Текст книги "Колдовские чары"
Автор книги: Вирджиния Нильсэн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)
Дурное настроение Жана-Филиппа передалось его лошади. Встав на задние ноги, она попятилась вбок. Отец Батист, испугавшись, отпрянул назад. У него с головы слетела шляпа. Оюма, выскочив вперед, схватил лошадь под уздцы.
– Ну-ка, поосторожней! – резко крикнул он. Остальные чернокожие рабы, побросав работу, дружно бросились назад.
– Ну-ка, осадите! – бросил Оюма Жану-Филиппу. – Вы слишком близко подъехали к рабочим.
– Я не привык исполнять приказы, – покраснел он от гнева. – Я сам приказываю!
– Да, мики, но если вы не можете сдержать лошадь, то не стоит опасно приближаться к месту работы, – мягко упрекнул его Оюма.
Его отеческий тон поразил Жана-Филиппа. Теряя самообладание, он в бешенстве заорал:
– Ну-ка отпусти узду, ты, чернокожий бастард! – Взмахнув кнутом, он хлестнул им по лицу Оюмы.
– Не сметь! – завопил, бросившись к ним, отец Батист. Жан-Филипп, увидев в красноватом тумане старика, бегущего ему навстречу, как разъяренный бык, подняв снова свой хлыст, сильно ударил старика по спине. Перепуганные рабочие громко и недовольно закричали. Вытянув руки и прикрывая ими лицо, Оюма прыгнул вперед, оттолкнув в сторону отца Батиста, встал между лошадью и стариком. Он попятился назад, когда Жан-Филипп, вне себя от гнева, обрушил ему на голову и на плечи град ударов. Напуганная лошадь гарцевала на месте. Он порвал ему рубашку на плечах и рассек во многих местах кожу.
Надсмотрщик, впав теперь в такой же гнев, как и Жан-Филипп, ревя, как бык, кинулся к голове лошади. Животное, издав дикий вопль, снова взмыло на дыбы, и Жану-Филиппу пришлось ухватиться двумя руками за поводья, чтобы она его не сбросила на землю. От неожиданности он выронил кнут, а лошадь что было мочи галопом понеслась к конюшне.
Оюма зашатался. Отец Батист попытался его поддержать… Потом он послал одного из рабочих за куском брезента, который можно было использовать в качестве носилок.
Когда Жан-Филипп наконец спрыгнул возле конюшни, то был уже спокоен, но весь дрожал. Он приказал грумам отвести в донник лошадь и насухо ее вытереть. Потом незаметно прокрался в свой холостяцкий дом. Там он налил себе вина и, быстро осушив стакан, упал на кровать. Он весь взмок от пота. "Мелодия… Мелодия…" – повторял он про себя.
18
Мелодии приснилось, что она слышит вопли Мими, и она проснулась. Был уже день. Но вопли раздались наяву, выражая испуг и горе. До нее доносились и другие голоса, и она услыхала быстрые шаги кузины Анжелы, когда Она вышла из своего кабинета. Выскользнув из кровати, Мелодия набросила на себя халат и босая выбежала на лестницу.
Вопли, которые теперь превратились в пронзительные горькие рыдания, раздавались в глубине дома. Она ясно слышала изумленный голос кузины Анжелы и глухое ворчание отца Батиста.
Мелодия выбежала на заднюю галерею. В комнату Оюмы, расположенной в кухонной пристройке, вошли двое полевых рабочих. Один из них нес окровавленную парусину. Они косо посмотрели на нее. Лица у них были мрачные и злые. В маленькой комнатке было полно народу. Мелодия заметила лежавшего на кровати Оюму. На лбу у него была глубокая рана. Мими вытирала текущую по лбу кровь, заливавшую ему глаза. Рубашка у него была вся изодрана, и на его плечах были видны кровоточащие раны.
– Кто это его так? – спросила кузина Анжела.
– Мики Жан-Филипп, – неохотно ответил отец Батист.
Мелодия раскрыла рот от удивления.
– Я пытался утихомирить его, мадам, но он замахнулся хлыстом и на меня. Тогда Оюма заступился за меня.
Мелодия не верила своим ушам. Неужели Жан-Филипп был способен на такой гнусный поступок? Как он мог отхлестать Оюму?
Губы у кузины Анжелы плотно сжались, но она, обращаясь к отцу Батисту, тихо сказала:
– Пошлите за Эме. Пусть принесет иголку – нужно наложить несколько швов.
– Слушаюсь, мадам. – Отец Батист вышел из комнаты, чтобы позвать жену одного из рабочих.
– Ну, а где же доктор Будэн? – инстинктивно вырвалось у Мелодии.
Анжела ответила:
– Доктор Бедэн не станет лечить ни одного из моих рабов. Мелодия, принеси сюда мою аптечку. Передай также Петре, что нам понадобится горячая вода и чистые тряпки.
На кухне Мелодия увидела всю покрытую потом Петру, которая уже нагревала воду. В кабинете Анжелы она взяла аптечку и со всех ног снова бросилась к кухонной пристройке.
– Спасибо, – сказала кузина Анжела. – Мелодия, пойди найди Жана-Филиппа и скажи ему, что я его жду в своем кабинете через полчаса.
Мелодия вышла и, сверкая голыми пятками, побежала по колкой траве к холостяцкому дому. На ее стук в дверь никто не ответил, и Мелодия сама открыла ее. В гостиной не было ни души.
– Жан-Филипп, ты где? – позвала она.
В комнате стояла мертвая тишина. Подойдя к двери его спальни, она толкнула ее. Он лежал ничком на кровати.
– Как ты посмел так поступить с Оюмой? – закричала она. – Ах, Жан-Филипп, как же ты мог?
Когда он сел на кровать, то она, увидев его грустное лицо, почувствовала, что ей жаль его. Было видно, что он явно недоволен своим поступком. Она подошла поближе к кровати, села рядом с ним. Обняв его, она принялась его успокаивать, как это она делала всегда, когда они были детьми.
Обвив ее руками за талию, положив голову ей на грудь, он жалостно застонал.
Так они сидели до того момента, когда она вдруг осознала, что у нее под халатиком фактически ничего нет. От теплоты его рук и крепкого прикосновения его щеки к ее груди она внутри почувствовала сильное желание…
Он резко убрал руки и, подняв голову, сказал:
– Боже мой, Мелодия, отправляйся в дом и надень что-нибудь на себя! Ты что, только встала с постели?
– Меня разбудили вопли Мими, – уже спокойно ответила она. – Меня за тобой послала кузина Анжела. Она требует, чтобы ты явился к ней в кабинет через полчаса.
– Боже мой! – произнес он.
Мелодия встала.
– Так ты пойдешь? – с тревогой в голосе спросила она.
– Чтобы устроить еще один скандал? Ладно, я пойду.
Она побежала через лужайку к дому, а из глаз ее лились слезы.
Полежав еще минут пятнадцать, Жан-Филипп встал и налил себе еще вина. Умывшись, он причесался. Он вошел к матери в кабинет и стал ее ждать. Вскоре она вошла с суровым выражением на лице. Казалось, вся она излучает энергию, но это была энергия охватившего ее гнева. "Ей сорок два года, но она еще сохранила следы былой красоты", – подумал рассеянно Жан-Филипп. Он знал, что весь приход считал ее женщиной эксцентричной и принимал ее на различных светских мероприятиях только потому, что она была богата. А сейчас она была вне себя.
Она глядела на него в упор.
– В "Колдовстве" рабов никто никогда не сек, – сказала она. – Мой отец этого не позволял, и я с этим никогда не смирюсь. Я хочу, чтобы ты это зарубил себе на носу, Жан-Филипп.
– Прости меня, маман, я вспылил.
Она несколько секунд не сводила с него глаз.
– Почему ты набросился на Оюму?
– Я на него не набрасывался. Он вызывающе вел себя!
– Известно ли тебе, что ему придется носить полученные шрамы до конца жизни при условии, если нам удастся избежать заражения крови, а если нет, то он может умереть. Разве ты забыл, что он, когда ты еще был ребенком, повсюду ходил за тобой, всячески оберегал тебя. Он просто обожал тебя! Боже мой, когда же ты наконец станешь настоящим мужчиной, способным сдерживать свои эмоции, будешь думать и о других людях, а не только о себе.
– А что ты скажешь о себе? – спросил он. – Отдаешь ли ты себе отчет в том, что такое для меня жить здесь, в поместье, на плантациях, которые по закону должны принадлежать мне, но всем по-прежнему заправляет моя мать, которая взяла все в свои руки, да еще и держит меня на коротком поводке! Как в таком случае ты рассчитываешь воспитать во мне настоящего мужчину?
Она посмотрела на него ничего не понимающим взглядом.
– Не хочешь ли ты сказать, что готов управлять "Колдовством", если ты даже не желаешь по утрам ехать со мной верхом для осмотра урожая на полях.
– Нет, маман, я не это хотел сказать. Я всегда ненавидел сахарный тростник, этих покрытых потом рабов, я ненавижу мух, которые роятся над измельченными стеблями, а запах патоки вызывает у меня приступы тошноты!
Его выпад был до жути похож на стычки ее с Филиппом, и она от неожиданности не знала, что ему возразить.
– Что же ты хочешь?
– Я хочу только сказать, маман, что мне надоело постоянно чувствовать себя под твоей пятой. Ты, конечно, меня не притесняешь, не стремишься раздавить, но ты меня держишь в таких ежовых рукавицах, что я не могу сделать лишнего шага! Нет, больше этого не будет!
Анжела с побледневшим лицом медленно опустилась на стул.
– Тебе лучше послать записку в Беллемонт, чтобы месье Арчер сопровождал тебя в театр сегодня вечером. Там будет и Джеффри, не так ли? А я уезжаю в Новый Орлеан, – подчеркнуто добавил он, – и не знаю, когда вернусь.
Он вышел из кабинета, оставив ее одну. Она, почти в шоке, смотрела ему в спину. Через несколько секунд ее сознание снова включилось в работу. Известие об избиении Оюмы очень быстро распространилось, как вниз, так и вверх по реке, – она это твердо знала.
Если она сегодня вечером не появится в театре с Мелодией, то эта история будет наверняка раздута до неузнаваемости. Оюму могли обвинить в том, что он вынашивал планы всех убить их или изнасиловать Мелодию, или что-либо подобное. Взяв лист бумаги, она написала на нем: "Дорогой Чарлз, мне нужна твоя помощь!"
Сделав паузу, она удивилась, как непосредственно она обращается за помощью к Чарлзу Арчеру. Теперь она уже не была столь уверена в своей правоте, когда отказала ему выйти за него замуж. Может, это было бы лучше для Жана-Филиппа? В то же время она чувствовала, что не может открыть тайну Жана-Филиппа, и не могла, не раскрыв ее, выйти за Чарлза. Если бы он стал отчимом Жана-Филиппа… Но теперь уже было поздно идти на попятный.
Цокот копыт за окном отвлек ее от действующих ей на нервы воспоминаний. Она увидела, как Жан-Филипп, проскакав перед фасадом дома на новой гнедой кобыле, направил лошадь на дорожку, ведущую к дороге вдоль ручья. Она все еще была полна воспоминаний о его отце, – это была одна из главных причин, почему она не вышла замуж за Чарлза. К Жану-Филиппу она испытывала двойственное чувство – иногда это была не любовь, не ненависть, но какая-то взрывчатая смесь из того и другого.
Снова взяв перо, она приписала:
"Прежде всего мне необходим сопровождающий для посещения сегодня вечером театра. Я была бы так благодарна вам с Джеффри, если бы вы сегодня заехали за мной".
Такие слова наверняка могли заинтриговать Чарлза, возбудить его любопытство и, если у него не назначено на сегодня другое свидание, он непременно приедет. Она позвонила Мухе и передала ему записочку в Беллемонт, а потом вернулась к Оюме.
Мими дала ему настойки опиума, и он крепко спал.
– У него нет температуры? – спросила Анжела.
– Еще пока рано говорить об этом. – Мими уже немного успокоилась, но слезы все еще стояли в ее глазах. Разные мысли все еще донимали ее:
"Минетт убежала – и вот теперь еще это. И это сотворил мой собственный внук и ваш мики – это сделал! Ах, мики, мики, разве вы никогда не вспоминали тех долгих ночей там, между голубоватыми горами и жемчужного цвета морем, когда вы тихо-тихо укладывали меня к себе в кровать, а я была так напугана, слушая музыку дождевых капель, весело падающих на листья бананового дерева, росшего за окном. Вам никогда не приходилось думать, к чему это приведет? Моего красавца-первенца избил хлыстом сидящий на лошади человек, словно безголовый возница, погоняющий кнутом свою лошадь?"
Она подняла печальные глаза на Анжелу, когда та, склонившись над ней, обняла ее за широкие плечи, плечи, на которых она так часто, приклонив голову, искала успокоения. Она вдыхала ностальгический запах накрахмаленного чистого хлопка и влажной темной кожи.
– Как мне жаль, что все так вышло, Мими! – прошептала Анжела. – Как мне жаль!
Когда Анжела выпустила ее из объятий, Мими носовым платком стала вытирать пот со лба Оюмы.
В Орлеанском театре в ложе Анжелы стояли черные кресла, – так чтобы можно было и себя показать, и на других поглядеть. Мелодия с Анжелой заняли два в первом ряду, чтобы получше видели их наряды. Джеффри с отцом расположились сзади них.
– Ничего не говори о том, что сегодня случилось, – проинструктировала Мелодию Анжела. – Нам нужно соблюсти внешние приличия, чтобы избежать сплетен.
Но Джеффри им провести не удалось.
– А где Жан-Филипп? – сразу поинтересовался он.
Мелодия колебалась, не зная, что ответить, и Анжела взяла инициативу на себя:
– Он уехал сегодня в Новый Орлеан.
– Значит, мы увидимся с ним в театре?! – Это было скорее утверждение, чем вопрос.
– Вероятно, – сказала Анжела. Больше об отсутствии Жана-Филиппа они не говорили.
Джеффри, внимательно рассматривая партер, прошептал ей на ухо:
– А вот явился и Жан-Филипп!
Мелодия тоже увидела его. Жан-Филипп был с каким-то мужчиной, и оба они оказывали знаки внимания девушке-креолке, которую Мелодия знала по монастырю, – тогда это был еще совсем ребенок! Она чинно сидела рядом со своей дуэньей. Мелодия заметила, как девушка покраснела, когда Жан-Филипп поцеловал ей руку.
Несколько знакомых месье Арчера, остановившись возле их ложи, непринужденно болтали с ней и Анжелой. Вдруг Джеффри прошептал ей:
– Что с тобой, Мелодия? За все это время, когда я появился в театре, ты не спускаешь глаз с Жана-Филиппа.
– Ах, Джеффри, он такой несчастный! – вздохнула она.
– Отчего же? Он снова поссорился с матерью?
– Т-ц… – шикнула она.
Занавес раздвинулся, и они увидели на сцене весьма пухленькую американку с белокурыми волосами. Позади нее за фортепиано сел бледный молодой человек. Концерт начался.
Во время антракта Мелодия вновь увидела Жана-Филиппа, но он не подошел к их ложе. На это, конечно, прежде никто не обратил бы особого внимания, но теперь ведь произошла ссора на балу у Арчеров, которую видели многие и, несомненно, еще продолжали живо обсуждать ее. Когда концерт закончился, Мелодия не могла вспоминать ни одну из исполненных песен. Она знала, что ее рассеянность весьма беспокоит Джеффри. Выйдя из театра, они долго стояли на ступеньках подъезда, так как кареты слишком медленно подкатывали одна за другой за своими хозяевами.
– Намерен ли Жан-Филипп возвращаться в "Колдовство" вместе с нами? – словно невзначай спросил месье Арчер.
– Он взял мою гнедую кобылу и поедет верхом, – ответила Анжела, – и больше к этой теме они не возвращались.
Когда подъехала их карета, месье Арчер помог взойти в салон Анжеле и Мелодии. Они с Джеффри устроились на сиденье напротив. Всю долгую дорогу домой Анжела обсуждала с месье Арчером певицу – ее репертуар и ее голос, который им показался весьма слабым. Мелодия хранила молчание. Джеффри всю дорогу не спускал с нее глаз, а на душе у него было неспокойно.
По приезде Джеффри первым вышел из кареты и проводил их по ступенькам крыльца к двери, которую тут же открыл Муха. Мелодия заметила, какими взглядами обменялись Анжела с лакеем, – ему явно был задан молчаливый вопрос о состоянии Оюмы, и она, несомненно, получила от него скорее всего удовлетворительный ответ.
Мелодия мучилась. Он, конечно, обнял бы ее, но Муха упорно держал перед ней открытой дверь, делая вид, что не следит за парочкой.
Мелодия видела любовь и беспокойство в его голубых глазах, когда он взял ее руку и поднес к губам.
– Да, Джеффри, дорогой. Я назначу дату нашей свадьбы, – тихо сказала она ему. – Я бы это сделала уже сегодня, но у нас сегодня несчастливый вечер…
– Можно мне прийти завтра вечером? – спросил он ее.
Мелодия кивнула, прошептав:
– Я пошлю тебе записочку.
Он, улыбнувшись, поклонился, потом быстро сбежал по ступенькам к карете, где его терпеливо ожидал отец.
Мелодия не спала до рассвета, прислушиваясь к топоту копыт гнедой кобылы по дорожке к дому, но… было тихо. Жан-Филипп не вернулся.
После своей обычной утренней прогулки верхом Анжела зашла в кухонную пристройку и увидела, что Мими по-прежнему сидит у кровати Оюмы. Когда Мими, заметив у нее в руке хлыст, бросила на нее выразительный взгляд, Анжела, вспыхнув от гнева, сразу же заложила его за спину.
Оюма спал.
– У него температура?
– Нет, по-моему, он выздоравливает. – Под глазами Мими появились темные круги, а ее обычно темно-красные губы стали серыми.
– Ты так и не спала, Мими? Тебе нужно отдохнуть. Я пошлю за Эме. Она посидит с ним несколько часов, а ты в это время поспишь.
– Да, пошлите за Эме, – согласилась с ней Мими, вставая на ноги как глубокая старушка. – Но мне все равно не уснуть, пока мы не поговорим.
Анжела только удивилась, – ну какой толк сейчас в разговорах?
– Мими, ведь я тебе говорила, что мне жаль, очень жаль…
Бросив взгляд на дверь, Мими сказала:
– С глазу на глаз.
– Хорошо, у меня в кабинете.
Выйдя из комнаты, она распорядилась послать кого-нибудь из детишек за Эме, чтобы она пришла и посидела несколько часиков с Оюмой и дала бы возможность Мими немного отдохнуть и отвлечься от своего горя. Войдя в дом, Анжела сразу же пошла в кабинет. Через несколько минут туда вошла Мими, плотно прикрыв за собой дверь. Еще раз удивившись ее вытянутому, изможденному лицу, она предложила ей сесть.
Мими прижала руки к груди, словно обращаясь к ней с мольбой. Ее карие глаза прямо смотрели в глаза Анжелы, в них чувствовалось неизбывное желание знать всю правду.
Анжела отлично поняла, что лгать бесполезно.
– Скажите, Жан-Филипп – это мой внук? Да или нет? Его родила Минетт?
– Как и когда ты об этом узнала, Мими?
– Кажется, тогда, когда вы отправили Жана-Филиппа в Париж. Вы так нервничали, когда я обратилась к вам с просьбой помочь мне отыскать Минетт. Да, думаю, что в тот момент мне стало все ясно.
– Мне нужно было доказать себе, что ты рано или поздно об этом узнаешь. – Анжела, словно фаталист, ожидала, что ей скажет после этого Мими, отлично понимая, что события выходят из-под ее контроля, но была уверена, что Мими ради будущего Жана-Филиппа станет заговорщицей, ее соучастницей.
Но ответ Мими весьма ее удивил:
– Выходит, ваш муж соблазнил мою Минетт? – тяжело вздыхая, сказала она. – В ту ночь, когда ливень помешал мики уехать и он оказался в ловушке, я видела, как маркиз отнес вас на руках в спальню. А мамзель Клотильда все еще думала, что он на ней женится. Мы все так считали – мики Этьен и мадам тоже. Она была беременна, несчастный ребенок.
Анжеле вдруг показалось, что кто-то в это мгновение нанес ей сильнейший удар в солнечное сплетение. Когда она вновь обрела дар речи, то гневно воскликнула:
– Нет, ты лжешь!
– Нет, девочка моя, – печально настаивала на своем Мими. – Я никогда вам не лгала.
"Выходит, она уже была беременна Мелодией, когда встретилась с Эктором?"
– О, Боже праведный, такое просто невозможно! Но если это было на самом деле так… как же, вероятно, она страдала в ту роковую весну! Воспоминания нахлынули на нее, а их воспоминания она ох как хотела забыть навсегда: Клотильду, когда она, завернув за угол дома, увидела, как Филипп целовал ее возле конюшни, визит к ней дядюшки Этьена, который, сообщив ей о матримониальных планах Клотильды, неожиданно задал ей вопрос: "Ну, а ты решила наконец выйти замуж, как все остальные?" И она вспомнила, как отказалась это сделать.
– Не хочешь ли ты сказать, что об этом знали все вокруг, кроме меня? Знали ли об этом мои дядюшка и тетушка?
– Не думаю, – ответила Мими. Но мики Эктор знал. Почему в таком случае они так торопились со свадьбой? Чтобы она поскорее могла уехать с ним. Для чего увозить ребенка в такую даль?
– Нет, Мими, это лишь твои догадки!
– Кроме того, об этом, конечно, знала ее горничная.
– Насколько я понимаю, она тебе об этом сказала? – саркастически заметила Анжела.
– У меня глаза не на лбу, – уклончиво ответила Мими, и Анжела сразу поняла, что через возникшую преграду на пути к полной истине ей не перейти.
Она собрала все свое мужество перед этой чернокожей женщиной, которой она доверяла на протяжении стольких лет.
– Значит, ты хочешь уверить меня, что мамзель Мелодия – ребенок моего мужа?
– Точно так же, как и Жан-Филипп мой внук, – горько сказала Мими. – Разве вы, внимательно посмотрев на них, не замечаете, как они оба разительно похожи на него? Вы только взгляните на их глаза! И когда я поняла, что здесь происходит, я решила, что должна с вами поговорить.
– Ну, и что же здесь происходит, – холодно осведомилась Анжела. – О чем ты говоришь?
– Все происходит у вас под самым носом, и вы все же ничего не замечаете? Получается, что он не ваш сын. Я вижу, как он несчастен. Вы хотите узнать, почему он избил Оюму? Потому что он настолько несчастен, что способен поступить так с кем угодно. Хочу вам сказать еще одно. Если мамзель намеревается выйти замуж за мики Джеффри, то она должна это сделать немедленно.
– Не суй нос не в свои дела, – сердито оборвала ее Анжела.
– Я говорю только тогда, когда в этом возникает необходимость.
– Мне кажется, у тебя кружится голова от недосыпания. Ступай. Ложись в кровать и немного отдохни.
– Да, я иду, – с чувством собственного достоинства произнесла Мими.
Встав со стула, Анжела принялась ходить взад и вперед по кабинету, пытаясь унять волнение. Ей казалось, что где-то внутри нее прорвало плотину, и все события прошлого, которые скрывались до поры до времени в темных уголках ее сознания, вдруг вырвались наружу. Пытаясь что-то им противопоставить, оказать им сопротивление, она мысленно переносилась свою молодость, видела себя своевольной женщиной, которая упорно противилась браку, так как не выносила даже и мысли о подчинении кому бы то ни было, как это произошло с ее больной матерью; и все это продолжалось до тех пор, пока она сама не угодила в тенета страсти, из которых не могла выбраться, даже ради Клотильды, которую так любила, даже призывая на выручку здравый смысл… После того, как Филипп сумел заставить полюбить его, все остальное для нее утратило всякое значение.
Почему же он соблазнил ее? Если верить его словам, то он сделал это потому, что был не в силах оказывать сопротивление женщине, которая была так несчастна из-за того, что никто ее не любил. Он по сути дела никогда не был верным, ни Клотильде, которая ему так верила, ни ей самой, ни даже императору, которого он забрасывал просьбами о возвращении утраченных земель. "Но он любил меня. Он искренне меня любил" Только одних воспоминаний о нем было достаточно, чтобы снова ее соблазнить.
Ну, а Минетт… Выходит, она была его ночью, а она – днем?!
Анжела остановилась из-за охватившего ее приступа бешенства. Но за этой мыслью следовала другая, более рациональная, хотя и более угнетающая. Если Мими сообщила ей правду, то Мелодия с Жаном-Филиппом находятся в таких родственных отношениях, как и она с Мими. Даже еще более тесных, так как они родились от одного отца! Она ни на минуту не верила домыслам Мими, но и он, и она имели право обо всем знать.
Существовал только один человек, которому она могла рассказать об этом, – дядюшка Этьен. Она, конечно, идет на риск и может своими признаниями причинить ему боль, если только он уже не знал об этом раньше. Только ради ребенка Клотильды и этого мальчика, которого она называет своим сыном, она должна выведать всю правду. Дернув за ленту звонка, она вышла в холл. Когда на ее зов явился Лоти, она приказала ему приготовить экипаж.
– Я еду в город. Передай Петре, что я вернусь к обеду.
Мелодия проснулась поздно. Ей хотелось знать, вернулся ли Жан-Филипп в «Колдовство». Надев халат и бегом спустившись по лестнице, она направилась к комнате Оюмы. Дверь была открыта, и Мими сидела рядом с ним. Он сидел на своем тюфяке и выглядел вполне здоровым, если не считать множества повязок из бинтов. Увидев ее, они оба улыбнулись.
– Мне очень приятно, что тебе лучше, Оюма.
– Я не так уж сильно пострадал. Завтра я снова начну работать с расчетными книгами, мадам.
– Ничего подобного! – фыркнула Мими, но Оюма только рассмеялся, а Мелодия была уверена, что он так и поступит.
Выйдя из пристройки, она на галерее встретила Муху и спросила, встал ли месье.
– Он пока меня не вызывал, мамзель.
– Отнесите ему завтрак, я сейчас приду туда вслед за вами, – приказала она. – Мне нужно с ним поговорить.
Муха колебался, не зная, что предпринять.
– Он очень рассердится, мамзель. Мики вернулся домой очень поздно.
– Не боишься ли ты, что он и тебя изобьет? – сердито бросила она. – Ступай и делай, что тебе валят. Немедленно!
– Слушаюсь, мамзель.
В ожидании она сидела на галерее, потягивая из чашечки кофе. Заметив, что слуга возвращается с пустым подносом, она спустилась по лестнице и пошла через лужайку к холостяцкому дому. Дверь была заперта. Когда она постучала, Жан-Филипп хмуро отозвался:
– Ну, чего еще?
Мелодия вошла. Он сидел в халате за маленьким столиком, за которым, вероятно, всегда пил утренний кофе.
– Ты рано встала сегодня, дорогая кузина. Маман снова послала тебя ко мне?
– Нет.
Он как-то загадочно, прищурив глаза, разглядывал ее.
– Ты пришла, чтобы ругать меня или утешить?
– Жан-Филипп, не пытайся издеваться надо мной, я все равно не уйду отсюда, – умоляюще потребовала она.
– Я не намерен больше об этом разговаривать, Мелодия.
– А я просто не могу ничего понять! Разве ты забыл, что Оюма всегда сопровождал тебя на рыбалку, что он однажды спас мне жизнь, когда я нечаянно наступила на змею у ручья, что он делал нам из камыша свистульки, учил нас, как нужно удерживать ровно весло в пироге. Ах, Жан-Филипп, ну как ты мог?
– Мне очень жаль, – процедил он сквозь зубы.
– Разве хорошо бить раба, будучи уверенным, что он тебе ответит не той же монетой? Избить хлыстом Оюму, этого самого доброго и милого человека у нас в поместье, того, кого ценит больше других твоя мать. Ведь он со своей матерью почти члены нашей семьи! Мими так страдает. Она вчера весь вечер просидела у его кровати, возможно, даже и ночь. Мими и сейчас не отходит от него.
– Прекрати, Мелодия!
– Я еще не кончила! Жан-Филипп, ты должен извиниться перед Оюмой и Мими. Ведь ты вчера извинился перед своей матерью? – спросила она.
– Я сделал гораздо больше – объявил о своей независимости.
– Что ты сделал?
– Я намерен выползти из-под ее пяты, дорогая Мелодия. Я объяснил ей, что больше не намерен быть ее оловянным солдатиком.
– Ты даже не навестил Оюму.
– Мелодия, не кажется ли тебе, что ты слишком много болтаешь? – с раздражением сказал он.
– А эта ужасная открытая рана у него на лбу! Теперь у него будет большой шрам.
– Мелодия, я еще раз предупреждаю тебя, – угрожающе сказал он.
– Но у него может быть заражение. Кузина Анжела утверждает, что существует опасность…
– Да прекратишь ты тарахтеть!..
– Он может умереть, Жан-Филипп.
– Нет, это уже невыносимо…
Она говорила еще быстрее:
– Почему ты так быстро уехал вчера вечером?
– Я хочу поцеловать тебя…
Она прижалась спиной к закрытой двери, а он стоял совсем рядом, его блестящие темные глаза горели от охватившей его страсти; его тело, приятный запах кожи и дорогого мыла привел ее в состояние сладостного томления. У нее в ушах вновь зазвучал тот вальс на балу в Беллемонте. Она не могла оторвать глаз от его красивых губ.
– Это скверно, скверно… Жан-Филипп, если можешь, то не целуй меня… – Но, несмотря на это, она чувствовала, как горит у нее лицо от желания прикоснуться к его губам.
