Текст книги "Измена: Любовница Носит Моё Лицо (СИ)"

Автор книги: Виктория Северина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 20 страниц)

Не магия.

Узнавание.

– Мама, – сказал он.

Лиана не ответила.

Не смогла.

Сын обнял её сам.

Она вцепилась в него.

Никакой осторожности.

Никакого расстояния.

Адриан дрожал.

Лиана тоже.

– Мама, – повторил он уже в плечо. – Прости.

Она резко отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть лицо.

– Нет.

Голос сорвался.

– Никогда.

Адриан смотрел.

– Но я выбрал её.

– Не ты.

– Я называл её…

– Не ты.

Лиана сжала его лицо ладонями.

– Слышишь?

Мальчик закрыл глаза.

– Да.

Она обняла снова.

За спиной Селеста плакала тихо.

Лиана слышала.

Не подошла.

Не сейчас.

Кассиан стоял у зеркала.

Один.

Адриан через некоторое время отпустил мать и посмотрел на отца.

Лицо стало растерянным.

– Папа.

Кассиан повернулся.

Слово ещё удержалось.

Он улыбнулся.

Слабо.

– Я здесь.

Адриан подошёл.

Не обнял.

Но взял за руку.

– Я помню.

Кассиан кивнул.

– Пока.

– Буду.

– Не обещай.

Мальчик нахмурился.

– Ты сам всегда заставлял меня держать слово.

Кассиан усмехнулся.

– Иногда я говорил глупости.

Лиана смотрела.

Пожалуй, впервые он признал это без необходимости выиграть спор.

Роэн закрыл книгу.

– На сегодня хватит.

Никто не возразил.

Селеста поднялась сама. Ноги дрожали. Она подошла к зеркалу.

Увидела лицо.

Своё.

Не прежнее полностью.

Тёмный след остался.

Левый глаз выглядел чуть иначе.

Некоторые изменения не ушли.

Она коснулась щеки.

– Я не такая.

Лиана посмотрела.

– Какая?

– Как раньше.

– Нет.

Селеста закрыла глаза.

– Хорошо.

Потом рассмеялась.

Своим голосом.

– Теперь это слово уже навсегда испорчено.

Роэн усмехнулся.

– Привыкайте.

Лиана подошла к зеркалу следом.

Две женщины стояли рядом.

Больше не похожие.

Селеста молодая.

Лиана старше.

Обе изменённые.

Обе со следами того, что с ними сделали.

Никакого сравнения.

Лиана не почувствовала победы над любовницей.

Не хотела.

– Я не прощаю тебя, – сказала она.

Селеста посмотрела.

– Знаю.

– Не знаю, когда смогу спокойно видеть.

– Знаю.

– И не хочу делать вид, что всё теперь исправлено.

Селеста кивнула.

– Я тоже.

Лиана посмотрела на отражение.

– Но имя твоё.

Селеста почувствовала, как глаза наполнились слезами.

– Да.

– Держи.

Она усмехнулась.

– Уже научилась.

Кассиан стоял немного дальше.

Роэн записывал очередные имена.

Адриан держал отца за руку и время от времени смотрел на мать, будто всё ещё проверял, не исчезнет ли.

Лиана не исчезала.

Не молодая.

Не прежняя.

Не восстановленная до последней детали.

Шрам остался.

Голос изменился.

Некоторые воспоминания вернулись слишком поздно и теперь ощущались иначе.

Любовь к Кассиану не вспыхнула обратно. Вместо неё вернулась память о том, что когда-то она была.

Это оказалось достаточно.

Лиана подняла руку и коснулась своего лица.

Не идеального.

Не сохранённого.

Своего.

В зеркале стояла женщина, которой не было до ритуала.

Кассиан никогда не знал её.

Селеста не могла скопировать.

Мир ещё только учился узнавать.

Но теперь в имени не было чужого разрешения.

Лиана Вейр.

Она произнесла мысленно.

И впервые имя не пришлось удерживать руками.

Глава 22. Моё имя

Глава 22. Моё имя

Через четыре месяца после возвращения первых имён город всё ещё учился горевать. Никакого дня, после которого можно было бы сказать, что Перепись закончилась, не существовало: одни люди просыпались среди ночи и вдруг вспоминали лицо сестры, умершей много лет назад, другие находили старое письмо и только через несколько недель начинали понимать, почему знакомый почерк заставляет дрожать руки. Иногда память возвращалась совсем мелочами. Женщина возле восточного рынка три дня подряд покупала лишнюю булку, не зная для кого, пока однажды не вспомнила младшую дочь, которая всегда откусывала верхушку ещё по дороге домой; седой портной пришёл к Роэну с детским платьем, которое двадцать лет хранил в сундуке, и плакал оттого, что наконец вспомнил имя сестры, сшившей его. Кто-то благодарил. Кто-то проклинал. Одна пожилая женщина выгнала Лиану из дома, потому что до возвращения имени жила спокойно, а теперь каждое утро знала, что её сын умер в двадцать семь лет и больше никогда не войдёт в дверь. Лиана не спорила. Она давно перестала считать, что правда обязана приносить облегчение.

Дом Безымянных за эти месяцы изменился сильнее, чем за предыдущие несколько лет. На первом этаже появились две новые полки для возвращённых историй, Эмир перестал ворчать каждый раз, когда приходилось носить коробки наверх, потому что однажды вспомнил женщину, которую считал случайной покойницей, и два дня после этого вообще ни с кем не разговаривал. Тара теперь забывала Лиану редко. Иногда могла утром спросить, когда та пришла, хотя видела её за ужином, но через несколько минут вспоминала сама и страшно злилась, если кто-нибудь пытался помочь. Роэн в таких случаях только ставил перед ней чай и ждал, пока память соберётся без чужих подсказок. Лиана делала то же. После всего, что с ними произошло, право человека вспоминать в собственном темпе стало почти бытовым правилом дома.

Имя Лианы теперь удерживалось в мире гораздо лучше, но прежней уверенности не вернулось. На улице её узнавали не все. Старые знакомые иногда смотрели долго, потом внезапно охали и называли по имени, а иногда вообще проходили мимо, пока кто-нибудь не напоминал. В семейных вещах тоже оставались странности: первый свадебный перстень снова отзывался на её руку, но только слабым теплом, старый ключ от дома на Речной улице узнал её сразу, а фамильная брошь матери дважды потускнела, прежде чем окончательно перестала тянуться к Селесте. Лиана больше не проверяла каждую мелочь. Если вещь вспоминала сегодня – хорошо. Если завтра – подождёт. Гораздо важнее оказалось, что люди могли снова связывать её лицо с именем, хотя само лицо так и не стало прежним.

Шрам возле виска остался. Левую скулу немного отпустило, когда часть внешней связи вернулась, но кожа всё равно была неровной, угол губ сохранял ту едва заметную насмешливость, которой раньше не существовало, а волосы на повреждённом участке росли реже. Голос стал сильнее и чище, чем после склада, но сохранил низкую хрипотцу. Иногда Лиана слышала в себе прежнюю интонацию и вздрагивала, особенно если произносила имя Адриана или смеялась, но чаще голос звучал уже иначе. Она перестала пытаться решить, хуже это или лучше. По утрам расчёсывала волосы перед зеркалом, иногда замечала шрам, иногда нет, и в самые обычные дни могла пройти мимо отражения, вообще не задержав взгляд. Именно это неожиданно оказалось одним из главных признаков того, что она действительно начала жить.

Адриану было труднее. Его память не разделилась на две ровные половины, которые можно было удобно подписать и убрать в разные ящики. Иногда он совершенно ясно помнил настоящую Лиану возле кровати во время болезни, помнил её руки, рукав, запах полыни, раздражённый голос после разбитого окна. Через несколько дней тот же эпизод мог всплыть с лицом Селесты, и тогда мальчик становился молчаливым до самого вечера. Хуже всего были воспоминания, в которых обе женщины существовали одновременно. В одном и том же зимнем утре он мог видеть лянинские руки и селестино молодое лицо, слышать старый голос матери и одновременно точно знать, что этот голос теперь принадлежит другой женщине. Первые недели он пытался исправлять себя, словно память была плохо написанным текстом, и каждый раз приходил к Лиане всё более измученным.

Однажды он появился у неё в Доме Безымянных после занятий и даже не снял плащ. На щеках оставался холодный румянец, волосы намокли от мелкого снега, а в руках он держал старую книгу о путешественнике, ту самую, которую когда-то читал возле дивана, пока мать болела.

– Сегодня опять была она, – сказал Адриан, стоя возле двери. Он не уточнил имя, но Лиана поняла сразу и только отложила бумаги, не предлагая пока садиться. – Я вспомнил тот день с книгой, но лицо было Селесты. И я знал, что это неправильно, а потом подумал, что, может, неправильно уже то, что я всё время пытаюсь выбрать правильную мать.

Лиана посмотрела на сына. За последние месяцы он немного вытянулся, стал ещё больше похож на Кассиана в движениях, но теперь это сходство уже не вызывало прежней боли.

– Ты снова себя ругал? – спросила она и указала на стул. Когда Адриан сел, Лиана подтянула к нему блюдо с орехами, потому что он всегда забывал есть после занятий и потом становился невыносимо раздражительным. – Только не говори, что нет. У тебя то же лицо, что в семь лет, когда ты разбил вазу и пытался три часа признаться.

Адриан усмехнулся, но сразу снова стал серьёзным.

– Иногда мне кажется, что я предаю тебя, – признался он. Пальцы легли на обложку книги и начали тереть стёртый угол, как всегда, когда мальчик нервничал. – Я знаю, что она не моя мать. Знаю, что воспоминания мне навязали. Но если в каком-то из них я люблю её, это чувство всё равно настоящее в тот момент.

Лиана почувствовала знакомую боль, однако за эти месяцы научилась не хвататься за неё первой. Слишком легко было сказать: забудь, откажись, это не твоё. Она сама уже знала, что человеческое чувство не становится простым только потому, что кто-то вмешался в его происхождение.

– Ты никого не предаёшь, – сказала Лиана и подвинула орехи ещё ближе, потому что Адриан так и не взял ни одного. – С тобой сделали то, на что ты не соглашался. Если твоя память любит Селесту в каком-то дне, это не значит, что ты выбрал её против меня. И не значит, что теперь обязан ненавидеть этот день, чтобы доказать любовь ко мне.

Адриан поднял глаза.

– Но она знала, что делает, – сказал он. В голосе появилась та взрослая жёсткость, которой в шестнадцать лет вообще не должно было быть столько. – К концу знала. Она сама мне сказала.

– Да.

Лиана не стала смягчать.

– И я не простила её.

Мальчик ждал.

– Но ты можешь помнить то хорошее, что чувствуешь рядом с ней, и при этом знать, что она сделала со мной, – продолжила Лиана. Она наклонилась и наконец сама положила орех ему в ладонь, после чего Адриан раздражённо посмотрел, но съел. – Люди не становятся предателями только потому, что в них одновременно помещаются две несовместимые вещи. Иногда это просто значит, что с ними случилось слишком много.

Адриан некоторое время жевал, потом тихо спросил:

– Ты говоришь про меня или про себя?

Лиана усмехнулась.

– Про обоих.

Он тоже улыбнулся. Через несколько минут уже рассказывал о новом преподавателе, который заикается каждый раз, когда злится, а потом забыл, зачем вообще пришёл. Такое тоже стало частью выздоровления. Иногда они могли говорить о памяти час. Иногда вообще не вспоминали Кассиана и Селесту, спорили о верховой езде, книгах, деньгах или о том, почему Адриан опять оставил мокрый плащ на стуле. Лиана особенно любила именно такие дни. В них сын переставал быть ребёнком между двумя матерями и снова становился просто её сыном.

Селеста поселилась не возле императорского сада и не в доме Вейров. После возвращения имени она сняла небольшие комнаты в западной части столицы, достаточно далеко от двора, чтобы никто не приходил смотреть на бывшую Лиану Вейр из любопытства. Первые недели она почти не выходила. Лицо продолжало меняться и после ритуала, словно тело медленно вспоминало форму, которую слишком долго заставляли быть другой. От прежней красоты ничего ужасного не осталось, как Кассиан пугал её, но и та совершенная молодая Лиана исчезла полностью. Селеста стала похожа на себя до всех переносов, хотя скулы были чуть резче, кожа возле левого уха сохранила тёмный след, а часть волос поседела у виска, несмотря на двадцать три года. Голос вернулся почти прежний. Именно его она, по собственному признанию, первое время боялась больше зеркала.

Лиана увидела её через два месяца после возвращения. Встречаться не собирались: Селеста пришла в Дом Безымянных передать ещё одну коробку документов, найденных среди вещей Кассиана после конфискации дома, и столкнулась с Лианой у лестницы. Обе остановились. Раньше в эту секунду между ними обязательно возникло бы сравнение – лицо, возраст, платье, взгляд, память о мужчине. Теперь Лиана прежде всего заметила дешёвые жёлтые серьги.

– Всё ещё носишь, – сказала она, кивнув на них. Селеста машинально коснулась уха и чуть улыбнулась.

– Они мои, – ответила она и подняла коробку повыше, потому что та начинала выскальзывать из рук. – Внутри три книги из нижнего шкафа и несколько писем. Думала оставить у следствия, но там человек трижды спросил, кто такой Кассиан Вейр, пока мы заполняли одну бумагу, поэтому решила, что у Роэна будет надёжнее.

Лиана взяла половину веса.

– Он обрадуется.

– По лицу?

– Он почти всегда выглядит так, будто только что узнал о дополнительной работе.

Они поднялись вдвоём. Коробку поставили на стол, Роэна на месте не оказалось, и несколько мгновений обе женщины стояли в комнате, не понимая, нужно ли расходиться сразу. Селеста первой посмотрела на кресло.

– Можно сесть? – спросила она и сама усмехнулась собственной осторожности. – Я всё ещё иногда забываю, что здесь никто не собирается приказывать, где мне стоять.

– Садись.

Лиана выбрала другое кресло.

Селеста опустилась, разгладила юбку и некоторое время рассматривала руки. Они тоже изменились после возврата: исчезла тонкость пальцев Лианы, ногти стали короче, на правой ладони появился маленький старый шрам, о котором Селеста вспомнила только после ритуала.

– Я больше не люблю горький чай, – сказала она неожиданно. Потом подняла глаза на Лиану и криво улыбнулась. – Вот это, наверное, самое унизительно простое открытие после всей великой трагедии.

Лиана усмехнулась.

– А какой любишь?

– Слишком сладкий.

– Кассиан терпеть не мог.

– Знаю.

Селеста на секунду замолчала.

– И я всё ещё иногда думаю о нём.

Лиана не удивилась.

– Конечно.

– Не так, как раньше.

– Я тоже иногда.

Селеста посмотрела.

Лиана пожала плечами.

– Девятнадцать лет не исчезают, даже если вернуть украденное.

Селеста опустила глаза.

– Я не знаю, любила ли его сама.

– Знаю.

– Иногда кажется, да. Иногда – что всё настоящее было только до первых переносов.

Она провела пальцами по тёмному следу возле уха.

– А потом вспоминаю, что и до них он нравился мне именно потому, что казался сильным, недоступным и выбирал меня тайно. Очень неприятное знание о себе.

Лиана ответила не сразу.

– Зато твоё.

Селеста усмехнулась.

– Да.

Они ещё немного поговорили. Не о прощении. Этой темы между ними почти не существовало, потому что обе знали ответ. Лиана не собиралась забывать, что Селеста сознательно участвовала в публичной подмене и пришла с ножом, а Селеста не пыталась превратить собственный последующий страх в оправдание. Но теперь они могли находиться в одной комнате без Кассиана между ними. Это оказалось неожиданно спокойно. Ни одна не пыталась доказать, кто лучше понял мужчину, кому он больше врал и кого на самом деле любил. Вопрос потерял значение вместе с системой, в которой обеим женщинам отводилась роль сравниваемых частей.

Кассиана держали не в обычной тюрьме. Обычная тюрьма слишком быстро перестала справляться с человеком, которого стража помнила по документам, но могла забыть после короткого разговора. Его поместили в небольшом охраняемом корпусе при магическом суде, где на каждой двери висело имя, а у поста лежала книга с описанием заключённого. Сначала это выглядело почти нелепо. Стражник входил, разговаривал с ним, выходил, а через полчаса сверялся с записью, чтобы вспомнить цвет глаз. Через месяц стало хуже. Люди знали, что Кассиан Вейр совершил преступления, знали о Переписи, о погибших женщинах, о похищенных связях, но лицо всё чаще превращалось в пустое место между фактами.

Лиана посетила его только однажды. Не из жалости и не ради последнего разговора. Суду понадобилось подтвердить несколько записей о жертвах, которые Кассиан всё ещё удерживал лучше остальных, и Роэн настоял, что без живого свидетеля связь может снова начать расползаться. Они пришли втроём: Лиана, Роэн и писарь суда. Кассиан сидел у окна в простой серой одежде, без украшений и фамильных печатей, и выглядел старше, чем несколько месяцев назад.

Он узнал Лиану сразу.

– Ты всё-таки пришла, – сказал Кассиан и встал. Потом посмотрел на Роэна, нахмурился и несколько секунд явно пытался вспомнить имя, хотя видел его уже несколько раз. – Вальд.

Роэн кивнул.

– Пока верно.

Кассиан усмехнулся.

Лиана села за стол.

– Нам нужны три имени, – сказала она и раскрыла книгу. Никакого желания обсуждать прошлое не было, и это удивило сильнее, чем если бы снова нахлынула ненависть. – Женщина под номером девятнадцать, мужчина из южной лечебницы и девушка, чей голос получил придворный певец Рейн.

Кассиан долго смотрел на неё.

– Ты даже не спросишь, как я?

Лиана подняла глаза.

– Как ты?

Он почти рассмеялся.

– Уже неважно.

– Тогда имена.

Кассиан сел.

Работали около часа. Он помнил источники прекрасно. Вот эта часть его наказания сохранилась полностью: каждая женщина, каждое лицо до переноса, страх, сопротивление, то, кому и за сколько отдавалась чужая черта. Мир забывал Кассиана, а сам он помнил всех, кого заставил исчезнуть. Лиана не знала, было ли это справедливо, и больше не пыталась решать. Справедливость вообще оказалась гораздо менее чистой вещью, чем представлялась в первые дни после склада.

Перед уходом Кассиан всё-таки остановил её.

– Адриан был? – спросил он и не посмотрел на Роэна, будто присутствие другого мужчины сейчас не имело значения. – На прошлой неделе не пришёл.

Лиана помолчала.

– Был занят.

Кассиан усмехнулся.

– Защищаешь.

– Нет.

Она закрыла книгу.

– Просто это его жизнь.

Он поднял глаза.

– Он забывает меня?

Вопрос прозвучал тихо.

Лиана не стала лгать.

– Иногда.

Кассиан отвернулся.

– Голос хуже всего.

– Знаю.

– Он говорил?

– Да.

Кассиан несколько секунд смотрел в окно.

– Скажи, чтобы записывал.

Лиана нахмурилась.

– Он и так записывает.

– Не только факты.

Кассиан повернулся.

– Мелочи.

Она поняла.

– Какие?

Он помолчал.

– Как я ругался, когда он забывал перчатки. Что всегда добавлял слишком много соли в яйца. Что однажды испортил ему деревянный корабль, потому что решил сам починить мачту.

Лиана почувствовала старую боль.

Не любовь.

Просто знание человека.

– Скажи сам, когда придёт.

Кассиан закрыл глаза.

– Если придёт.

– Это тоже его выбор.

Он усмехнулся без радости.

– Научилась.

Лиана посмотрела.

– Поздно.

– Но научилась.

Она встала.

Кассиан тоже.

Несколько секунд смотрел на её лицо.

Теперь взгляд был другим. Не проверял шрам. Не искал прежнюю Лиану.

– Я правда не помню, когда перестал видеть, – сказал он. Голос был усталым. – Иногда думаю, что это произошло постепенно. Потом кажется, что я всегда был таким.

Лиана не ответила сразу.

– Мне уже не нужно знать.

Он вздрогнул.

Она взяла книгу.

– Береги те воспоминания о сыне, которые ещё твои.

Кассиан кивнул.

Лиана ушла.

Адриан навещал отца реже, чем хотел Кассиан, и чаще, чем, по мнению некоторых родственников, заслуживал осуждённый преступник. Первый раз мальчик вернулся оттуда совершенно белый и не разговаривал до поздней ночи. Потом пришёл к Лиане домой – теперь она уже называла маленькие комнаты над Домом Безымянных домом – и сел на кухне, пока Роэн заваривал свой отвратительно крепкий чай.

– Я люблю его, – сказал Адриан после долгого молчания. Он сидел, сжав ладони между коленями, и смотрел на стол. – И каждый раз, когда понимаю, что люблю, мне становится противно.

Лиана поставила перед ним чашку.

– Почему?

Он поднял глаза почти зло.

– Потому что он сделал это с тобой.

– Да.

– С Селестой.

– Да.

– С теми женщинами.

– Да.

Адриан сжал челюсть.

– И всё равно я помню, как он учил меня держать меч. Как пришёл ночью, когда мне приснился кошмар. Как таскал на плечах, когда я сломал ногу.

Лиана села напротив.

– Всё это тоже произошло.

– Но разве я не должен…

Он остановился.

Роэн, стоявший возле печи, шумно поставил чайник и бросил через плечо:

– Если дальше будет слово «должен», я уйду. У вас в семье им злоупотребляют.

Адриан неожиданно рассмеялся.

Лиана тоже.

Роэн принёс собственную чашку и сел с краю стола, хотя разговор явно не касался его напрямую.

– Ты не обязан ненавидеть отца ради меня, – сказала Лиана, когда смех стих. Она провела пальцами по тёплой керамике. – И не обязан прощать ради того, что он когда-то был хорошим отцом. Разбирайся сам.

Адриан нахмурился.

– Это ужасно неудобно.

– Знаю.

– Было бы проще, если бы ты сказала, что правильно.

– Не скажу.

Роэн отпил чай.

– Наконец-то в доме появился ещё один человек, который понимает ценность слова «не знаю».

Лиана посмотрела на его чашку.

– Ты опять сделал слишком крепкий.

– Это не относится к философии.

– От этого твой чай не становится лучше.

Адриан переводил взгляд между ними, потом усмехнулся.

– Вы всегда теперь так?

– К сожалению, – ответила Лиана и отодвинула чашку Роэна от края, потому что тот опять поставил её прямо возле книги. – Он ещё оставляет сапоги посреди коридора и утверждает, что это временно.

Роэн возмутился.

– Один раз.

– Сегодня второй.

– Тогда два раза.

Такие вечера становились обычными. Адриан иногда оставался на ужин, иногда приходил только на полчаса. Селеста не появлялась одновременно с ним почти никогда. Роэн работал допоздна. Лиана постепенно заняла часть комнаты, потом часть шкафа, потом обнаружила, что её расчёска лежит возле его бритвы, а две пары платьев каким-то образом переехали из соседней комнаты. Никто не обсуждал момент переезда. Просто однажды Роэн ночью спросил, почему она снова идёт спать через коридор, если утром всё равно приходит за рубашкой, которую использует вместо халата.

– Потому что это моя комната, – ответила Лиана тогда, стоя в дверях и держа ту самую рубашку. Она прекрасно понимала, насколько глупо выглядит, и именно поэтому говорила особенно серьёзно. – У меня там кровать.

Роэн посмотрел на собственную кровать.

– Здесь тоже.

– Это твоя.

– Уже месяц половину занимаешь ты.

Лиана скрестила руки.

– Намекаешь, чтобы перестала?

Роэн нахмурился.

– Нет.

– Тогда что?

Он подумал.

– Намекаю, что можно перестать притворяться, будто твоя расчёска случайно четвёртую неделю лежит у меня.

Лиана посмотрела на расчёску.

Потом на него.

– Это не предложение руки?

– Господи, нет.

Она рассмеялась.

– Тогда, возможно, останусь.

Так и осталось. Никакой свадьбы не последовало. Лиана не хотела новой фамилии, а Роэн вообще не видел проблемы в том, что женщина, с которой он живёт, называется Вейр. Один раз она сама спросила, не раздражает ли его чужая фамилия в собственной постели. Он ответил, что раздражают её холодные ноги, разбросанные книги и привычка открывать окно в ноябре, а буквы в имени пока не мешали спать. Лиана обиделась ровно на пять минут, потом поняла, что получила лучший возможный ответ.

Они не жили идеально. Роэн терпеть не мог, когда Лиана переставляла записи, потому что после этого ничего не мог найти, а она ненавидела его привычку работать во время еды. Иногда он становился слишком молчаливым после очередной найденной Безымянной, и Лиана не всегда понимала, оставить его в покое или заставить говорить. Иногда она сама просыпалась раздражённой и весь день не хотела прикосновений, а Роэн поначалу принимал это слишком буквально и уходил даже тогда, когда ей хотелось, чтобы он просто находился рядом. Они учились. Спорили. Один раз Лиана швырнула в него полотенцем, потому что он три дня подряд складывал мокрые вещи на её кресло, а Роэн в ответ заявил, что женщина, пережившая ритуальную смерть, могла бы проявить больше стойкости перед влажной рубашкой. После этого полотенце полетело второй раз.

В близости тоже ничего не происходило само собой. Первый поцелуй так и остался первым, коротким и оборванным. Второй случился почти через две недели, когда Лиана сама пришла к нему после особенно тяжёлого дня, села рядом на лестнице и просто сказала, что сегодня хочет. Роэн не спросил, уверена ли она, но после первого прикосновения всё равно остановился и посмотрел, ожидая следующего движения от неё. Иногда это раздражало. Иногда спасало. Постепенно Лиана перестала проверять каждое желание на происхождение, потому что поняла простую вещь: никто не сможет выдать ей документ, подтверждающий чистоту чувства. Она могла только выбирать, что делать с ним сейчас.

Именно это оказалось новой свободой.

Не отсутствие прошлого.

Право не превращать прошлое в приказ.

Работа с именами продолжалась. К весне они вернули восемнадцать историй достаточно полно, чтобы семьи снова могли назвать пропавших. Несколько получателей добровольно отказались от украденных черт, двоим пришлось оставить часть переноса, потому что за годы она слишком глубоко срослась с их собственной личностью. Лиана согласилась на это без споров. Ей больше не нужно было вернуть мир в идеальное состояние. Идеального состояния до Кассиана тоже не существовало. Важно было другое: теперь никто не принимал решение в одиночку.

Однажды Роэн нашёл старую запись об Элире Вальд. Не тело. Не доказательство смерти. Просто имя девушки, совпадающее с именем сестры, в списке женщин, прошедших через один из домов, связанных с ранними опытами Переписи. Дата не совпадала с Кассианом напрямую – тогда он действительно был слишком молод, – зато рядом стояла фамилия его первого наставника. Роэн прочитал запись трижды.

Лиана сидела напротив и ждала.

– Это может быть не она, – сказал он наконец. Голос был совершенно ровным, но пальцы держали лист слишком сильно. – Элира не редкое имя.

– Да.

– Возраст отличается на год.

– Такое бывает в записях.

– И дальше ничего.

– Пока.

Роэн посмотрел.

– Не говори «найдём».

Лиана кивнула.

– Не скажу.

Он закрыл глаза.

Через несколько секунд протянул руку.

Лиана взяла.

Так они и сидели. Никаких обещаний вернуть сестру. Никакой уверенности, что тайна разрешится. Просто два человека за столом, между которыми лежало имя.

Ночью Лиана проснулась от собственного крика. Не громкого, скорее сорванного вдоха, но этого хватило, чтобы сердце уже колотилось, прежде чем она открыла глаза. Комната была тёмной. За занавесками едва начинало сереть, печь почти остыла, а рядом спокойно дышал Роэн.

Сон не исчезал.

Адриан стоял перед ней.

Шестнадцать лет.

Смотрел.

Не узнавал.

Лиана говорила имя.

Он качал головой.

Она показывала рукав.

Он не понимал.

Потом проходил мимо.

Во сне самое страшное было даже не это. Через несколько шагов Адриан оборачивался и спрашивал другого человека, кто эта женщина.

Лиана лежала, глядя в потолок.

Роэн спал на боку, отвернувшись к стене. На подушке возле его плеча лежала раскрытая книга, которую он опять притащил в постель, несмотря на вчерашний спор. Лиана могла протянуть руку.

Не протянула.

Несколько секунд просто слушала дыхание.

Потом тихо сказала:

– Роэн.

Он не проснулся.

– Роэн.

Мужчина что-то недовольно пробормотал и натянул одеяло выше.

Лиана почувствовала глупое раздражение.

– Роэн Вальд.

Он вздрогнул.

– Что?

Голос был совершенно сонный.

– Ты меня помнишь?

Тишина.

На одну короткую секунду Лиана снова оказалась в том складе.

Потом Роэн тяжело перевернулся на спину.

– Лиана Вейр, сорок один год, – пробормотал он и закрыл глаза, даже не пытаясь окончательно проснуться. – Утром обещала встретиться с Адрианом у северной галереи. Вечером опять оставила книгу на моей стороне кровати, хотя уже две недели утверждаешь, что это я захламляю спальню.

Лиана закрыла глаза.

Роэн продолжал.

– Третий день ругаешь мой чай.

Она почувствовала, как губы начинают улыбаться.

– Потому что он слишком крепкий.

– Потому что ты не умеешь пить нормальный чай.

– Это не нормальный.

– Сейчас ещё ночь, Лиана.

Он повернулся обратно к стене.

– Если хочешь продолжить спор, дождись хотя бы рассвета.

Она смотрела на его затылок.

– Роэн.

Он простонал.

– Что ещё?

Лиана хотела попросить снова.

Скажи имя.

Ещё раз.

Как раньше.

Проверить.

Удержать.

Она уже открыла рот.

Потом закрыла.

– Ничего, – сказала Лиана и подтянула одеяло. – Спи.

Роэн пробормотал что-то явно о невыносимых женщинах, через минуту снова начал дышать ровно.

Лиана лежала рядом.

Страх от сна ещё оставался.

Не исчез мгновенно.

Но уже не управлял.

За окном медленно светлело.

Скоро нужно будет встать, вытащить книгу из-под локтя Роэна, снова поругаться из-за чая, потом идти к Адриану. После обеда ждала женщина из южного квартала, которая три недели назад вспомнила сестру и теперь принесёт старые письма. Вечером Роэн обещал проверить запись об Элире, хотя оба договорились не ждать слишком многого.

Обычная жизнь.

Лиана повернула голову.

На противоположной стене висело зеркало.

В слабом утреннем свете лицо отражалось неясно, но она уже знала каждую его линию без проверки. Шрам у виска. Более резкая скула. Тёмные волосы. Глаза, которые Кассиан когда-то называл слишком серьёзными и которые теперь принадлежали женщине, которую он никогда не видел целиком.

Лиана долго смотрела.

Не искала двадцатитрёхлетнюю девушку из трактира.

Не искала жену, которая ждала возвращения мужа.

Не сравнивала с Селестой.

Не пыталась понять, насколько хорошо сохранилось прежнее.

Женщина в зеркале прожила сорок один год, умерла, очнулась среди чужих тел, потеряла имя, вернула его и теперь каждое утро сама решала, что делать дальше.

Этого было достаточно.

Лиана перевернулась на бок и подтянула колени, устраиваясь удобнее. Роэн во сне почувствовал движение, недовольно пробормотал и машинально положил ладонь ей на талию.

Лиана не убрала.

Через несколько минут город за окном начал просыпаться. Где-то открылась лавка, по улице прошла первая телега, внизу хлопнула дверь, а Эмир уже с кем-то ругался из-за дров.

Новое утро ничем не отличалось от сотен других.

Именно поэтому Лиана улыбнулась.

Ей больше не нужно было доказывать миру, что она существует каждую минуту.

Её звали Лиана Вейр.

Она помнила.

Этого имени больше никто не мог у неё отнять.

И женщина в зеркале принадлежала только ей.