович (Стебут – общественный деятель и практик по сельскому хозяйству. – В. Р.) на санях насилу доехал. При случае возьми у Готье (книжный магазин Готье. – В. Р.) или вели прислать Диккенса – «Martin Chuzlewit» («Мартин Чезлвилт». – В. Р.). Мы читаем Достоевского. – Что Фет. Целую тебя и детей. Л. Т.» (84, 168).

^{С. А. Толстая с младшими детьми. 1892}

Из воспоминаний В. Микулич

(Лидия Ивановна Веселитская)

12 мая 1993 г.

^{М. О. Меньшиков с сыном Яшей и Л. И. Веселитской-Микулич}

«Лев Николаевич сказал, что Боборыкин (русский писатель, автор знаменитого романа «Китай-город». – В. Р.) пишет очень хорошо, но у него нет определенного миросозерцания: «Прочтешь его роман – литературно, интересно написанный, и не знаешь, для чего он все это рассказал, чтó хотел сказать. […] О Достоевском не спросишь, чтó он хотел сказать. Его – где ни раскрой – ясно видишь его мысли, и чувства, и намерения, его ощущения, все, что в нем накопилось, что его переполнило и требовало выхода».

Лев Николаевич спросил меня, видала ли я когда-нибудь Достоевского.

– Да, я встречала его.

Он раскрыл какой-то иллюстрированный журнал и спросил:

– Похож?

Льву Николаевиче не довелось с ним встречаться, но он много слыхал о нем от Страхова. Я сказала ему, что когда я расспросила Страхова, кого он больше любит, Толстого или Достоевского, он не задумываясь сказал: «конечно, Толстого».

– Да за что же он мог любить Достоевского? – с удивлением спросил Ге.

– Ну, как же, единомышленники, – сказал Лев Николаевич.

Заговорили о «Братьях Карамазовых», и Лев Николаевич сказал, что Алеша непременно ушел бы из монастыря. Я слыхала от приятельницы Достоевского о предполагаемом продолжении Карамазовых и сказала:

– Вы правы. В следующей части предполагалось падение Алеши.

Лев Николаевич и Ге бегло переглянулись, и я поняла, что им было дико назвать уход из монастыря падением» (Микулич В. С. 25–26).

Гавриил Андреевич Русанов. Из «Воспоминаний»

1894 г. 2 апреля. Воронеж.

«Затем Толстой стал говорить об искусстве.

– Изящная литература теперь кончилась как новое. Кончились и скульптура и архитектура… изящная. В музыке всё старые формы продолжаются. Только в живописи еще что-то трясется. Прежде в литературе было не то – вырабатывались новые формы. «Записки охотника», «Мертвые души», «Записки из Мертвого дома», Аксакова «Семейная хроника», наконец… без ложной скромности, мое «Детство и oтрочество» – это все были новые формы… Теперь это кончилось…

– Лев Николаевич, что вы посоветуете мне читать? – спросил Боря, сидевший за столом против него.

– Читайте Достоевского. Вот «Бесы» его прочтите.

Толстой стал говорить о Достоевском и хвалить роман «Бесы». Из выведенных в нем лиц он остановился на Шатове и Степане Трофимовиче Верховенском. В особенности нравится ему Степан Трофимович.

– А можно ли, – спросил я, – дать Боре «Анну Каренину» и вообще в каком возрасте можно дать ее?

– После смерти.

Все рассмеялись. Толстой улыбнулся» (ТВ С. Т. I. С. 322–323).

Владимир Федорович Лазурский (1869–1943[144]144
  Историк литературы, профессор кафедры западноевропейской литературы Одесского университета. Летом 1894 г. жил в Ясной Поляне и преподавал греческий и латинский языки сыновьям Толстого – Андрею и Михаилу


[Закрыть]

Из «Дневника» (1894)

4 июля 1894 г.

^{В. Ф. Лазурский}

«Когда мы после обеда косили, Лев Николаевич припомнил вчерашний разговор:

– Что это вы все задираете Николая Николаевича (Страхова. – В. Р.)? А я нарочно прочел сегодня лист Данилевского, где он говорит, что мы хороши, а Европа нехороша (речь идет о книге Н. Я. Данилевского «Россия и Европа». – В. Р.). Николай Николаевич защищает его, и это его слабая сторона. Это у него старые предания о совместной работе с Достоевским и славянофилами. Он – друг Данилевского.

– В чем же его главная сила? – спросил я о Николае Николаевиче. – В тонком художественном чутье?

– Отчасти в этом. А главное, он очень осторожен и имеет то, что китайцы называют «уважением» (у них это особенная духовная способность – уметь уважать). Он всегда сумеет взглянуть на предмет с наиболее выгодной его стороны и осветить ее. Но вообще он не блестящий талант; это я должен сказать, хоть и очень его люблю» (ТВ С. Т. 2. С. 18).

10 июля 1894 г.

«Возвратившись домой около десяти часов вечера, застали Николая Николаевича (Страхова. – В. Р.) читающим книгу В. Розанова о Достоевском (Легенда о Великом инквизиторе. Опыт критического комментария, СПб., 1894. – В. Р.) Мы подсели и стали слушать. Чтение книги Розанова, как условились Страхов с Львом Николаевичем, будет продолжаться и в следующие дни. Поэтому я думаю, что мнение Льва Николаевича о Достоевском дальше обрисуется рельефно. Теперь, между прочим, он говорил, что Достоевский – такой писатель, в которого непременно нужно углубиться, забыв на время несовершенство его формы, чтобы отыскать под ней действительную красоту. А небрежность формы у Достоевского поразительная, однообразные приемы, однообразие в языке» (ТВ С. Т. 2. С. 22).

12 июля 1894 г.

«Когда Николай Николаевич по поводу Сони из «Преступления и наказания» Достоевского сказал, что это совершенная выдумка, что просто стыдно читать об этой Соне, Лев Николаевич сказал:

– Вот как вы строго судите, и верно. Я считаю в «Преступлении и наказании» хорошими лишь первые главы; это шедевр. Но этим все исчерпано; дальше мажет, мажет» (ТВ С. Т. 2. С. 23).

Эльмер Моод (1858–1938)[145]145
  Переводчик на английский язык и издатель сочинений Толстого; автор двухтомной биографии Толстого, вышедшей в Лондоне, и многих статей о нем. В 1874–1896 гг. жил в России)


[Закрыть]

1890-е гг.

Из «Разговоров с Толстым» (воспоминания вышли в Нью-Йорке в 1904 г.)

«Превыше всего Толстой ставит откровенность и ясность. Ошибки и заблуждения человека, который ясен и прост, могут быть гораздо более поучительными, чем полуправда людей, предпочитающих неопределенность. Выражать свои мысли так, чтобы тебя не понимали, – грех. Главный недостаток Уолта Уитмена состоит в том, что, при всем его воодушевлении, ему недостает ясной философии жизни. Может показаться, что он авторитетно и недвусмысленно высказывается по целому ряду жизненных вопросов, на самом же деле он стоит на перепутье двух дорог и так и не говорит, какой путь избрать.

Великая литература рождается тогда, когда пробуждается высокое нравственное чувство. Взять, например, период освободительных движений, борьбу за отмену крепостного права в России й борьбу за освобождение негров в Соединенных Штатах. Посмотрите, какие писатели появились тогда в Америке: Гарриет Бичер-Стоу, Торо, Эмерсон, Лоуэлл, Уитьер, Лонгфелло, Уильям Ллойд Гаррисон, Теодор Паркер, а в России – Достоевский, Тургенев, Герцен и другие, чье влияние на образованные «круги русского общества, по мнению Толстого, было очень велико. Последующий период, когда люди были уже не способны приносить материальные жертвы ради нравственных целей, оказался бы полностью бесплодным, если бы некоторые писатели, воспитанные и сформировавшиеся в героическую эпоху, не продолжали ее великих традиций» (ТВ С. Т. I. С. 436–437).

Русанов Андрей Гаврилович (1874–1949)[146]146
  Сын друга Толстого Г. А. Русанова, в годы советской власти – профессор Воронежского университета, доктор медицины.


[Закрыть]

1897 г.

«В начале января 1897 года Лев Николаевич как-то зашел к нам вечером (в это время семья Русановых жила в Москве. – В. Р.). […]

Бывшая у нас недавно вдова известного харьковского профессора Потебни рассказывала, что муж ее не любит Достоевского и Гоголя. Услышав об этом, Лев Николаевич заметил:

– Достоевского – это я понимаю; надо сказать, что как художник он часто невозможен. Но почему Гоголя – не понимаю. – Он помолчал и прибавил: – Люблю таких независимых людей с собственным мнением.

Когда Лев Николаевич собрался уже уходить, отец (Г. А. Русанов. – В. Р.) задал ему вопрос, действительно ли видел он сон, описанный им в конце «Исповеди».

– Да, я действительно видел его, – ответил Лев Николаевич…» (ТВ С. Т. 2. С. 78–79).

Из письма Л. Н. Толстого – Сократу Бырдину[147]147
  Сократ Бырдин – студент Казанского ветеринарного института, приславший Толстому письмо от 30 января 1897 г., в котором сообщил, что собирается распространять среди знакомых воззвание Толстого о помощи духоборам «Помогите!».


[Закрыть]

18 февраля 1897 г. Никольское

«Получил ваше хорошее письмо и порадовался тому христианскому, свободному, бодрому настроению, которым оно проникнуто, и вместе с тем испугался и продолжаю бояться за вас, – за то, чтобы вы не увлеклись борьбой, неизбежной в христианской жизни, но законной только тогда, когда человек поставлен в необходимость или отречься от того, что ему дороже жизни, или бороться (христианским орудием терпеливого перенесения гонений за неисполнение противных его сознанию требований), а не тогда, когда человек увлекается самой борьбой, борется для борьбы. Вот этого я боюсь за вас, милый Сократ, и против этого желал бы предостеречь вас. […] Я всегда вспоминаю Достоевского, который говорил о том, как смешно видеть человека, желавшего перевернуть весь мир и не могущего обойтись без папирос и готового на всё, только бы ему дали покурить. Я говорю не о курении, а о том, что самое важное не борьба, а то, чтобы орудия борьбы, т. е. люди, были сильны верою, были чисты, как голуби, и мудры, как змеи. А если люди будут таковы, то они без борьбы будут побеждать.

Так, например, я боюсь, чтобы распространение вами статьи о духоборах не вызвало бы против вас каких-либо репрессалий, которые огорчат ваших родителей и вами перенесутся, может быть, не так легко, как вы думаете.

Дело духоборов очень тревожит правительство, и на днях у моих двух ближайших друзей Черткова и Бирюкова был обыск, отобраны все бумаги, и сами они сосланы – один за границу, а другой в Курляндию.

Я не могу не бояться и не страдать за моих друзей, за те гонения, которым они подвергаются […]

Вот я и за вас боюсь и пожалуйста не распространяйте ничего, а вступайте в борьбу только тогда, когда вам нельзя будет поступить иначе. Пишу это вам, потому что полюбил вас. Пишите» (66, 25–26).

Владимир Федорович Лазурский

Из «Дневника»

14 февраля 1898 г.

«…За чаем он, полный интересов своего эстетического сочинения, говорил о том, что подбирает примеры из всемирной литературы для того, чтобы указать образцы истинного, по его мнению, искусства: 1) проникнутого христианским чувством, 2) объединяющего людей. Нашел и может указать лишь несколько произведений В. Гюго, Диккенса, Достоевского, Шиллера. О «Натане мудром» Лессинга еще подумает, перечитает» (ТВ С. Т. 2, С. 39).

Сергей Терентьевич Семенов (1868–1922)[148]148
  Писатель, вышедший из крестьянской среды. Толстой высоко ценил его произведения; к первому тому его «Крестьянских рассказов» написал предисловие.


[Закрыть]

Из «Воспоминаний о Льве Николаевиче Толстом»

Конец 1898 г.

^{С. Т. Семенов}

«Когда открылся Художественный театр и вся Москва восхищалась «Федором Иоанновичем» Алексея Толстого, Лев Николаевич оставался в стороне один и удивлялся, как это могут люди так восхищаться такой посредственной, неоригинальной, фальшивой вещью…

– Я уверен, – говорил он, – что Федор Иоаннович был не такой, и Борис Годунов тоже.

Кто-то сказал, что Федор Иоаннович имеет много общего с «идиотом» Достоевского.

– Вот неправда, ничего подобного ни в одной черте. Помилуйте, как можно сравнивать «идиота» с Федором Ивановичем, когда Мышкин – это бриллиант, а Федор Иванович – грошовое стекло – тот стоит, кто любит бриллианты, целые тысячи, а за стекло никто и двух копеек не даст. У Алексея Толстого есть ценные вещи, но не драмы. Возьмите «Сон статского советника Попова», ах, какая это милая вещь, вот настоящая сатира, и превосходная сатира» (ТВ С. Т. I. С. 418–419).

Владимир Александрович Поссе (1864–1940)[149]149
  Литератор, редактор журналов «Жизнь» и «Жизнь для всех», автор нескольких статей о Толстом.


[Закрыть]

Из воспоминаний о Толстом

14 января 1900 г. Москва. Хамовники

^{В. А. Поссе}

«На другой день после первого знакомства Горького с Толстым я снова был в Хамовниках, на этот раз один.

– Я, кажется, вчера обидел вашего приятеля, – сказал мне Толстой. – Я не сказал ему главного. За ним всегда останется крупная заслуга. Он показал нам живую душу в босяке. Достоевский показал ее в преступнике, а Горький – в босяке. Жаль только, что он много выдумывает. Я говорю, разумеется, не о фабуле. Фабулу можно выдумывать. Я говорю о выдумке психологической. Допустим, вы пишете роман и рассказываете в нем, что ваш герой отправился на Северный полюс и, встретив там свою возлюбленную, обвенчался с ней. Выдумка вполне допустимая. Но если вы описываете душевное состояние приговоренного к смертной казни и заставите его думать и чувствовать так, как он при данных условиях не может, то это будет выдумка недопустимая, выдумка вредная» (ТВ С. Т. 2. С. 54–55).

Петр Алексеевич Сергеенко (1854–1930)[150]150
  Литератор, автор нескольких книг и статей о Толстом. Познакомившись с Толстым в 1892 г., стал его другом и верным помощником.


[Закрыть]

Фрагменты из «Записей»

13 января 1899 г.

^{П. А. Сергеенко}

«Лев Николаевич все время говорит о Чехове и благословляет меня на поездку в Петербург (Сергеенко уезжал по просьбе Чехова в Петербург для переговоров с издателем «Нивы» А. Ф. Марксом об издании собрания сочинений Чехова. – В. Р.)

– Ведь Марксу теперь остается издать только меня и Чехова, который гораздо интереснее Тургенева или Гончарова. Я первый приобрел бы полное собрание его сочинений. Так и скажите Марксу, что я настаиваю…

Восхищение Достоевским:

– Его небрежная страница стоит целых томов теперешних писателей. Я для «Воскресения» прочел недавно «Записки из Мертвого дома». Какая это удивительная вещь!» (ТВ С. Т. 2. С. 115).

5 июля 1900 г.

«Его отношение к Горькому значительно понизилось.

– Да, у него многое ярко и интересно, но часто преувеличенно и грубовато. Не знаю, не думаю, чтобы он создал что-нибудь истинно хорошее. Очень его превознесли, и это, пожалуй, может дурно отразиться на нем. Но он мне все-таки нравится. А главное, как это легко он усвоил все, что называется цивилизацией. Его напрасно сравнивают с Чеховым. Чехов удивителен и больше всего напоминает Мопассана. Я недавно вновь прочитал почти всего Чехова, и все у него чудесно, но не глубоко, нет, не глубоко. С внешней стороны это перлы и даже сравнивать нельзя с прежними писателями: с Тургеневым, Достоевским или со мной. Но у Достоевского, при всей его безобразной форме, попадаются часто поразительные страницы, и я понимаю Тэна, который зачитывался Достоевским. Читаешь и захватываешься тем, что чувствуешь, что автор хочет тебе сказать самое лучшее, что есть в нем, и пишет он тоже потому, чтобы высказать то, что назрело в его душе. У теперешних же писателей этого желания сказать что-то мне и нет. Особенно это ярко у Чехова. И манера какая-то особенная, как у импрессионистов. Видишь, человек без всякого усилия набрасывает какие-то яркие краски, которые попадаются ему, и никакого соотношения, по-видимому, нет между всеми этими яркими пятнами, но в общем впечатление удивительное…» (ТВ С. Т. 2. С. 119).

Алексей Максимович Горький (1868–1936)[151]151
  Горький виделся с Толстым в Гаспре, начиная с 14 ноября 1901 г. по 20 апреля 1902 г. Книжка, по признанию самого писателя, «составилась из отрывочных заметок», которые он «писал, живя в Олеизе, когда Лев Николаевич жил в Гаспре, сначала – тяжко больной, потом – одолев болезнь».


[Закрыть]

Из «Заметок» о Л. Н. Толстом

1901–1902

^{Л. Н. Толстой и А. М. Горький в Ясной Поляне. Фотография С. А. Толстой. 1901}

«Чаще всего он (Лев Толстой. – В. Р.) говорил о языке Достоевского:

– Он писал безобразно и даже нарочно некрасиво, – я уверен, что нарочно, из кокетства. Он форсил; в «Идиоте» у него написано: «В наглом приставании и афишевании знакомства». Я думаю, он нарочно исказил слово афишировать, потому что оно чужое, западное. Но у него можно найти и непростительные промахи: идиот говорит: «Осел – добрый и полезный человек», но никто не смеется, хотя эти слова неизбежно должны вызвать смех или какое-нибудь замечание. Он говорит это при трех сестрах, а они любили высмеивать его. Особенно Аглая. Эту книгу считают плохой, но главное, что в ней, плохо, это то, что князь Мышкин – эпилептик. «Будь он здоров – его сердечная наивность, его чистота очень трогали бы нас. Но для того, чтоб написать его здоровым, у Достоевского не хватило храбрости[152]152
  Сравните с высказыванием Л. Н. Толстого в воспоминаниях С. Т. Семенова: «Вот неправда, ничего подобного ни в одной черте. Помилуйте, как можно сравнивать «идиота» с Федором Ивановичем, когда Мышкин – это бриллиант, а Федор Иванович (из драмы А. К. Толстого. – В. Р.) – грошовое стекло – тот стоит, кто любит бриллианты, целые тысячи, а за стекло никто и двух копеек не даст – грошовое стекло» (ДВ С. Т. 2 С. 419).


[Закрыть]. Да и не любил он здоровых людей. Он был уверен, что если сам он болен – весь мир болен…» (ТВ С. Т. 2. С. 423).

*****

^{Леопольд Сулержицкий}

«Читал Сулеру (Сулержицкий Леопольд Антонович – режиссер Московского Художественного театра, близкий знакомый Толстого. – В. Р.) и мне вариант сцены падения «Отца Сергия» – безжалостная сцена. Сулер надул губы и взволнованно заерзал.

– Ты что? Не нравится? – спросил Лев Николаевич.

– Уж очень жестоко, точно у Достоевского. Эта гнилая девица, и груди у нее, как блины, и все. Почему он не согрешил с женщиной красивой, здоровой?

– Это был бы грех без оправдания, а так – можно оправдаться жалостью к девице – кто ее захочет – такую?

– Не понимаю я этого…

– Ты многого не понимаешь, Левушка, ты не хитрый…

Пришла жена Андрея Львовича, разговор оборвался, а когда она и Сулер ушли во флигель, Лев Николаевич сказал мне:

– Леопольд – самый чистый человек, какого я знаю. Он тоже так: если сделает дурное, то – из жалости к кому-нибудь» (ТВ С. Т. 2. С. 423–424).