Текст книги "Толстой и Достоевский. Братья по совести (СИ)"

Автор книги: Виталий Ремизов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 37 страниц)

Из Яснополянских записок Д. П. Маковицкого

23 октября 1910 г. Я. П.

«Л. Н.: Н. Н. Гусев пишет о Достоевском, возмущен им, выписывает места, где он оправдывает войну, наказание, суды… Какое несерьезное отношение к самым важным вопросам! У меня было смутное сознание нехорошего у Достоевского» (Маковицкий Д. П. Кн. 4. С. 393).

Д. П. Маковицкий 23 октября 1910 г. писал Н. Н. Гусеву:

«Лев Николаевич сегодня получил твое письмо, прочел и послал Анне Константиновне о Достоевском. Лев Николаевич сам как раз читает «Братьев Карамазовых», и было ему кстати. Просил достать «Дневник писателя» (58, 555).

Из Дневника Л. Н. Толстого

24 октября 1910 г. Я. П.

«Нынче получил два письма: одно о статье Мережковского, обличающем меня (см. ниже. – В. Р.), другое от Немца («ругательное» – от Иоганна Альбрехта (Iohannes Albrecht) из Бреславля от 31 октября; оставил без ответа. – В. Р.) за границей, тоже обличающее. И мне было больно. Сейчас же подумал с недоумением: зачем нужно, чтоб людей бранили, осуждали за их добрые стремления? И сейчас же понял, как это не то, ч[то] оправдывается, но как это неизбежно, необходимо и благодетельно. Как бы вознесся, возгордился человек, если бы этого не было, как бы незаметно удовлетворение мнению людскому подменило бы для него исполнение дела своей души. Как сразу освобождает такая ненависть и презрение людей – незаслуженные, от работы о людском мнении и переносит на одну единственную, незыблемую основу жизни: исполнение воли своей совести, она же и воля Бога» (58, 122).

Письмо студента А. Бархударова – Л. Н. Толстому

19 октября 1910 г. Петербург

«Лев Николаевич!

Я много думал о Вас, о Ваших взглядах, о Вашей жизни и приходил всегда к заключению, что Ваша жизнь очень разнится от Ваших воззрений, иначе говоря: в теории Вы – один, на практике – другой. Сейчас я прочитал исследование Мережковского «Толстой и Достоевский» (4-е изд. Общ. П. 1909 г.) четвертую главу и в ней нашел все то, что меня особенно интересовало в Вас.

Эта глава – обвинительный акт, направленный против Вас и снабженный аргументами, с которыми нельзя не считаться, которые нельзя игнорировать. Этот акт приглашает Вас к ответу, требует от Вас разъяснений.

«Не страшно ли, в самом деле, то, что и этот человек, который так бесконечно жаждал правды, так неумолимо обличал себя и других, как никто никогда, что и он допустил в свою совесть такую вопиющую ложь, такое безобразное противоречие? Самый маленький, и в то же время самый сильный из дьяволов, современный дьявол собственности, мещанского довольства, серединной пошлости, так наз. «душевной теплоты», не одержал ли он в нем своей последней и величайшей победы?» (Стр. 63 названной книги).

Не откажите ответить мне, дали ли Вы разъяснения и где их можно найти, и как Вы относитесь к этой (4) главе указанного сочинения? Буду очень благодарен Вашему ответу, т. к. он даст мне возможность разобраться и выяснить некоторые волнующие меня вопросы и даст мне возможность не молчать – я молчал, не зная, что ответить, когда обвиняют Вас, говоря: «Что Толстой? Толстой – тряпка. Отказался, будто бы, от своих богатств, а сам живет на те же деньги и проповедует любовь, равенство и другие такие штучки. А, ну-ка, сам их исполняет? Я его человеком не сочту. Какой он человек, когда говорит одно, а делает другое?» (Это говорил один рабочий, ехавший со мной по Ю.-В. жел. дор.). Студент Александр Бархударов» (http://feb-web.ru/feb/tolstoy/serial/tt1/tt1-0363.htm?cmd=2).

Л. Н. Толстой – А. Бархударову

24 октября 1910 г. Я. П.

«Мережковского[207]207
  Мережковский Дмитрий Сергеевич (1865–1941) – писатель, поэт, русский критик, религиозный мыслитель. В 1900–1902 гг. издал исследование «Л. Толстой и Достоевский» в трех частях: 1. Толстой и Достоевский как люди. 2. Толстой и Достоевский как художники. 3. «Христос и антихрист в русской литературе» (или «Религия Л. Толстого и Достоевского»). Мережковский встречался с Толстым один раз. Вместе с женой Зинаидой Гиппиус, знаменитой поэтессой, посетил Ясную Поляну в мае 1904 г. В Дневнике Толстого речь идет о речи Д. Мережковского, прозвучавшей в Александринском театре перед началом спектакля по трагедии Еврипида «Ипполит». Сомнение о том, читал ли Толстой трехчастное исследование, исчезают с выше четко выраженным отрицанием. В ЯПБ хранятся две книги Д. С. Мережковского: 1) Новые стихотворения 1891–1895. СПб.: М. М. Ледерле, 1896 (в книге имеются многочисленные пометки карандашом, возможно, Толстого); 2) Религия Л. Толстого и Достоевского. СПб.: Мир искусства, 1902 (Толстой дважды заявлял, что этой книги не читал).


[Закрыть] не читал и, судя по тем выпискам, которые вы делаете, читать, а тем менее оправдываться, не нахожу нужным. Лев Толстой» (58, 204).

Из Дневника Л. Н. Толстого

26 октября 1910 г. Я. П.

«Видел сон. Грушенька (героиня романа «Братья Карамазовы». – В. Р.) роман, будто бы, Ник. Ник. Страхова. Чудный сюжет. Написал письмо Черткову. Записал для О социализме (неоконченная статья Л. Н. Толстого. – В. Р.). Написал Чуковскому (Корнею Ивановичу Чуковскому – журналисту, писателю. – В. Р.) О смертной казни. Ездил с Душаном к Марье Александровне (Шмидт – единомышленница Л. Н. Толстого. – В. Р.). Приехал Андрей (сын. – В. Р.). Мне очень тяжело в этом доме сумасшедших. Ложусь» (58, 124).

Л. Н. Толстой – дочери Александре Львовне Толстой[208]208
  Из комментариев Н. С. Родионова. «Письмо написано по приезде Толстого на ст. Козельск Рязано-Уральской ж.д. (линия Горбачево – Смоленск), куда Толстой прибыл по пути в Оптину пустынь 28 октября в 4 ч. 50 м. дня. Письмо было отправлено В. Г. Черткову для передачи Александре Львовне Толстой и ею получено только в Астапове.


[Закрыть]

28 октября 1910 г. 7 ч. 30 м. вечера. Козельск

^{Л. Н. Толстой с дочерью Сашей. Ясная Поляна. Фотография В. Г. Черткова. 1908}

«Доехали, голубчик Саша, благополучно. Ах, если бы только у вас бы не было не очень неблагополучно. Теперь половина восьмого. Переночуем (в Оптиной пустыни. – В. Р.) и завтра поедем, если будем живы, в Шамардино (к сестре Марии Николаевне, монахине Шамординского монастыря. – В. Р.). Стараюсь быть спокойным и должен признаться, что испытываю то же беспокойство, какое и всегда, ожидая всего тяжелого, но не испытываю того стыда, той неловкости, той несвободы, которую испытывал всегда дома. Пришлось от Горбачева ехать в 3-м классе, было неудобно, но очень душевно приятно и поучительно. Ели хорошо и на дороге и в Белеве, сейчас будем пить чай и спать, стараться спать. Я почти не устал, даже меньше, чем обыкновенно. О тебе ничего не решаю до получения известий от тебя. Пиши в Шамардино и туда же посылай телеграммы, если будет что-нибудь экстренное. Скажи Бате (В. Г. Черткову. – В. Р.), чтоб он писал и что я прочел отмеченное в его статье место, но второпях, и желал бы перечесть – пускай пришлет[209]209
  По-видимому, имеется в виду составленная Чертковым краткая история унитарианского движения в Англии под заглавием «Унитарианское христианство», присланная Толстому Чертковым с его письмом от 25 октября 1910 г.


[Закрыть]. Варе (В. М. Феокритовой. – В. Р.) скажи, что ее благодарю, как всегда, за ее любовь к тебе и прошу и надеюсь, что она будет беречь тебя и останавливать в твоих порывах. Пожалуйста, голубушка, мало слов, но кротких и твердых.

Пришли мне или привези штучку для заряжения пера (чернила взяты), начатые мною книги Montaigne[210]210
  Мишель Монтень (Michel Montaigne, 1533–1592), французский писатель-философ. Его книга, которую начал перечитывать Толстой: «Essais de Montaigne» [«Опыты Монтеня», с приложением его переписки и сочинения Этьена Ла Боэти «О добровольном рабстве»; к изданию приложены примечания различных авторов, биографическая заметка, исторические, филологические и т. п. примечания и указатели, составленные Шарлем Луандром», I, Париж, Ж. Шарпантье и Ко, издатели]. Книга эта находится в яснополянском кабинете Толстого, на столе около кресла.


[Закрыть], Николаев[211]211
  П. П. Николаев. «Понятие о боге как совершенной основе жизни». Женева, 1907–1910. См. письмо № 207. Книга находится в яснополянской библиотеке.


[Закрыть], 2-й том Достоевского[212]212
  Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы» – Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского, т. 14, СПб., 1882, типография бр. Пантелеевых. Книга находится в яснополянском кабинете на том месте, где ее читал в последний раз в Ясной Поляне Толстой.


[Закрыть], Une vie[213]213
  «Жизнь» Мопассана. Какой именно экземпляр просил привезти Толстой, не установлено. Книги этой в яснополянской библиотеке не сохранилось.


[Закрыть].

Письма все читай и пересылай нужные: Подборки[214]214
  Почтовое отделение Калужской губ.» (82, 217).


[Закрыть], Шамардино.

Владимиру Григорьевичу скажи, что очень рад и очень боюсь того, что сделал. Постараюсь написать сюжеты снов и просящиеся художественные писания. От свидания с ним до времени считаю лучшим воздержаться. Он, как всегда, поймет меня.

Прощай, голубчик, целую тебя. Л. Т. Еще пришли маленькие ножнечки, карандаши, халат» (82, 216).

Лист из Записной книжки № 7 Л. Н. Толстого

После ухода из Ясной Поляны.

28 или 29 октября 1910 г. Оптина пустынь

«Мыло.

Ногтевая щеточка.

Блокнот.

Кофе.

Губка.

[Замыслы будущих произведений]

1) Феодорит и издохшая лошадь.

2) Священник обращенный обращаемым.

3) Роман Страхова Грушенька* – экономка.

4) Охота; дуэль и лобовые» (58, 235).

* Имя героини романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»

Из Яснополянских записок Д. П. Маковицкого

30 октября 1910 г. Шамордино Калужской губернии

«Л. Н. позвал меня. Сидел на диване, устроив из него себе кресло, и читал одну из книжек «Религиозно-философской библиотеки» Новоселова «О цели и смысле жизни. Часть вторая. Христианское мировоззрение» (Вышний Волочек, 1903. – В. Р.). Понравилась ему. Еще заинтересовала его книжка (сказал: «О социализме там хорошо») – «Социальное значение религиозной личности». Сборник. Влад. Соловьев. Герберт Спенсер. Достоевский. Герцен. Тихомиров (Вышний Волочек, 1904. — В. Р.).

Продиктовал (мне) письмо Новоселову:

«М. А. Новоселову, Вышний Волочок, Тверской губ.

Лев Николаевич у сестры в Шамординском монастыре нашел вашу «Религиозно-философскую библиотеку». Она ему чрезвычайно нравится и он очень желал бы знать, продолжается ли она и сколько ее №-ов. И присылает вам свой привет – если вы его помните (добавил Л. Н.)

Д. П. Маковицкий» (курсив Маковицкого Д. П. – В. Р.)

«Как интересно про социализм пишет Герцен», – говорил Л. Н. и еще говорил – не помню что́ – про статьи Соловьева, Спенсера, Тихомирова» (Маковицкий Д. П. Кн. 4. С. 408).

^{Л. Н. Толстой и Д. П. Маковицкий. Ясная Поляна. 1908}

Глава тридцать девятая. ДОСТОЕВСКИЙ И ЕГО ГЕРОИ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ЛЬВА ТОЛСТОГО

^{Л. Н. Толстой в рабочем кабинете. Ясная Поляна. 1909. Фотография В. Г. Черткова.}

«Несколько слов по поводу книги «Война и мир»»

(1868)

«1) Что такое Война и Мир? Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника. Война и Мир есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось. Такое заявление о пренебрежении автора к условным формам прозаического художественного произведения могло бы показаться самонадеянностью, ежели бы оно было умышленно и ежели бы оно не имело примеров. История русской литературы со времени Пушкина не только представляет много примеров такого отступления от европейской формы, но не дает даже ни одного примера противного. Начиная от Мертвых Душ Гоголя и до Мертвого Дома Достоевского, в новом периоде русской литературы нет ни одного художественного прозаического произведения, немного выходящего из посредственности, которое бы вполне укладывалось в форму романа, поэмы или повести» (16, 7).

«Так что же нам делать?»

(1886)

«Что же ответим мы, люди умственного труда, если нам предъявят такие простые и законные требования? Чем удовлетворим мы их? Катехизисом Филарета, священными историями Соколовых и листками разных лавр и Исакиевского собора – для удовлетворения его религиозных требований; сводом законов и кассационными решениями разных департаментов и разными уставами комитетов и комиссий – для удовлетворения требований порядка; спектральным анализом, измерениями млечных путей, воображаемой геометрией, микроскопическими исследованиями, спорами спиритизма и медиумизма, деятельностью академий наук – для удовлетворения требований знания; чем удовлетворим его художественным требованиям? Пушкиным, Достоевским, Тургеневым, Л. Толстым, картинами французского салона и наших художников, изображающих голых баб, атлас, бархат, пейзажи и жанры, музыкой Вагнера или новейших музыкантов? Ничто это не годится и не может годиться, потому что мы с своим правом на пользование трудом народа и отсутствием всяких обязанностей в нашем приготовлении духовной пищи потеряли совсем из виду то единственное назначение, которое должна иметь наша деятельность. Мы даже не знаем, что нужно рабочему народу, мы даже забыли его образ жизни, его взгляд на вещи, язык, даже самый народ рабочий забыли и изучаем его как какую-то этнографическую редкость или новооткрытую Америку» (25, 350–351).

Из третьей редакции «Крейцеровой сонаты»

(1888)

«А рядовая девушка – это лучшее существо в мире. Да посмотрите, в ней нет ничего развращающего душу, ни вина, ни игры, ни разврата, ни товарищества, ни службы ни гражданской ни военной. Ведь девушка, хорошо воспитанная девушка – это полное неведение всех безобразий мира и полная готовность любви ко всему хорошему и высокому. Это те младенцы, подобным которым нам велено быть. Я обсудил свое прошедшее влюбленье. В нем было безумное превознесение себя и ее, именно ее, надо всеми, но девушка, как девушка, сама по себе, ее нельзя не любить. Только дело в том, что мы, мужчины, входя в общение с ней, вместо того чтобы понять свою низость, свою гадость, вместо того чтобы стараться подняться до нее, мы ее хотим развить, научить. Ну и научаем. Я теперь только вспоминаю ее, какою она была, когда я стал сближаться с нею. Помню ее дневник, который я почти насильно отнял у нее, ее философствование, искание истины, а главное, ее готовность отдаться другому и жить не для себя. Еще прежде того дня на лодке, когда я еще не был женихом, я проводил у них вечер. Были ее сестры и еще одна девушка. Помню, читали «Мертвый дом» Достоевского – описание наказания шпицрутенами. Кончили главу в молчании. Одна спросила:

– Как же это?

Я растолковал.

– Да зачем же они бьют, солдаты? – сказала другая. – Я бы на их месте отказалась. Все бы отказались.

Жена же моя сидела молча, и слезы у ней были на глазах. Потом, не помню кто, сказал какую-то глупость, и все защебетали, захохотали, только бы поскорее отогнать мучительное впечатление» (27, 386).

Предисловие к книге А. И. Ершова

«Севастопольские воспоминания артиллерийского офицера»

(1889)

«Нужно описывать то, чтó производит страдания и смерти войн для того, чтобы узнать, понять и уничтожить эти причины.

«Война! Как ужасна война со своими ранами, кровью и смертями!» – говорят люди. «Красный крест надо устроить, чтобы облегчить раны, страдания и смерть». Но ведь ужасны в войне не раны, страдания и смерть. Людям всем, вечно страдавшим и умиравшим, пора бы привыкнуть к страданиям и смерти и не ужасаться перед ними. И без войны мрут от голода, наводнений, болезней повальных. Страшны не страдания и смерть, а то, что позволяет людям производить их. Одно словечко человека, просящего для его любознательности повесить, и другого, отвечающего: «Хорошо, пожалуйста, повесьте», – одно словечко это полно смертями и страданиями людей. Такое словечко, напечатанное и прочитанное, несет в себе смерти и страдания миллионов. Не страдания, и увечья, и смерть телесную надо уменьшать, а увечья и смерть духовную. Не Красный крест нужен, а простой крест Христов для уничтожения лжи и обмана.

Я дописывал это предисловие, когда ко мне пришел юноша из юнкерского училища. Он сказал мне, что его мучают религиозные сомнения, он прочел «Великого инквизитора» Достоевского[215]215
  «Великий инквизитор» – V глава пятой книги первой части романа Достоевского «Братья Карамазовы».


[Закрыть], и его мучает сомнение: почему Христос проповедовал учение, столь трудно исполнимое. Он ничего не читал моего. Я осторожно говорил с ним о том, что надо читать Евангелие и в нем находить ответы на вопросы жизни. Он слушал и соглашался. Перед концом беседы я заговорил о вине и советовал ему не пить. Он сказал: «Но в военной службе бывает иногда необходимо». Я думал – для здоровья, силы, и ждал победоносно опровергнуть его доводами опыта и науки, но он сказал: «Вот, например, в Геок-Тепе, когда Скобелеву надо было перерезать население, солдаты не хотели, и он напоил их, и тогда…» Вот где все ужасы войны: в этом мальчике с свежим молодым лицом и с погончиками, под которыми аккуратно просунуты концы башлыка, с вычищенными чисто сапогами и его наивными глазами и столь погубленным миросозерцанием!» (27, 524–525).

«Для чего люди одурманиваются?»

(1890)

«Ведь главная работа, двигающая всей жизнью людской, происходит не в движениях рук, ног, спин человеческих, а в сознании. Для того чтобы человек совершил что-нибудь ногами и руками, нужно, чтобы прежде совершилось известное изменение в его сознании. И это-то изменение определяет все последующие действия человека. Изменения же эти всегда бывают крошечные, почти незаметные.

Брюллов поправил ученику этюд. Ученик, взглянув на изменившийся этюд, сказал: «Вот чуть-чуть тронули этюд, а совсем стал другой». Брюллов ответил: «Искусство только там и начинается, где начинается чуть-чуть».

Изречение это поразительно верно, и не по отношению к одному искусству, но и ко всей жизни. Можно сказать, что истинная жизнь начинается там, где начинается чуть-чуть, там, где происходят кажущиеся нам чуть-чуточными бесконечно малые изменения. Истинная жизнь происходит не там, где совершаются большие внешние изменения, где передвигаются, сталкиваются, дерутся, убивают друг друга люди, а она происходит только там, где совершаются чуть-чуточные дифференциальные изменения.

Истинная жизнь Раскольникова совершалась не тогда, когда он убивал старуху или сестру ее. Убивая самую старуху и в особенности сестру ее, он не жил истинною жизнью, а действовал как машина, делал то, чего не мог не делать: выпускал тот заряд, который давно уже был заложен в нем. Одна старуха убита, другая тут перед ним, топор у него в руке.

Истинная жизнь Раскольникова происходила не в то время, когда он встретил сестру старухи, а в то время, когда он не убивал еще ни одной старухи, не был в чужой квартире с целью убийства, не имел в руках топора, не имел в пальто петли, на которую вешал его, – в то время, когда он даже и не думал о старухе, а, лежа у себя на диване, рассуждал вовсе не о старухе и даже не о том, можно ли или нельзя по воле одного человека стереть с лица земли ненужного и вредного другого человека, а рассуждал о том, следует ли ему жить или не жить в Петербурге, следует ли или нет брать деньги у матери, и еще о других, совсем не касающихся старухи, вопросах. И вот тогда-то, в этой совершенно независимой от деятельности животной области, решались вопросы о том, убьет ли он или не убьет старуху? Вопросы эти решались не тогда, когда он, убив одну старуху, стоял с топором перед другой, а тогда, когда он не действовал, а только мыслил, когда работало одно его сознание и в сознании этом происходили чуть-чуточные изменения. И вот тогда-то бывает особенно важна для правильного решения возникающего вопроса наибольшая ясность мысли, и вот тогда-то один стакан пива, одна выкуренная папироска могут помешать решению вопроса, отдалить это решение, могут заглушить голос совести, содействовать решению вопроса в пользу низшей животной природы, как это и было с Раскольниковым» (27, 279–280).

Воззвание.

25 мая 1889

«…Но, может быть, такова и должна быть жизнь людей. Так, как живут теперь люди с своими императорами, королями и правительствами, с своими палатами, парламентами, с своими миллионами солдат, ружей и пушек, всякую минуту готовых наброситься друг на друга. Может быть, так и должны жить люди с своими фабриками и заводами ненужных или вредных вещей, на которых, работая 10, 12, 15 часов в сутки, гибнут миллионы людей, мужчин, женщин и детей, превращенных в машины. Может быть, так и должно быть, чтобы все больше и больше пустели деревни и наполнялись людьми города с их трактирами, борделями, ночлежными домами, больницами и воспитательными домами. Может быть, так и должно быть, чтобы все меньше и меньше становилось честных браков, а все больше и больше проституток и женщин, в утробе убивающих плод. Может быть, так и должно быть, чтобы сотни и сотни тысяч людей сидели по тюрьмам, в общих или одиночных камерах, губя свои души. Может быть, так и надо, чтобы та вера Христа, которая учит смирению, терпению, перенесению обид, деланию ближнему того, чего себе хочешь, любви к нему, любви к врагам, совокуплению всех воедино, может быть, так нужно, чтоб вера Христа, учащая этому, передавалась бы людям учителями разных сотен враждующих между собою сект в виде учения нелепых и безнравственных басен о сотворении мира и человека, о наказании и искуплении его Христом об установлении таких или таких таинств и обрядов. Может быть, что все это так нужно и свойственно людям, как свойственно муравьям жить в муравейниках, пчелам в ульях, и тем и другим воевать и работать для исполнения закона своей жизни. Может быть, это самое нужно людям, таков их закон. И может, требование разума и совести о другой, любовной и блаженной жизни, – может быть, это требование мечта и обман, и не надо и нельзя думать о том, что люди могут жить иначе. Так и говорят некоторые. Но сердце человеческое не верит этому; и как всегда, оно громко вопияло против ложной жизни, призывало людей к той жизни, которую требуют откровение, разум и совесть, так еще сильнее, сильнее, чем когда-нибудь, оно вопиет в наше время.

В рукописи зачеркнут: Опомнитесь, одумайтесь, братья, остановимся на том пути, по которому идем, чтобы посмотреть, не ведет ли нас этот путь в погибель. Наш русский писатель сказал: Подумай о том, что такое твоя жизнь, как сказал Достоевский. Подумай только о том, что

Прошли века, тысячелетия – вечность времени, и нас не было. И вдруг мы живем, радуемся, думаем, любим. – Мы живем, и срок этой жизни нашей по Давиду 70 крошечных лет, пройдут они, и мы исчезнем, и этот 70-летний предел закроет опять вечность времени, и нас не будет такими, какими мы теперь, уж никогда. И вот, нам дано прожить эти в лучшем случае 70 лет, а то может быть только часы даже, прожить или в тоске и злобе или в радости и любви, прожить их с сознанием того, что все то, что мы делаем, не то и не так, или с сознанием того, что мы сделали, хотя и несовершенно и слабо, но то, именно то, что должно и можно было сделать в этой жизни.

«Одумайтесь, Одумайтесь, Одумайтесь!» – кричал еще Иоанн Креститель; «одумайтесь», провозглашал Христос; «одумайтесь», провозглашает голос Бога, голос совести и разума…» (27, 531–532).

«Что такое искусство?»

(1897–1898)

«Христианское искусство или вызывает в людях те чувства, которые через любовь к Богу и ближнему влекут их ко всё большему и большему единению, делают их готовыми и способными к такому единению, или же вызывает в них те чувства, которые показывают им то, что они уже соединены единством радостей и горестей житейских. И потому христианское искусство нашего времени может быть и есть двух родов: 1) искусство, передающее чувства, вытекающие из религиозного сознания положения человека в мире, по отношению к Богу и ближнему, – искусство религиозное, и 2) искусство, передающее самые простые житейские чувства, такие, которые доступны всем людям всего мира, – искусство всемирное. Только эти два рода искусства могут считаться хорошим искусством в наше время.

Первый род, религиозного искусства, передающего как чувства положительные – любви к Богу и ближнему, так и отрицательные – негодования, ужаса перед нарушением любви, проявляется преимущественно в форме слова и отчасти в живописи и ваянии; второй же род – всемирного искусства, передающий чувства, доступные всем, проявляется и в слове, и в живописи, и в ваянии, и в танцах, и в архитектуре, и преимущественно в музыке.

^{Фридрих Шиллер}

^{Чарльз Диккенс}

^{Виктор Гюго}

^{Ф. М. Достоевский}

^{Джордж Элиот (настоящее имя Мэри Энн Эванс) – английская писательница}

^{Гарриет Бичер-Стоу – американская писательница, автор романа «Хижина дяди Тома»}

Если бы от меня потребовали указать в новом искусстве на образцы по каждому из этих родов искусства, то как на образцы высшего, вытекающего из любви к Богу и ближнему, религиозного искусства, в области словесности я указал бы на «Разбойников» Шиллера; из новейших – на «Les pauvres gens» V. Hugo и его «Misérables» («Бедные люди» Гюго, «Отверженные», франц. – В. Р.), на повести, рассказы, романы Диккенса: «Tale of two cities», «Chimes» («История двух городов», «Колокола», англ. – В. Р.)) и др., на «Хижину дяди Тома», на Достоевского, преимущественно его «Мертвый дом», на «Адам Вид» Джоржа Эллиота» (30, 159–160).

«Что такое искусство?»

(1897–1898)

[Обратите внимание на то, что Толстой, работая над вариантами трактата об искусстве, несколько раз обращается к перечислению имен великих писателей, «передающих самые высокие чувства», способствующих единению людей, их духовно-нравственному преображению; некоторые из них выпадают, появляются новые, но имена Гюго, Диккенса и Достоевского указаны везде, включая канонический текст, с которого начинается цитирование.]

«Искусство есть духовный орган человеческой жизни и его нельзя уничтожить, и потому, несмотря на все усилия, делаемые людьми высших классов для того, чтобы скрыть тот религиозный идеал, которым живет человечество, идеал этот всё более и более сознается людьми и всё чаще и чаще среди нашего извращенного общества выражается отчасти и в науке, и в искусстве. С начала нынешнего столетия появляются всё чаще и чаще и в литературе, и в живописи произведения высшего религиозного искусства, проникнутые истинным христианским духом, так же как и произведения всенародного, доступного всем житейского искусства. Так что самое искусство знает истинный идеал нашего времени и стремится к нему. С одной стороны, лучшие произведения искусства нашего времени передают чувства, влекущие к единению и братству людей (таковы произведения Диккенса, Гюго, Достоевского; в живописи – Милле, Бастиен Лепажа, Жюль Бретона, Лермита и других); с другой стороны, они стремятся к передаче таких чувств, которые свойственны не одним людям высших сословий, но таких, которые могли бы соединять всех людей без исключения. Таких произведений еще мало, но потребность в них уже сознается» (30, 177).

Из вариантов к трактату «Что такое искусство?»

№ 44 (рук. № 19)

«Есть произведения заразительные, по форме своей доступные всем людям, но передающие чувства дурные, разъединяющие людей, как например, чувство сладострастия, аристократизма, тоски, презрения к людям. Особенно распространившиеся в последнее время дешевые, развратные романы, такие же картины в иллюстрациях и в рекламных картинках; патриотические и ложно религиозные сочинения и картины. Второй род заразительного и дурного искусства – это произведения дурные, заразительные, но мало доступные людям. Такова большая часть наших лучших романов, стихов, картин. Едва ли это не самый большой отдел искусства.

Произведения же не дурные могут быть четырех родов: произведения заразительные, передающие чувства не дурные, соединяющие только малое число людей в настоящем. (Это низкий род не дурного искусства.) Таковы в словесном искусстве лирические стихотворения большинства поэтов: Гёте, Шиллера, Мюссе, Пушкина. В живописи – все исторические картины. В музыке Бетховен, Шуман, Шопен и др.

Второй род – это произведения заразительные, передающие не дурные чувства и доступные большому количеству людей. Чем большему количеству людей доступны произведения этого порядка, тем они выше.

^{Ф. М. Достоевский}

^{Мигель Сервантес}

^{Альфонс де Ламартин}

Образцами такого рода произведений могут быть Илиада, в особенности Одиссея, Тысяча и одна ночь, все жанровые картины и вся наиболее доступная музыка: Гайдна, Баха и народных песен.

Третий род – это произведения, передающие самые высокие чувства, до которых дожили люди известного времени, но доступные только малому количеству людей. Образцами таких произведений могут служить некоторые стихотворения Шиллера, Гюго, Ламартина, Дон Кихот, романы Диккенса, Достоевского и в живописи лучшая христианская живопись» (30, 381).

№ 45 (рук, № 19)

^{Александр Дюма (отец)}

^{А. С. Пушкин}

^{Ф. М. Достоевский}

^{Ги де Мопассан}

^{Уильям Шекспир}

«Образцом искусства высшего рода могут быть из библии история Иосифа, история Будды, некоторые вещи Диккенса, Hugo Les pauvres gens (Гюго «Бедные люди. – В. Р.) др., Достоевского, в живописи – Милле и Ге; образцом второго рода искусства могут служить Дюма отец, Пушкин, Мопассан, Шекспир; в живописи Кнаус, Месонье; в музыке Гайдн, Шопен» (30, 382).

№ 65 (рук. № 54)

«Если бы от меня потребовали указать в новом искусстве на образцы высшего религиозного содержания искусства, то я указал бы в словесном искусстве на некоторые драмы Корнейля, Шиллера, на произведения У. Hugo, на его «Les pauvres gens» («Бедные люди». – В. Р.), на «Misérables» («Отверженные». – В. Р.), на все романы Диккенса, на «Мертвый дом» Достоевского, на «Хижину дяди Тома», на некоторые рассказы Мопассана и на многие другие, выбранные из разных известных и неизвестных авторов…» (30, 412).

№ 66 (рук. № 55)

^{Пьер Корнель}

^{Оливер Голдсмит}

^{Бернарден де Сен-Птьер}

^{Ф. М. Достоевский}

«Если бы от меня потребовали указать в новом искусстве на образцы высшего религиозного по содержанию искусства, то я указал бы в словесном искусстве на некоторые драмы (Корнеля), Шиллера, на Викфильдского священника (роман О. Голдсмита. – В. Р.), на Paul et Virginie («Поль и Вергиния» – повесть Бернардена де Сен-Птьера), на V. Hugo, на его Les pauvres gens, на его «Misérables» (Гюго «Бедные люди», «Отверженные». – В. Р.), на все романы и рассказы Диккенса, на «Хижину дяди Тома», на Достоевского, преимущественно, его Мертвый дом, и на некоторые другие произведения мало или вовсе неизвестных сочинителей» (30, 413).

Роман «Воскресение» (1899)

Часть первая, глава XII

Фрагмент

В романе Толстой с Нехлюдовым настойчиво убеждают Катюшу-девушку и Катюшу-арестантку читать Тургенева и Достоевского. А в одном из вариантов юная Маслова предстает читающей Достоевского, Тургенева, и проза этих русских писателей укрепляет в ней веру «в то, что есть добродетель и порок, что можно и должно быть хорошей».

«Катюше было много дела по дому, но она успевала всё переделать и в свободные минуты читала. Нехлюдов давал ей Достоевского и Тургенева, которых он сам только что прочел. Больше всего ей нравилось «Затишье» Тургенева. Разговоры между ними происходили урывками, при встречах в коридоре, на балконе, на дворе и иногда в комнате старой горничной тетушек Матрены Павловны, с которой вместе жила Катюша и в горенку которой иногда Нехлюдов приходил пить чай вприкуску. И эти разговоры в присутствии Матрены Павловны были самые приятные. Разговаривать, когда они были одни, было хуже. Тотчас же глаза начинали говорить что-то совсем другое, гораздо более важное, чем то, что говорили уста, губы морщились, и становилось чего-то жутко, и они поспешно расходились» (32, 46).

Из первой законченной редакции «Воскресения»

«Но когда они один на один (Нехлюдов и Катюша. – В. Р.) случайно встречались друг с другом, им становилось мучительно, не столько стыдно, сколько жутко: они оба краснели и когда говорили между собой, то путались в словах и не понимали хорошенько друг друга. То, что говорили их взгляды, заглушало то, что говорили уста. Но все-таки они говорили. Нехлюдов увидал раз, что она читает, спросил, что это было. Это был Тургенев – рассказы. Нехлюдов, любивший тогда особенно Достоевского, дал ей «Преступление и наказание» (33, 44–45).

Роман «Воскресение»

Вариант из второй редакции. № 1 (рук. № 9)

«Со времени ночи, проведенной Катюшей на откосе железной дороги, душа ее вся изменилась. С 14, 15 лет она сблизилась с Матреной Павловной, с Софьей Ивановной она читала книги, читала Достоевского, Тургенева, верила в то, что есть добродетель и порок, что можно и должно быть хорошей. Эти верования еще усилились, когда племянник тетушек Дмитрий Иванович гостил в первый раз и давал ей читать книги. Но с того времени, как он соблазнил ее и уехал, в особенности с той ночи, когда она хотела убить себя, она поняла, что все было вздор и господские игрушки. И все то, что она увидала у крестной, вся эта нужда, вся жестокая борьба из-за денег, все эти бедные радости, состоящие только в одурманивании себя, и ее собственная нужда, в которой никто не принимал участия, подтвердили ей это, и она раз навсегда поняла, и несомненно поняла, что всякий только до себя и что все эти слова: добродетель и порок, все вздор, обман. Жить надо, и что слаще и богаче, то лучше» (33, 98).

Из третьей редакции

№ 59 (рук. № 18)

«Перед отъездом своим из города он выхлопотал у тюремного начальства перевод Масловой в отдельную камеру. Он думал, что ей там будет лучше. Прислал ей туда белья, чаю и книги. Книги были: Тургенев, «Отверженные» В. Гюго и Достоевский.