Текст книги "Толстой и Достоевский. Братья по совести (СИ)"

Автор книги: Виталий Ремизов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 37 страниц)

Глава семнадцатая. «У МЕНЯ, МОЙ МИЛЫЙ, ЕСТЬ ОДИН ЛЮБИМЫЙ РУССКИЙ ПИСАТЕЛЬ…»

Тоска о высшем и красивом типе людей

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ

Из вариантов к роману «Подросток»

Наброски и планы. 1874–1875

«…Знаешь, друг мой Аркадий, несколько дней назад ты вдруг вымолвил в жару одно слово, которое очень меня поразило, именно – «благообразие». Я понял так, что в нас нет его, а что ты его ищешь с того дня, как себя помнишь, и что потому ты бросаешь нас и идешь искать его в другом месте. Ну это точь-в-точь так и есть: зная, что не дам тебе благообразия, я и не звал тебя до сих пор. Ведь приехал ты из Москвы почти случайно. Но ты не поверишь, как стал ты мне сразу вдвое роднее и понятнее после этого твоего восклицания о благообразии. «Неужели мы до такой близкой степени друг на друга похожи?» – подумал я и вдвое тебя полюбил. Ну, а подумав еще, я догадался, что ты ничего не сказал мне о себе нового, и я знал об этом еще два года назад, может, пять лет назад. Потому что я постоянно думал о тебе, мой милый, – этому ты должен поверить.

– Но если вы думали так давно уже обо мне, друг мой, и так любили меня, то какого же надо было еще благообразия?

– Ты так полагаешь, мой друг? Не будем спорить, а лучше поговорим об одном предмете. Слушай, друг, я начну издалека. Говорить, так говорить.

Он улыбнулся и помолчал. Он видимо становился грустнее и грустнее, и в то же время им постепенно и видимо, по мере речи, овладевало сильное и энергетическое возбуждение. [Я всё разбиваюсь, развлекаюсь, хочу говорить об одном, а ударяюсь в тысячу боковых подробностей. Это всегда бывает, когда сердце слишком полно, а мысль давит…] (Здесь и далее текст в квадратных скобках Достоевского. – В. Р.)

^{Портрет Л. Н. Толстого. Музей-усадьба «Ясная Поляна». Худ. Иван Крамской. 1973}

Далее начато: а.У меня, мой милый, есть один любимый писатель[50]50
  «Один любимый писатель» – исходя из контекста всего цитируемого фрагмента, речь идет о Льве Толстом как авторе трилогии «Детство», «Отрочество», «Юность» и романа «Война и мир».


[Закрыть] [из наших современных]. Он романист, но [я бы назвал его] для меня он почти историограф нашего дворянства, или, лучше сказать, нашего культурного слоя, по выражению одного современного генерала, тоже писателя. Я, мой друг, за русской литературой слежу с охотой и с удовольствием, и в этом моветоне охотно тебе признаюсь. Помнишь, в «Онегине». Ну вот, этот завет Пушкина он и взялся исполнить. Я проследил – с детства и отрочества, на войну, на побывку. О, у него широко взято, все эпохи дворянства. Не одни лишь встречи, но вся эпоха.

б. У меня, мой милый, есть один любимый русский писатель. Он романист, но для меня он почти историограф нашего дворянства, или, лучше сказать, нашего культурного слоя, завершающего собою «воспитательный» период нашей истории, по выражению одного современного русского генерала и, пожалуй, тоже писателя. В этом «историографе нашего дворянства» мне нравится всего больше вот это самое «благообразие», которого [ты ищешь или] мы с тобой ищем [или по крайней мере намек на возможность его], в героях, изображенных им. Он берет дворянина с его детства и юношества, он рисует его в семье, его первые шаги в жизни, его первые [взгляды] радости, слезы, и всё так поэтично, так незыблемо и неоспоримо. Он психолог дворянской души. Но главное в том, что это дано как неоспоримое, и, уж конечно, ты соглашаешься. Соглашаешься и завидуешь. О, сколько завидуют! Есть дети, с детства уже задумывающиеся над своей семьей, с детства оскорбленные неблагообразием отцов своих, отцов и среды своей, а главное, уж в детстве начинающие понимать беспорядочность и случайность основ всей их жизни, отсутствие установившихся форм и родового предания. Эти должны завидовать моему писателю, завидовать [моему] его героям и, пожалуй, не любить их. О, это не герои: это милые дети, у которых прекрасные, милые отцы, кушающие в клубе, хлебосольничающие по Москве, старшие дети их в гусарах или студенты в Юниверситете, из имеющих свой экипаж. Писатель выставляет их со всею откровенностью: они лично часто даже смешны и забавны, нередко и ничтожны, но как целое, как сословье, они бесспорно изображают собою нечто законченное. В основах этого высшего слоя русских людей уже лежит что-то незыблемое и неоспоримое. Тут всякий индивидуум может иметь свои слабости и быть очень смешным, но он крепок целым, нажитым в два столетия, а корнями и раньше того.

^{Князь Андрей Болконский. Илл. А. В. Николаева}

И несмотря на реализм, на действительность, на смешное и комическое, тут возможно и трогательное, и патетическое. Как бы там ни было хорошо всё это или дурно само по себе, но тут уже [порядок, тут воспиталась и сохранилась честь] выжитая и определившаяся форма, тут накопились правила, тут своего рода честь и долг. О, они не в одной Москве и не в одних только клубах, и не всё хлебосольничают: историк раздвигает самую широкую [и славную] историческую картину культурного слоя. Он ведет его и выставляет в самую славную эпоху отечества. Они умирают за родину, они [отличаются пылкими юношами] летят в бой пылкими юношами или ведут в бой всё отечество маститыми полководцами. О, историк беспристрастен, реальность картин придает изумительную прелесть описанию, тут рядом с представителями талантов, чести и долга – сколько открыто негодяев, смешных ничтожностей, дураков. В высших типах своих историк выставляет [беспощадно и исторические пор(треты)] с тонкостью и остроумием [европейские идеи] историю перевоплощения разных европейских [типов] идей в лицах русского дворянства: тут и масоны, тут и перевоплощение пушкинского Сильвио, взятого из Байрона, тут и зачатки декабристов. В последних произведениях своих художник берет уже время новейшее, современное. Мальчик, которого он описывал в детстве, уже вырос, он – современный помещик без крестьян, но с хозяйством. Он не любит земских собраний и не ездит на них. Он, как Иаков, идет к Лавану за женой из своего рода, но… но он как будто еще не готов к чему-то, он как-то вдруг стал задумчив… какая-то как бы тихая и недоумевающая меланхолия лежит на его действии и на его мировоззрении…

[…] После: (речь идет о поколении, которое приходит после поколения, упомянутого выше. – В. Р.) уже с детства они слишком рано завидуют … они из случайных людей и завидуют. Тогда оно почти так и было: они завидовали слишком рано, и способности их развивались к худшему – или в молчалинское подобострастие, или в затаенное мечтание беспорядка. [Да, кое-что я и тогда заметил, затаенное и нетерпеливое.]

– Беспорядка? – вскричал я.

– Да, от жажды порядка и благообразия. Было много затаенного и нетерпеливого, но всё это я считал тогда сором и был почти прав. Всё это [являлось случайно] действительно пробивалось из сора в высший культурный слой и кончало тем, что с успехом прирастало к нему. […] Жалеть их было нечего, что они дорогой сознавали беспорядочность и случайность [основ их жизни] свою, отсутствие [в ней уважаемого родового предания] в их жизни благородного и красивого [за недостатком уважаемого родового предания]. Заметь, однако, что я, Версилов, дворянин с двенадцатого столетия, сам был из задумывающихся в этом роде, но, стало быть, от других причин. Но я страстно любил дворянство и люблю до сих пор.

– А народ, Макара Ивановича, – [вскричал] пролепетал было я [но он не ответил тотчас же].

– Ныне, – продолжал он, – с недавнего времени, впрочем, может быть, уже с очень давнего, происходит у нас нечто обратное, то есть не сор прирастает к высшему и красивому типу людей, но, напротив, от [родового] красивого слоя отрываются куски и комки и сбиваются в одну кучу с беспорядочными и завидующими. И далеко не единичный факт или случай» (XVII, 142–144).

Глава восемнадцатая. «БЫЛЬ О КАМНЕ» У ТОЛСТОГО И ДОСТОЕВСКОГО

Быль о том, как простой мужик предложил за сутки убрать камень, который лежал посредине дороги и всем мешал, рассказан В. И. Даль в своей статье «Русская сметливость». Толстой изложил эту историю для детей и поместил ее в свою «Азбуку». Достоевский использовал быль о камне в романе «Подросток». История излагается одним из персонажей произведения – в жанре анекдота, рассказанного Петром Ипполитовичем.

Л. Н. ТОЛСТОЙ

Из «Азбуки» (1872)

Как мужик убрал камень

(Быль)

«На площади в одном городе лежал огромный камень. Камень занимал много места и мешал езде по городу. Призвали инженеров и спросили их, как убрать этот камень и сколько это будет стоить.

Один инженер сказал, что камень надо разбивать на куски порохом и потом по частям свезти его, и что это будет стоить 8000 рублей; другой сказал, что под камень надо подвести большой каток и на катке свезти камень, и что это будет стоить 6000 рублей.

А один мужик сказал: «А я уберу камень и возьму за это 100 рублей».

У него спросили, как он это сделает. И он сказал: «Я выкопаю подле самого камня большую яму; землю из ямы развалю по площади, свалю камень в яму и заровняю землею».

Мужик так и сделал, и ему дали 100 рублей и еще 100 рублей за умную выдумку» (21, 152–153).

^{Л. Н. Толстой и крестьянские дети. Ясная Поляна. 1908. Фотография В. Г. Черткова}

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ

Роман «Подросток» (1875)

Часть вторая. Глава первая. Фрагмент

«– А, вот и ты, – протянул он мне руку дружески и не вставая с места. – Присядь-ка к нам; Петр Ипполитович рассказывает преинтересную историю об этом камне, близ Павловских казарм… или тут где-то…

– Да, я знаю камень, – ответил я поскорее, опускаясь на стул рядом с ними. […]

– Вы уж начните сначала, Петр Ипполитович. – Они уже величали друг друга по имени-отчеству.

– То есть это при покойном государе еще вышло-с, – обратился ко мне Петр Ипполитович, нервно и с некоторым мучением, как бы страдая вперед за успех эффекта, – ведь вы знаете этот камень, – глупый камень на улице, к чему, зачем, только лишь мешает, так ли-с? Ездил государь много раз, и каждый раз этот камень. Наконец государю не понравилось, и действительно: целая гора, стоит гора на лице, портит улицу: «Чтоб не было камня!» Ну, сказал, чтоб не было, – понимаете, что значит «чтоб не было»? Покойника-то помните? Что делать с камнем? Все потеряли голову […]

– Ну вот, распилить можно было, – начал я хмуриться […]

– Именно распилить-с, именно вот на эту идею и напали, и именно Монферан; он ведь тогда Исаакиевский собор строил. Распилить, говорит, а потом свезти. Да-с, да чего оно будет стоить?

– Ничего не стоит, просто распилить да и вывезти.

– Нет, позвольте, ведь тут нужно ставить машину, паровую-с, и притом куда свезти? И притом такую гору? Десять тысяч […] только как раз подходит один мещанин, и еще молодой, ну, знаете, русский человек, бородка клином, в долгополом кафтане, и чуть ли не хмельной немножко… впрочем, нет, не хмельной-с. Только стоит этот мещанин, как они это сговариваются, англичане да Монферан, а это лицо, которому поручено-то, тут же в коляске подъехал, слушает и сердится: как это так решают и не могут решить; и вдруг замечает в отдалении, этот мещанинишка стоит и фальшиво этак улыбается, то есть не фальшиво, я не так, а как бы это… […]

«Ты здесь, борода, чего дожидаешься? Кто таков?» – «Да вот, говорит, камушек смотрю, ваша светлость». Именно, кажется, светлость […] чистый этакий русский человек, русский этакий тип, патриот, развитое русское сердце; ну, догадался: «Что ж, ты, что ли, говорит, свезешь камень: чего ухмыляешься?» – «На агличан больше, ваша светлость, слишком уж несоразмерную цену берут-с, потому что русский кошель толст, а им дома есть нечего. Сто рубликов определите, ваша светлость, – завтра же к вечеру сведем камушек». […] Монферан смеется; только этот светлейший, русское-то сердце: «Дать, говорит, ему сто рублей! Да неужто, говорит, свезешь?» – «Завтра к вечеру потрафим, ваша светлость». – «Да как ты сделаешь?» – «Это уж, если не обидно вашей светлости, – наш секрет-с», – говорит, и, знаете, русским этаким языком. Понравилось. «Э, дать ему всё, что потребует!» Ну и оставили; что ж бы, вы думали, он сделал?

Хозяин приостановился и стал обводить нас умиленным взглядом.

– Не знаю, – улыбался Версилов; я очень хмурился.

– А вот как он сделал-с, – проговорил хозяин с таким торжеством, как будто он сам это сделал, – нанял он мужичков с заступами, простых этаких русских, и стал копать у самого камня, у самого края, яму; всю ночь копали, огромную выкопали, ровно в рост камню и так только на вершок еще поглубже, а как выкопали, велел он, помаленьку и осторожно, подкапывать землю уж из-под самого камня. Ну, натурально, как подкопали, камню-то не на чем стоять, равновесие-то и покачнулось; а как покачнулось равновесие, они камушек-то с другой стороны уже руками понаперли, этак на ура, по-русски: камень-то и бух в яму! Тут же лопатками засыпали, трамбовкой утрамбовали, камушками замостили, – гладко, исчез камушек!

– Представьте себе! – сказал Версилов.

– То есть народу-то, народу-то тут набежало, видимо-невидимо; англичане эти тут же, давно догадались, злятся. Монферан приехал: это, говорит, пo-мужицки, слишком, говорит, просто. Да ведь в том-то и штука, что просто, а вы-то не догадались, дураки вы этакие! Так это я вам скажу, этот начальник-то, государственное-то лицо, только ахнул, обнял его, поцеловал: «Да откуда ты был такой, говорит?» – «А из Ярославской губернии, ваше сиятельство, мы, собственно, по нашему рукомеслу портные, а летом в столицу фруктом приходим торговать-с». Ну, дошло до начальства; начальство велело ему медаль повесить; так и ходил с медалью на шее, да опился потом, говорят; знаете, русский человек, не удержится! Оттого-то вот нас до сих пор иностранцы и заедают, да-с, вот-с!

– Да, конечно, русский ум… – начал было Версилов.

Но тут рассказчика, к счастью его, кликнула больная хозяйка, и он убежал, а то бы я не выдержал. Версилов смеялся.

– Милый ты мой, он меня целый час перед тобой веселил. Этот камень… это всё, что есть самого патриотически-непорядочного между подобными рассказами, но как его перебить? ведь ты видел, он тает от удовольствия. Да и, кроме того, этот камень, кажется, и теперь стоит, если только не ошибаюсь, и вовсе не зарыт в яму…

– Ах, боже мой! – вскричал я, – да ведь и вправду. Как же он смел!..

– Что ты? Да ты, кажется, совсем в негодовании, полно. А это он действительно смешал: я слышал какой-то в этом роде рассказ о камне еще во времена моего детства, только, разумеется, не так и не про этот камень. Помилуй: «дошло до начальства». Да у него вся душа пела в ту минуту, когда он «дошел до начальства». В этой жалкой среде и нельзя без подобных анекдотов. Их у них множество, главное – от их невоздержности. Ничему не учились, ничего точно не знают, ну, а кроме карт и производств захочется поговорить о чем-нибудь общечеловеческом, поэтическом… Что он, кто такой, этот Петр Ипполитович?

– Беднейшее существо, и даже несчастный» (XIII, 165–167).

Глава девятнадцатая. «АННА КАРЕНИНА»: PRO ET CONTRA

^{И. А. Гончаров}

При встрече с Ф. М. Достоевским один из выдающихся русских писателей (скорее всего это был Иван Александрович Гончаров) «тотчас же и прямо заговорил об «Анне Карениной»:

– Это вещь неслыханная, это вещь первая. Кто у нас, из писателей, может поравняться с этим? А в Европе – кто представит хоть что-нибудь подобное? Было ли у них, во всех их литературах, за все последние годы, и далеко раньше того, произведение, которое бы могло стать рядом?»

Такой взгляд на роман Толстого был близок и Достоевскому, который был сдержан, а порой и критически настроен по отношению к первым частям романа, опубликованным в журнале «Русский вестник» в 1875 г. и в начале 1876 г. Но по прочтении всего текста романа, несмотря на расхождение с Толстым во взглядах на войну в Сербии и добровольческое движение в России, Достоевский восторженно отозвался о художественных достоинствах романа и одним из первых обозначил его значение для русской и мировой культуры.

«Книга эта, – с радостью сообщал он в «Дневнике писателя» за 1877 г., – прямо приняла в глазах моих размер факта, который бы мог отвечать за нас Европе […] я сам знаю, что это пока всего лишь роман, что это только одна капля того, чего нужно, но главное тут дело для меня в том, что эта капля уже есть, дана, действительно существует, взаправду, а стало быть, если она уже есть, если гений русский мог родить этот факт, то, стало быть, он не обречен на бессилие, может творить, может давать свое, может начать свое собственное слово и договорить его, когда придут времена и срок. […] «Анна Каренина» есть совершенство как художественное произведение, подвернувшееся как раз кстати, и такое, с которым ничто подобное из европейских литератур в настоящую эпоху не может сравниться, а во-вторых, и по идее своей это уже нечто наше, наше свое родное, и именно то самое, что составляет нашу особенность перед европейским миром, что составляет уже наше национальное «новое слово» или, по крайней мере, начало его, – такое слово, которого именно не слыхать в Европе и которое, однако, столь необходимо ей, несмотря на всю ее гордость» (XXV, 199–200).

Из письма Ф. М. Достоевского —

жене Анне Григорьевне Достоевской

9 февраля 1875 г. Петербург

^{А. Г. Достоевская. 1871}

«Вчера только что написал и запечатал к тебе письмо, отворилась дверь и вошел Некрасов. Он пришел, «чтоб выразить свой восторг по прочтении конца первой части» (которого еще он не читал, ибо перечитывает весь номер лишь в окончательной корректуре перед началом печатания книги).

«Всю ночь сидел, читал, до того завлекся, а в мои лета и с моим здоровьем не позволил бы этого себе». «И какая, батюшка, у вас свежесть (Ему всего более понравилась последняя сцена с Лизой). Такой свежести в наши лета уже не бывает и нет ни у одного писателя. У Льва Толстого в последнем романе лишь повторение того, что я и прежде у него же читал, только в прежнем лучше» (это Некрасов говорит). Сцену самоубийства и рассказ он находит «верхом совершенства». И вообрази: ему нравятся тоже первые две главы. «Всех слабее, говорит, у вас восьмая глава» (это та самая, где он спрягался у Татьяны Павловны) – «тут много происшествий чисто внешних» – и что же? Когда я сам перечитывал корректуру, то всего более не понравилась мне самому эта восьмая глава и я многое из нее выбросил. Вообще Некрасов доволен ужасно» (XXIX₂, 13).

^{Н. А. Некрасов. Худ. Николай Ге. 1872 Русский вестник. 1875. Февраль. Публикация глав первых двух частей романа 153}

Из письма Ф. М. Достоевского –

А. Г. Достоевской

7 февраля 1875 г. Петербург

«До свидания, Аня, обнимаю и целую детей. Сегодня опять, стало быть, ни одного дела не сделаю, но зато кончены корректуры и сегодня ночью, может, высплюсь. Роман Толстого («Анна Каренина». – В. Р.) читаю только под колоколом, ибо иначе нет времени. Роман довольно скучный и уж слишком не бог знает что. Чем они восхищаются, понять не могу. До свидания, Аня, милая, обнимаю тебя и всех детишек» (XXIX₂, 11).

Из воспоминаний Головиной Любови Валерьевны –

знакомая Ф. М. Достоевского, состоявшая с ним в переписке.

«В средине сентября 1875 г. я по совету нашего друга С. П. Боткина начала лечиться у доктора Симонова сгущенным воздухом.

^{Русский вестник. 1875. Февраль. Публикация глав первых двух частей романа}

Надо было сидеть два часа под колоколом с герметически закрытой дверью. На первом же сеансе я начала оглядывать всех с нами находящихся и увидала рядом со мною, с правой стороны, человека с очень бледным, то есть желтым, лицом, очень болезненным; он сидел согнувшись в кресле, с «Русским вестником» в руках, и как бы весь ушел в интересное чтение, не обращая никакого внимания на окружающих. Когда машина загудела очень шумно и дверь закрылась так, что уже ее никакими силами нельзя было открыть, мой сосед справа, не меняя своего положения в кресле, повернул немного голову и мою сторону и, глядя на меня через стекла очков или пенсне (не помню), сказал мне не без иронии:

– Сударыня. Я слышу, что вы очень нервны, за вас все волнуются… так я должен вам сказать, что я эпилептик, что припадки падучей у меня очень часты…

И он так сильно закашлялся, что я с минуту не могла ничего ответить ему; потом наконец сказала:

– Ну, Бог даст, ничего с вами не будет, и, во всяком случае, можно ли говорить о каком-то испуге и как это может отразиться на мне… Скажите лучше, чем и как вам помочь, если «это» случится…

Он приподнялся, сложил книгу и громко, совсем другим голосом сказал, осматривая меня с головы до ног:

– Ах, вот вы какая.

С этой минуты у нас завязался оживленный разговор, и мы не обращали внимания на окружающих, которые, как и доктор Симонов, севший под колокол специально для того, чтобы следить за моей нервностью, с интересом слушали моего соседа. Он шутил, смеялся и по выходе из колокола уговорился со мною встретиться здесь на следующий день в этот же час. Действительно, мы встретились, и опять сели рядом, и опять оживленно заговорили… Наконец он сказал:

– Я не умею разговаривать, не употребляя имя и отчество… Скажите мне, пожалуйста…

Я, не дожидаясь, ответила и прибавила:

– А вы?

– Федор Михайлович Достоевский.

Я испугалась.

Почему? Мне стало страшно, что я не так разговаривала с ним, как бы нужно. Мы продолжали видеться под колоколом ежедневно. Он перестал приносить книгу; я перестала бояться…

Федору Михайловичу очень хотелось иметь фотографический снимок с нашей группы под колоколом. Как-то привели фотографа, и мы все сели на свои места, и Федор Михайлович торжествовал. Но снимок не удался, и Федор Михайлович принял это так раздраженно, так рассердился, что я не знала, как и чем его успокоить.

– Пойдемте ко мне пить чай, – предложила я.

^{Титульный лист первого издания романа «Анна Каренина». 1878}

И он пришел. И стал приходить ежедневно; а когда он читал где-нибудь, то я обязательно должна была ехать туда и сидеть в первом ряду. Ко мне он приходил всегда с какой-нибудь книгой и читал вслух. Так он прочел мне «Анну Каренину», делая свои замечания, обращая внимание на то или другое выражение Толстого. «Каждый писатель, – говорил он, – вводит в литературу не только свои выражения, но и свои слова».

Обыкновенно чтение его кончалось сильным приступом кашля, и я отнимала у него книгу. Я больше любила слушать его рассказы; с искренним интересом следила я за каждым его словом. […] В 1876 г. он уехал лечиться в Эмс, и мы решили переписываться. Переписка установилась дружеская, но грустная…»[51]51
  Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. В 2 т. Т. 2. М.: Худ. лит-ра, 1990. С. 458–460. Далее ссылки на это издание даются в тексте работы с указанием аббревиатуры ДВС, тома и страницы.


[Закрыть]

По мере дальнейшего знакомства Достоевского с «Анной Карениной» отношение его к роману Толстого менялось. Высокая оценка «Анне Карениной» была дана им в «Дневнике писателя» за 1877 г.

Из письма Ф. М. Достоевского – А. Г. Достоевской

7 июня 1875 г. Эмс

«Пуцыкович начал мне присылать «Гражданина». С Базуновым я уговорился о «Русском вестнике», чтоб прислали 5-ю книгу сюда, и вдруг здесь, из объявления о выходе ее в «Московских ведомостях», читаю, что без «Анны Карениной». Так что и тут скука. Однако каково же: я по крайней мере прервал роман у Некрасова, кончив 2-ю часть, а тут прерывают прямо на середине 3-й части[52]52
  В это время Толстой продолжал работу над «Анной Карениной», Достоевский – над «Подростком».


[Закрыть]. Не очень-то церемонятся с публикой» (XXIX₂, 40).

Из письма Ф. М. Достоевского – А. Г. Достоевской

10 июня 1875 г. Эмс

«Я получил «Русский вестник» – весь наполнен дрянью. Русские хоть и есть, но еще не так много, и все, как и прежде, незнакомые. По курлисту прочел, что приехал Иловайский (московский профессор) с дочерью, – тот самый Иловайский, который председательствовал в обществе Любителей российской словесности, когда читалось, как Анна Каренина ехала в вагоне, и когда при этом Иловайский громко провозгласил, что им (любителям) не надо мрачных романов, хотя бы и с талантом (то есть моих), а надо легкого и игривого, как у графа Толстого. Я его в лицо не знаю, но не думаю, чтобы он захотел знакомиться, а я, разумеется, сам не начну. Всё надеюсь, не приедет ли еще хоть кто-нибудь, но тогда, Бог даст, я буду уже сидеть за романом и мне времени не будет» (XXIX₂, 43).

Из письма Ф. М. Достоевского – А. Г. Достоевской

15 июня 1875. Эмс

«А. Порецкий уже окончательно с ума сошел на Толстом»* (XXIX₂, 43).

^{П. Н. Ткачев – русский литературный критик, публицист, идеолог якобинского направления в народничестве}

* П. Н. Ткачев свой разгром в критической статье о первых двух частях романа «Анна Каренина» закончил словами: ««стоит ли говорить о великом художестве, если оно потрачено в изобилии на совершенно вздорное и даже, если хотите, растленное содержание?..».

Реакцией на статью Ткачева стали слова А. У. Порецкого в «Гражданине» (№ 23 от 8 июня) в разделе «Текущая жизнь»: «Злая, тупая и безобразная бессмыслица. Автора фельетона я не могу себе представить иначе, как в виде человека, только что выскочившего из топкого болота […] и махающего головой и руками, разбрасывая вынесенное из болота добро на все окружающее […] Он пачкает грязью чистое и изящное литературное произведение, которого совсем не понимает, вероятно, по неимению в высших отправлениях его организма ничего, кроме «рефлексов головного мозга» […] Он позволил себе говорить о романе «Анна Каренина» и что говорить, и как, и в какой форме!» (Цит.: XXIX ₂ , 217). Достоевский был крайне удивлен столь яростной защитой первых частей романа «Анна Каренина»

Из письма Ф. М. Достоевского – А. Г. Достоевской

21 июня 1875 г. Эмс

«Бедный Кублицкий[53]53
  Кублицкий Михаил Егорович – московский литератор, умерший 6 июня 1875 г. Анна Григорьевна в письме к мужу спрашивала, не знает ли он Кублицкого.


[Закрыть]. Это тот самый; хороший был человек. Он тогда был в заседании «Любителей словесности», когда читали о том, как Анна Каренина ехала в вагоне из Москвы в Петербург. Так и не дождался окончания «Анны Карениной»[54]54
  Восьмая часть романа вышла отдельным изданием в июне 1877 г.


[Закрыть] (XXIX₂, 56).

Из письма Ф. М. Достоевского –

Всеволоду Сергеевичу Соловьеву

11 января 1876 г. Петербург

^{Всев. С. Соловьев – автор исторических художественных романов, брат Вл. С. Соловьева}

«Голос» (воскресенье 11-е января) публикует (в объявлениях) о том, что печатается книга «Исторические исследования и статьи К. П. Победоносцева». Вот об чем упомяните непременно. Это должно быть нечто чрезвычайно серьезное, прекрасное и любопытное очень. Я жду чего-нибудь очень важного от этой книги. Это огромный ум. Выйдет в конце января.

В конце же января появится в «Русском вестнике» «Анна Каренина» – вот Вам и есть об чем поговорить, о близком появлении этих 3-х вещей. А «Подросток» выйдет в свет 16-го января. Так мне сказал издатель Кехрибарджи» (XXIX₂, 73)

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ

Из 3аписной тетради 1875–1876 гг.

1876

«Анна Каренина». Герои. Эти люди до странности неинтересны» (XXIV, 133).

[В январе 1876 г. в журнале «Русский вестник» после восьми месяцев молчания вышло окончание третьей части романа «Анна Каренина», в феврале появились первые пятнадцать глав четвертой части.]

*****

«Московские ведомости», № 68, вторник, 16 марта. Передовая о паспортах. Статья англичанина Скайлера о русской литературе за 1875 год» (XXIV, 171).

«Газета сообщала, что в последнем номере английского журнала «Athenaeum» под общим заглавием «Continental literature in 1875» был помещен «ряд статей, посвященных обзору почти всех европейских литератур за истекший год». Отчет о русской литературе был представлен Евгением Скайлером, переводчиком «Отцов и детей». Приводились отзывы Скайлера о произведениях Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, А. К. Толстого, Н. И. Костомарова, В. Крестовского (Н. Д. Хвощинской), П. И. Мельникова и Д. В. Аверкиева. Наибольшее внимание было уделено Л. Толстому и Достоевскому.

^{Евгений Шулер (также Юджин Скайлер) – американский ученый, писатель, путешественник и дипломат, первый американский переводчик Тургенева и Толстого}

Оценивая «великий роман» Толстого «Анна Каренина», Скайлер писал: «Великое достоинство графа Толстого заключается в силе нравственного анализа, он показывает нам, как каждое лицо представляет собою смешение добра и зла […] Аналитическая манера автора превосходна». «С большим уважением» отозвался Скайлер о «Подростке», «находя в нем появление сильного таланта, но сожалея, что цельности впечатления мешают любовь автора к эпизодам, затемняющим главный сюжет, и слишком длинные рассуждения» (XXIV, 450–451).

*****

«Гнусности спиритизма. Неискренность в общественных сходках. (Страхов у меня на вечере), у князя Одоевского[55]55
  Одоевский Владимир Федорович – писатель, музыкальный критик, композитор, гофмейстер, один из основоположников русского классического музыковедения, князь. Содержал Литературный салон, а также критиковал салонную жизнь в своих произведениях.


[Закрыть], «Анна Каренина»[56]56
  Неясно, «неискренность» каких «общественных сходок» в романе «Анна Каренина» имеет в виду Достоевский.


[Закрыть] Льва Толстого и проч. Народ преклонится перед правдой (хоть и развратен) и не выставит никакого спору, а культура выставит спор и тем заявит, что культура его есть только порча.

Культура в народе загадка, и во всяком случае они не будут похожи на окультуренного г-на Авсеенку, довольно и одного такого» (XXIV, 186)

Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ

Дневник писателя. 1876

Апрель, глава I, раздел II

Из раздела «Культурные типики. Повредившиеся люди»

^{В. Г. Авсеенко}

«…Г-н Авсеенко[57]57
  Авсеенко Василий Григорьевич – писатель, критик и публицист, помощник министра народного просвещения; по происхождению – потомственный дворянин. Автор романа «Млечный путь», который печатался в журнале «Русский вестник» в октябре – декабре 1875 г., а затем в апреле – июле 1876 г.


[Закрыть] изображает собою, как писатель, деятеля, потерявшегося на обожании высшего света*. Короче, он пал ниц и обожает перчатки, кареты, духи, помаду, шелковые платья (особенно тот момент, когда дама садится в кресло, а платье зашумит около ее ног и стана) и, наконец, лакеев, встречающих барыню, когда она возвращается из итальянской оперы. Он пишет обо всем этом беспрерывно, благоговейно, молебно и молитвенно, одним словом, совершает как будто какое-то даже богослужение. Я слышал (не знаю, может быть, в насмешку), что этот роман предпринят с тем, чтоб поправить Льва Толстого, который слишком объективно отнесся к высшему свету в своей «Анне Карениной», тогда как надо было отнестись молитвеннее, коленопреклоненнее, и, уж конечно, не стоило бы об этом обо всем говорить вовсе, если б, повторяю, не разъяснился культурный тип. Оказывается ведь, что в каретах-то, в помаде-то и в особенности в том, как лакеи встречают барыню, – критик Авсеенко и видит всю задачу культуры, всё достижение цели, всё завершение двухсотлетнего периода нашего разврата и наших страданий, и видит совсем не смеясь, а любуясь этим. Серьезность и искренность этого любования составляет одно из самых любопытных явлений. Главное в том, что г-н Авсеенко, как писатель, не один; и до него были «коленкоровых манишек беспощадные Ювеналы», но никогда в такой молитвенной степени»[58]58
  Строчка из стихотворения Н. Ф. Щербины «Физиология «Нового поэта». Фельетон в стихах» (1853): С той поры чернил излишек / Он для правды расточал, / Коленкоровых манишек / Беспощадный Ювенал.


[Закрыть] (XXII, 107–108).

* Н. Н. Страхов воспринял роман В. Г. Авсеенко как «явное подражание «Анне Карениной», которое вызвало у критика «негодование и отвращение». «Он, – писал Н. Н. Страхов Л. Н. Толстому, – сочиняет – не описывает, а сочиняет большой свет с такою сластью, с таким животным смаком рассказывает любовные похождения, что очевидно понял Вас совершенно навыворот. И вот что он разумел под культурою и культурными интересами! Я заговорил об этом потому, что мне хочется сказать, как я понимаю Вас, какое высокое значение имеет для меня тот нравственный дух, которым все у Вас проникнуто. Вы не моралист, Вы истинный художник; но нравственное миросозерцание всегда отзывается в художественных произведениях, и я с изумлением и радостью вникаю в Ваши образы, следя за этим миросозерцанием. […] когда Вы начинаете создавать образы, то у Вас является бесконечная, несравненная чуткость относительно их нравственного смысла; Вы судья, – в одно время и беспощадно проницательный, и совершенно милостивый, умеющий все оценить в надлежащую меру…» [59]59
  Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов: Полное собрание переписки. В 2 т. Т. 2. SRG Оттава, ГМТ Москва, 203. С. 227. Далее ссылки на это издание приводятся в скобках с указанием аббревиатуры ПСП, тома и страницы издания.


[Закрыть]