Текст книги "Истинная одержимость медведя (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

17. Диссонанс

Я открыла глаза, словно проснулась от хорошего сна. Просто раз и все. Но порадоваться не успела ведь в комплекте с пробуждением пришла ломота в теле и пронзительный писк. Я даже немного удивлена такому пробуждению ведь мне делали операцию под наркозом, а я помнила как тяжело пережила его когда мне в детстве удаляли аппендицит.

Думала, что меня и в этот раз наизнанку вывернет. Но сейчас такого ощущения нет и даже почти не болел живот. Но кое-что все же беспокоило.

Горло пересохло, будто его натёрли наждачной бумагой, каждый глоток воздуха обжигал. Я попыталась сглотнуть. Ничего, только спазм. И холод. Мокрый, противный холод на животе, на спине, под бёдрами.

Я лежу в луже.

Страх, острый и инстинктивный, пронзил дремоту. Стало страшно, что швы разошлись и я не чувствовала под обезболивающим.

Я аккуратно приподняла руку и провела ей по одеялу. Слабость была сильной несмотря на приемлемое самочувствие. Под тонкой больничной тканью на моем животе лежало что-то жёсткое, холодное, резиновое.

Я сдвинула одеяло. На моем животе лежала резиновая грелка. Обычная, синяя, завёрнутая в полотенце. Но оно промокло насквозь, а сама грелка… Я нажала на неё. Она была полупустой. Внутри болтались остатки льда, а крышка открыта.

Вся вода, растаяв, вытекла. Образовалась ледяная лужа прямо подо мной. Мои пижамные штаны и рубашка промокли. И все прилипло к коже.

Я выдохнула глядя на эту халатность. Кто-то забыл закрыть крышку. Или нарочно? Нет, паранойя наверно. На фоне вечно дышащей в спину подставы я уже все воспринимаю в штыки. Скорее, просто ошибка уставшей ночной сиделки.

Но писк приборов не унимался. Он звучал тревожно, настойчиво. Не так, как по идее должно быть. Это ведь не те, что у меня в палате стояли. И тогда я уловила запах. Не антисептика, не болезни. Гарь. Едкая, сладковатая, неприятная. Что-то горит.

Адреналин, острый и горький, влился в жилы, на секунду перебивая действие обезболивающего. Я с тяжелым, хриплым стоном приподнялась на локтях. Мир поплыл, в глазах потемнело. Зря я обрадовалась что чувствую себя прекрасно. От боли прикусила нижнюю губу. Но эта боль прояснила сознание и если сравнивать, то после родов живот болел раз в сто сильнее.

Приложив ладонь к низу живота, будто пытаясь удержать что-то внутри, я медленно, очень медленно спустила ноги с кровати. Простой успокаивающий жест помог. Меня в больнице врач научила этому. Если соберусь еще раз рожать то в любом случае сама не смогу. только кесарево. А боль немного отходит если живот погладить. Пол под ногами был ледяным. Вздохнула, глубоко, превозмогая спазм, и осмотрелась.

Палата только моя. Я тут одна. Вторая кровать пуста. Окно. Дверь в коридор приоткрыта. И сквозь щель мигала то красная, то зеленая лампочка и сочился запах. Дым. Коридор затянут дымом.

Сердце ёкнуло, замерло, потом забилось с новой, бешеной силой. Начало доходить осознание. Я подошла к двери, шатаясь, держась за стену. Выглянула. Длинный коридор больницы был не сильно затянут но запах был ярким. Мигал аварийный свет, бросая на стены пульсирующие, зловещие тени. Ни души. Ни криков, ни шагов. Только тот противный писк из моей палаты да далёкий, приглушённый гул. То ли пожар, то ли кровь в ушах.

Эвакуация.

Они всех вывели. А меня? Почему меня забыли?

Я сделала несколько шагов в коридор, заглянула в ближайшие палаты. Пусто. Кровати растрёпаны, кое-где валяются вещи. Но людей нет. Вернулась к себе. Моя кровать стояла в глубине, отгороженная от входа высокой, передвижной ширмой. Её, видимо, просто не заметили в суматохе. Или не стали искать.

Горечь подкатила к горлу, смешавшись со страхом.

Как же так… – прошептала я беззвучно. Я осталась одна. В горящем здании.

Инстинкт самосохранения, острый и безжалостный, заглушил панику. Нужно выходить. Я подошла к окну, откинула занавеску. Внизу, на асфальте, клубилась суматоха. Мигающие красные и синие огни пожарных машин, «скорая», толпа людей в халатах и пижамах, закутанные в одеяла. Огненное зарево билось в стёклах где-то сбоку, освещая ночь зловещим оранжевым светом.

И ещё… чёрные машины. Много. Большие, дорогие, с тонированными стёклами. Они подъезжали к главному входу, блокируя проезд, из них вышли люди. Мужчины в тёмной, форменной одежде. Их движения были быстрыми, скоординированными, как у военных. Я нахмурилась. Что они здесь делают?

В этот момент сзади, из глубины коридора, донёсся грохот. Будто дверь с размаха ударилась в стену. Потом быстрый, тяжёлый топот нескольких пар ног.

Мне стало плохо. Не от дыма, а от внезапного, животного предчувствия. Опасность. Здесь, сейчас. Не логично и глупо, но чувствовала опасность от тех кто ходит по коридору хоть и не видела их.

Отшатнулась от окна, двигаясь уже не так медленно. Боль отступила перед адреналином. Быстрыми, крадущимися шагами, стараясь не шуметь, я прошла в крошечную уборную. Закрыла дверь, не включая свет. Тьма была абсолютной, густой, пахнущей сыростью и хлоркой. Я прислонилась к холодной кафельной стене, давая глазам привыкнуть.

Постепенно стали проступать очертания. Унитаз, раковина. И в углу стоял высокий, узкий металлический шкаф для уборочного инвентаря. Но он стоял как-то странно, не вплотную к стене. За ним был выступ похожий на дверь. Я прислушалась. Из-за двери доносился только нарастающий гул пожара и далёкие крики с улицы. Топот в коридоре стих.

Я подкралась к шкафу. Он был лёгким, пустым. Я упёрлась плечом и осторожно, но он был таким легким что спокойно можно отодвинуть рукой, а за ним оказалась дверь.

Старая, обшарпанная, с простой круглой ручкой. Служебный выход или балкончик не важно. Главное выйти отсюда.

Я взялась за ручку. Она провернулась с громким, ржавым скрипом, который в тишине этого крошечного помещения прозвучал как выстрел. Я замерла от страха быть пойманной коленки затряслись. Но снаружи только завыли сирены ближе.

Дёрнула на себя. Дверь открылась, и на меня обрушилась волна звуков. Настоящий ад. Рёв огня где-то совсем рядом, лязг металла, крики пожарных через рупоры, звук бьющегося стекла.

Я оказалась на узком, открытом балкончике. Он соединял палаты в этом крыле. Сейчас ими не пользовались наверно, он был такой заснеженый и пыльный и я примостила ноги на узком порожке поджимая пальцы. Воздух здесь был чистым, холодным и только ветер гонял запах гари.

Я огляделась. Горело именно моё крыло. Пристройка, соединённая с основным корпусом длинными переходами. Огонь пожирал их, отрезая путь к основному выходу. Сердце упало. Но потом взгляд упал вниз.

И я увидела его.

Чёрная машина на которой он меня с сыном с роддома забрал. Она резко затормозила прямо у входа. Дверь распахнулась, и он вылетел наружу.

Бранд.

Как будто его вытолкнула сама ярость. Он был тёмном пальто, наброшенном на плечи поверх одежды. Мрачный. Злой. За ним из других машин вышли люди. Крепкие мужчины. Высокие. Они рванули к зданию, не дожидаясь команд.

А у входа, в стороне от пожарных, кучковалась группа в белых халатах. Врачи? Администрация? Увидев Бранда, они не бросились навстречу, не стали что-то объяснять. Они… засуетились. Начали расходиться, отступать в тень, словно тараканы, на которых внезапно направили свет.

Бранд метнулся к ним. Длинными, размашистыми шагами. Он врезался в самую гущу, его рука молнией выстрелила вперёд, впилась в халат одного из мужчин и рванула на себя.

С расстояния в четыре этажа я не слышала слов, но видела, как тело врача затряслось, как он забился, пытаясь вырваться. Лицо Бранда, освещённое мигающими огнями, было искажено нечеловеческой яростью. Он что-то кричал, тыча пальцем в сторону горящего крыла.

Тяжёлые шаги раздались в палате. Кто-то вошёл. Моё чутьё, уже напряжённое до предела, взвыло благим матом.

Не издавай звука.

В этот момент где-то прямо за стеной раздался грохот. Шкаф, должно быть, упал.

Я инстинктивно отпрыгнула от двери по снегу который иголками облизнул мои голые ступни. Прижавшись к двери соседней палаты я отчаянно начала думать о том, что нужно как-то туда попасть. Единственная проблема была в том, что её наверняка тоже загородили изнутри. Но это был шанс. Если огонь не дойдёт сюда, я могла продержаться тут, пока меня не снимут пожарные лестницей.

Мысли метались. Как предупредить его? Он же не знает, что я тут, на балконе. Он рвётся в горящее здание.

Я задержала дыхание. Взгляд упал на простыню, в которую я куталась. Тонкая, больничная. Я стянула её с себя, скомкала, крепко зажала уголки, скручивая в плотный, тугой шар. Получился не идеальный, но достаточно тяжёлый комок. Если кинуть…

Я больше не думала. Схватив комок простыни, я высунулась с балкона, прицелилась в то место, где он стоял и швырнула что есть сил. Не долетел. Комок шлёпнулся на асфальт метрах в пяти от него. Но движение, белое пятно, падающее с высоты. Это заметили.

Несколько голов внизу дёрнулись вверх. И он. Бранд. Оттолкнув от себя врача резко поднял голову. Его взгляд, из той бездны, в которой он только что находился, метнулся вверх, пронзил дымную пелену и нашёл меня. Нашёл.

Мы смотрели друг на друга. Секунду. Две. Вечность. В его глазах что-то сменилось. Ярость не ушла, но её вытеснило что-то другое. Острое, дикое, всепоглощающее. Он метнулся. Он рванул к входу в больницу, исчезнув в дыму и алом свете прожекторов.

У меня в голове застучало: Где Свят? Если Бранд здесь, кто с ребёнком? Юра? А если нет? А если она… его мать… что-то подстроила? От этих мыслей руки затряслись так, что я едва удержалась за перила.

За стеной моей палаты стало тихо. Слишком тихо. Взялась за ручку. Я смогу упереться, не пустить того, кто там может быть. Почему-то это действие казалось сейчас самым важным в мире. У меня не было оружия. Не было сил и я не смогу себя защитить сама.

И я понимала, что я всё ещё под действием обезболивающего. Мир начал немного плыть от холода. Но боль… боль в животе была терпимой. Я посмотрела на свою белую рубашку, на штаны. Никаких кровавых разводов. Значит пока все хорошо.

И тут я услышала.

Услышала, как в моей палате хлопнула дверь. Женский голос, истеричный, пронзительный.

Не трогай меня! Как ты меня нашёл! Ты не понимаешь, что ты творишь со своей жизнью! Отпусти!

Его мать. Голос Кристы Мори. Ледяной ужас сковал меня. Значит, это она. Она здесь.

В ответ лишь напряженная тишина. Густая, давящая. Потом голос Бранда, низкий, без единой эмоции, режущий, как сталь по льду.

Заберите эту суку. И закройте. Дома. В подвале. И охранять до моего приезда. Еду и воду не давать.

Дверь распахнулась с такой силой, что ручка вырвалась из моих пальцев. На пороге, залитый аварийным светом и тенями, стоял Мори.

И прежде чем я успела вскрикнуть, отпрянуть, его руки обхватили меня. Не схватили. Не сдавили. Обхватили. Крепко, мощно, но с такой странной, почти болезненной осторожностью, будто боялись раздавить.

Он втянул меня внутрь, в маленькое тёмное помещение, прижал к своей груди. Я инстинктивно уткнулась лицом в ткань его пальто, впиваясь пальцами в его плечо. И почувствовала. Не напряжение стали, а дрожь. Лёгкую, почти неосязаемую, но безусловную. Дрожь, которая шла из самой глубины этого непоколебимого тела.

Голос над моим ухом прозвучал не так, как я его когда-либо слышала. Он был низким, хриплым от дыма, но в нём не было ни привычной насмешки, ни ледяного приказа. В нём была… усталость. И что-то невыносимо близкое к облегчению.

– С тобой всё в порядке, – прошептал он, и его губы коснулись моих волос. – Тебя нельзя на секунду оставить одну. Ты везде найдёшь приключения на свою маленькую, красивую задницу.

Я застыла в его объятиях, впав в полный, абсолютный шок. Это был его голос. Его руки. Его запах. Но интонация… эти слова… Они не принадлежали Бранду Мори, которого я знала. Это был слом, ещё один, в и без того разбитой реальности. Он ломал меня снова. Но на этот раз не силой. Этим шёпотом. Этой дрожью. Этой нелепой, чудовищной нежностью, в которой я сгорала заживо, не понимая, где верх, а где низ, где правда, а где очередная жестокая игра.

18. Дом

Он нёс меня на руках, прижимая к груди с такой силой, что я чувствовала каждый удар его сердца. Не ровный, спокойный ритм, а тяжёлую, бешеную дробь, будто внутри его грудной клетки билась пойманная хищная птица, рвущаяся на волю. Эта дробь отдавалась в моих собственных рёбрах, смешиваясь с учащённым пульсом, создавая тревожную, общую симфонию паники.

Я не сопротивлялась. Силы, и без того подточенные операцией и адреналином, окончательно покинули меня. Как кукла в его руках, позволившая унести себя от пламени.

Мы вышли на холодный ночной воздух, и он направился к чёрной машине, но был остановлен голосом.

– Господин Мори! Она же после операции! Вы не можете её просто забрать!

Бранд замер. Медленно, с той ледяной, хищной плавностью, которая была страшнее любой его реакции, он повернулся. Перед ним стоял тот самый мужчина в белом халате, испачканном сажей. Тот, кого Мори хватал за грудки пытаясь выяснить где я.

При свете мигающих огней лицо врача было не просто бледным. Оно было цвета пепла, а вокруг глаз чернели глубокие тени животного страха. Он боялся. Боялся так, что, казалось, вот-вот рассыплется.

– Если бы я не приехал, – голос Бранда был низким, почти задумчивым, но каждое слово падало, как отточенный камень, – ты бы со своим блядским персоналом сжёг мою истинную заживо. Тебя не волновало, что с ней случится, пока я не ворвался в эту клиннику и не вынес её. А теперь ты внезапно озаботился её здоровьем?

Пока он говорил, я чувствовала, как воздух вокруг нас меняется. Не просто от жара пожара. Он сгущался, становился тяжёлым, электрическим. От Бранда исходила волна такой концентрированной, холодной ярости, что мне дышать стало труднее. А что уж говорить о том несчастном, на которого был направлен весь этот нечеловеческий гнев. Врач съёжился, его плечи поднялись к ушам, будто он пытался спрятать голову в панцирь, которого у него не было.

– Господин Мори, прошу вас, контролируйте себя! Вы находитесь на территории больницы, и эта девушка наш пациент! Ей нельзя находиться вне стационара, ей нужен уход, наблюдение!

– А какой больницы идёт речь? – Бранд наклонил голову, и в его глазах, отражающих пламя, вспыхнуло что-то невыносимо жестокое. – Не той ли, что сейчас превращается в пепел? И могла превратиться вместе с моей женщиной внутри. Ты, видимо, чего-то не догоняешь, мудила. От этой больницы завтра не останется нихуя. А все, кто причастен к тому, что мою истинную забыли вывести… – он сделал крошечную паузу, дав каждому слову впитаться, как яду, – …вы блядь больше никогда в жизни работать не будете. Ни по этой, ни по какой другой специальности.

Я видела, как у того мужчины буквально подкосились ноги. Он схватился за грудь, его губы посинели. Он начал кричать о том, что я виновата сама, что всех поднимали сиреной и я тоже должна была выйти.

Этот человек пытался спасти свою шкуру, апеллируя к правилам, к протоколам, в то время как я, его пациентка, только что очнулась одна в горящем здании. Ирония была горькой, как полынь.

Бранд уже разворачивался, чтобы идти дальше, но врач, движимый, видимо, последним отчаянием, сделал шаг вперёд и схватил его за плечо.

Это была ошибка. Роковая.

В следующий миг мужчина уже не стоял. Он был завален на мокрый асфальт двумя тёмными фигурами, вынырнувшими из тени, как призраки. Они прижали его, не грубо, но неумолимо. Врач закричал, тонко, по-женски, и забился, создавая жалкую, нелепую сцену на фоне большого пожара.

Бранд лишь закатил глаза, выражение глубочайшего раздражения на мгновение исказило его черты.

– Оставьте этот мусор, – бросил он через плечо, не останавливаясь. – Мы едем домой.

Он сел в машину, усадив меня к себе на колени, как ребёнка, не выпуская из объятий. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. Рёв огня, крики, сирены. В салоне воцарилась глухая, давящая тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием. Я сидела, закутанная в колючее одеяло, прижатая к его груди, и молчала. Потому что нечего было сказать. Потому что слов не было вообще. Только пустота и странная, онемевшая ясность.

Машина тронулась. Я подняла глаза, выхватывая в полутьме его профиль: плотно сжатые челюсти, резкую линию скулы, прищуренные глаза, следящие за мелькающими за окном огнями. Он был похож на статую ярости, высеченную из самого мрака.

– Мы едем к тебе в особняк? – голос мой прозвучал хрипло, чужим. – С кем ты оставил Свята?

Он медленно опустил на меня взгляд. Не сразу. Сначала он просто смотрел, будто переводил фокус с внешних врагов на внутреннюю, ещё не решённую проблему – на меня.

Его глаза, тёмные в тени, были нечитаемы. В них не было ни злости, ни той странной нежности с балкона. Была лишь усталая, беспощадная сосредоточенность.

– Наш сын сейчас с Юрой, его матерью и охраной, разумеется, – наконец ответил он. – И нет. Мы едем не в особняк. Мы едем в мою городскую квартиру.

От этих слов я вздрогнула, как от удара током. В его городскую квартиру. Место, куда меня никогда не приглашали. О котором он когда-то с презрением отозвался, сказав, что не будет приводить туда всяких девок. Теперь я была не «всякой девкой». Я была… кем? Матерью его наследника, а не просто уличной девкой. Вот только этот статус ровным счетом ничего не менял, кроме того, что я теперь привязана к Бранду Мори стальными цепями.

Оставшийся путь мы проделали в молчании. Я по-прежнему сидела у него на коленях, укутанная, он придерживал меня за талию одной рукой, и это прикосновение, такое простое и такое властное, жгло кожу даже через слои ткани.

– Как ты себя чувствуешь? – его вопрос, заданный тихо, прозвучал неожиданно, нарушая гнетущую тишину. Он перевёл взгляд с ночного города на меня. – Тебе, наверное, сидеть больно.

Я моргнула, пытаясь сообразить.

– Нормально… Сидеть нет. Но живот немного болит.

– Живот? – он нахмурился, и в его глазах промелькнуло неподдельное, быстрое замешательство. – А почему живот?

Я уставилась на него, пытаясь понять, не издевается ли он. Но нет, в его вопросе было искреннее непонимание.

– Ну… мне же там зашивали шов от кесарева заново, – неуверенно произнесла я. Разве врач не говорила ему? Разве он не знал?

– Я думал, тебя зашивали… в другом месте, – проговорил он медленно, и было видно, как в его голове с грохотом перестраивается картина реальности.

Теперь я поняла. Он не видел, как меня осматривали. У него в голове была какая-то своя, версия моих родов.

– Нет, – тихо сказала я. – Я же не смогла родить… как рожают. Свята вытащили через кесарево. Тогда.

Он продолжал смотреть на меня, сверля взглядом, будто пытаясь прочитать на мне невидимый диагноз, историю той боли, в которой он не участвовал и о которой, кажется, даже не задумывался. Потом, без слов, он просто крепче прижал меня к себе, опустив подбородок мне на макушку.

– Ну да… – прошептал он так тихо, что я скорее почувствовала вибрацию в его груди, чем услышала. – Ты там… очень маленькая.

От этих нелепых, вырвавшихся слов жар хлынул мне в щёки. Это не был комплимент. Это была констатация факта, вдруг обретшая какую-то невыносимую, интимную весомость.

Квартира оказалась на самом верхнем этаже башни из стекла и бетона в самом сердце города. Дорогой район. Конечно. Где же ещё жить наследнику, а теперь и главе клана?

Лифт был бесшумным, зеркальным, холодным. Он отражал нас обоих. Меня как ребенка укутанную в одеяло на его руках.

Когда дверь в квартиру открылась, меня тут же встретил звук. Не плач. Недовольный, требовательный писк. И следом з ним низкий, усталый женский голос, пытающийся его успокоить.

Ну-ну, маленький, скоро мама будет, скоро…

Сердце сжалось в комок. Свят.

Я попыталась пошевелиться, попросить его отпустить меня, но Бранд был быстрее. Он занёс меня в просторную, тёмную спальню и уложил на кровать.

– Лежи, – сказал он коротко, и в его голосе не было места для обсуждения. – Я его принесу.

Он вышел, и я осталась одна, прислушиваясь к доносящимся из гостиной звукам. Писк становился громче, нетерпеливее. Потом шаги. Он вернулся. На его руках, прижатый к широкой груди, был Свят. В бежевой, мягкой на вид кофточке и тёплых ползунках. Светловолосый, пухлощёкий малыш.

Увидев меня, Свят замер на секунду, его широкие, изумрудные глаза уставились на меня, будто не веря. Потом его личико сморщилось, губы задрожали, и он с силой потянулся ко мне, выгибаясь всем телом, вырываясь из отцовских рук с тихим, обиженным вскриком.

Бранд, не говоря ни слова, переложил его на кровать рядом со мной. Он не ушёл. Он опустился на край матраса, слегка отяжелив его, и просто наблюдал. Его присутствие было физическим, плотным, как стена.

Я, забыв про боль, про слабость, повернулась на бок и обняла сына. Он тут же впился в меня, его маленькие, цепкие ручки впились в пижаму, а лицо уткнулось в мою шею. Он дрожал, издавая тихие, прерывистые всхлипы. Не плач, а звуки глубокой, детской обиды и тоски.

– Ты хочешь есть? – тихо спросил Бранд, и его голос, обычно такой твёрдый, прозвучал неуверенно.

Я отрицательно качнула головой, не в силах говорить, прижимая к себе тёплый, живой комочек, который пах детским кремом, чистотой и… и немного им. Брандом. Он аккуратно, стараясь не задеть нас, вытащил из-под меня грязное больничное одеяло, сморщился от вида намокших, пропахших гарью краёв и скинул его на пол, отпихнув ногой в сторону.

В дверь комнаты, тихо постучав костяшками пальцев, заглянула женщина. Лет пятидесяти, коренастая, с короткой, практичной седой стрижкой. Круглые карие глаза смотрели тепло и устало. На ней были мягкие домашние брюки и просторная кофта.

– А, вот и мама приехала к малышу, – сказала она, и её голос был низким, грудным. Она улыбнулась мне, и в этой улыбке не было ни лести, ни презрения. Была простая, профессиональная доброжелательность.

Я попыталась приподняться на локте, чтобы лучше видеть её, но рука Бранда легла мне на ногу не давя, просто положив сверху. Бесспорный, безмолвный приказ: лежи.

– Как он себя вёл? – тихо спросила я, глядя на женщину.

Та закатила глаза, но добродушно.

– Да как все дети, оторванные от маминой груди, – вздохнула она. – Нервничал, конечно. Плакал не сильно, скорее… горько вздыхал и искал. Наши детки пока маленькие, всегда очень тяжело переносят разлуку с родителями. Неважно, с матерью или отцом. Им нужен максимум внимания, физического контакта. Без этого… – она покачала головой, – несчастная мордочка и обиженное сопение обеспечены. Я уже двоих таких вырастила. Вон, Юра, – она кивнула куда-то за дверь, – до пяти лет от меня на шаг не отходил. Я чувствовала себя обезьяной, которая таскает на себе ребёнка, а он к тому моменту уже за двадцать кило весил.

Я невольно рассмеялась, и тут же почувствовала, как Свят на моём плече затих, прислушиваясь к вибрации в моей груди. Я аккуратно провела рукой по его спинке. Он лишь сладко причмокнул губами во сне и сжал в крохотном кулачке край моей больничной рубашки.

– Я бы… попила воды, – сказала я, и поняла, что это правда.

Женщина кивнула и вышла. Бранд же, услышав мою просьбу, тоже поднялся и молча проследовал за ней.

Вода, впрочем, не понадобилась. Или я её не дождалась. Тяжесть век, которую я отчаянно гнала прочь всё это время, обрушилась на меня всей своей силой. Тёплое, живое тело сына на груди, тишина странной, но безопасной комнаты, окончательный упадок сил… Всё это смешалось и потянуло меня в тёмную, бездонную пучину. Я не боролась. Я позволила себе упасть. В последний миг перед тем, как сознание отключилось, я почувствовала от подушки запах Бранда. Терпкий, тёмный, неотступный.

Сон был без сновидений. Это было небытие. И это было блаженством.

Утро пришло мягко, без резких звуков. Я открыла глаза от тихого, настойчивого бульканья. Рядом со мной, уткнувшись влажным носиком мне в щеку, лежал Свят. Он не спал. Его шкруглые глаза, доставшиеся от отца, но наполненные совершенно иным светом, были широко открыты и смотрели на меня с таким серьёзным, таким осмысленным выражением, что у меня перехватило дыхание.

Он что-то говорил. Из его пухлых губок вылетали тихие, певучие звуки. Он булькал, щёлкал язычком, и весь его вид был полон нетерпеливой, детской надежды. Он смотрел прямо мне в глаза, будто вкладывая в этот лепет целую историю, целую просьбу, и ждал, что я пойму. Его маленькая рука лежала на моей щеке, тёплая и влажная от слюнок. Ну, мам, ты же понимаешь? Ты же меня слышишь?

Но я не понимала. Он был слишком мал. Слишком далёк от слов. И эта внезапная, мучительная осознанность в его взгляде, это желание коммуникации, которое я была не в силах удовлетворить, сжало мне сердце тисками нежности и грусти.

И лишь тогда, оторвав взгляд от сына, я осознала другой факт. Постель за моей спиной была тёплой. Не просто сохранившей остаточное тепло тела. Она была согретой. И подушка рядом с моей головой – смята. Я проспала всю ночь, ни разу не проснувшись. И Свят, судя по его бодрому состоянию, тоже спал спокойно. И… тот, кто лежал рядом, не разбудил нас. Не ворочался, не вставал. Просто лежал, создавая стену тепла за моей спиной.

От этой мысли стало одновременно жарко и не по себе. Я выспалась. По-настоящему. Впервые с тех пор, как Свят родился. Тело, хотя и ноющее, чувствовало непривычную лёгкость, ясность в голове. Только низ живота, теперь уже без притупляющего действия обезболивающего, ныл глухой, назойливой болью.

Дверь в спальню открылась без стука. Вошёл Бранд. Он был уже одет – в простые чёрные брюки и тёмную футболку, обтягивающую мощный торс. Волосы были влажными, будто он только что вышел из душа. Его взгляд скользнул по мне, по сыну, и что-то в его глазах, обычно таких нечитаемых, смягчилось на долю секунды. Но тут же за ним в комнату, почти на цыпочках, вошёл ещё один человек.

Врач. старенький мужчина, в безупречно белом халате, с острым, умным лицом и сумкой в руке. Лицо было серьёзным, профессионально-нейтральным, но в глазах читалась лёгкая озабоченность. Я не ожидала видеть врача здесь, в квартире Бранда.

– Доброе утро, Лиза, – сказал врач, стараясь звучать как можно мягче. – Меня зовут Марк Семёнович. Меня попросили провести осмотр.

Бранд молча стоял у изголовья кровати, скрестив руки на груди. Его присутствие заполняло комнату, делая её меньше.

– Доктору нужно осмотреть шов, – тихо сказал Бранд. Не приказ. Констатация.

Я кивнула, чувствуя необъяснимую робость. Свят, увидев незнакомца, притих, уткнувшись лицом мне в плечо, но продолжал наблюдать одним глазком.

Я медленно, осторожно приподняла край своей пижамной рубашки. Живот ниже пупка был заклеен одним большим, прямоугольным пластырем, под которым угадывался рельеф длинного шва.

Марк Семёнович нахмурился, увидев его. Он надел перчатки.

– Сейчас я его аккуратно сниму, может быть, немного неприятно, – предупредил он, но его взгляд на секунду метнулся к Бранду.

Тот не двигался. Не говорил. Но воздух вокруг него, казалось, загустел. Он просто смотрел на руки врача, и его взгляд был тяжёлым, как свинец.

Доктор начал отклеивать пластырь с одного края. Процесс был действительно неприятным. Липкая лента отрывалась от чувствительной кожи, вызывая лёгкое жжение и холодок. Я невольно поморщилась, вцепившись пальцами в простыню.

И в этот момент я уловила взгляд Бранда. Он был прикован не к моему лицу, а к тому месту, куда смотрел врач. И с каждой моей новой, сдержанной гримасой дискомфорта, лицо Бранда становилось всё мрачнее, а глаза начинали светиться, опасным алым светом сменившим зелень. Челюсти были сжаты так, что на скулах выступили бугры.

Врач, чувствуя на себе этот взор, начал заметно нервничать. Его пальцы стали менее уверенными. Он бледнел с каждой секундой, и, когда пластырь наконец отошёл, обнажив длинную, аккуратную, красную линию шва, его руки дрогнули.

– Господин Мори, – врач обернулся к Бранду, и голос его дрогнул, выдавая страх. – Если вы будете так… реагировать, у меня руки скоро начнут трястись. Папочка, держите себя в руках, пожалуйста.

Это обращение «папочка», прозвучавшее так нелепо и в то же время так точно в этой напряжённой обстановке, заставило меня вздрогнуть. Свят, почувствовав мое напряжение, завозился .

– Ему надо дать воды, —сказала я, отвлекаясь.

Бранд, не сводя взгляда с врача, резко кивнул. Он подошёл, и его движение было настолько быстрым и решительным, что врач инстинктивно отпрянул. Но Бранд лишь наклонился и взял Свята с кровати. Малыш, оказавшись на могучих отцовских руках, тут же начал молотить его ладошкой по запястью, пытаясь развернуться ко мне, недовольно порыкивая.

– Вредный какой, – глухо бросил Бранд посмотрев на нашего сына и вышел из комнаты.

Когда дверь закрылась, Марк Семёнович выдохнул так глубоко, что его плечи опустились. Он быстро, уже без тени прежней нервозности, закончил осмотр. Его пальцы стали уверенными, движения – точными.

– Шов чистый, признаков воспаления или расхождения нет, – констатировал он, аккуратно нанося новую, тонкую плёнку-повязку. – Но есть отёчность. Не критическая, но… Вы чувствуете боль? Тянущие ощущения? Спазмы?

Я отвечала на его вопросы, описывая свои ощущения. Врач слушал внимательно, но его лицо оставалось хмурым, озабоченным. Он задал несколько уточняющих вопросов о том, как проходило заживление в первый раз, сразу после родов.

– Доктор, – не выдержала я, когда он замолчал, изучая свои записи. – Что-то не так? Скажите прямо.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидела не панику, а профессиональную досаду и беспокойство.

– С этим нужно разбираться глубже, Лиза. Мне нужно созвониться с коллегой, который вёл вашу беременность, посмотреть полную историю. Пока я могу сказать, что ситуация требует внимания. Вы пара оборотня и у вас должна быть повышенная регенерация, – добавил он, видя, как бледнею я. Он кивнул мне, собрал свои инструменты. – Отдыхайте. Никаких нагрузок. Абсолютно.

Он вышел, оставив меня в тишине, которую теперь разъедал червь тревоги. Что значит «требует внимания»? Что не так? Почему шов не заживает, как должен? В голове пронеслись страшные картины одна хуже другой…

Бранд вернулся без Свята. Через полчаса. Он нёс большой деревянный поднос, на котором стояла тарелка с лёгким куриным супом, кусок белого хлеба, стакан воды и чашка с чем-то тёплым, пахнущим травами.

Его лицо было хмурым, мрачным, как перед грозой. Он поставил поднос на прикроватный столик, помог мне приподняться, подоткнув подушки. Я начала есть только сейчас осознавая как сильно проголодалась.

Пока я ела, он принес Свята, которого, видимо, оставил с няней, и прижал к своей груди. Малыш, уже был сыт и переодет. Он вёл себя спокойно, разглядывая отца серьёзным взглядом, иногда тыча пальчиком в его напряжённую челюсть.