Текст книги "Истинная одержимость медведя (СИ)"

Автор книги: Виктория Кузьмина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Только полное, безразличное презрение. Как к насекомому, случайно выползшему на стерильную поверхность.

– И этот мусор ты тоже счел нужным привезти? – ее голос был низким, мелодичным и абсолютно пустым. – Ребенку нужна только кровь, Бранд. А все остальное – биологические отходы. Ты будешь хранить отходы в доме?

Бранд, поднимаясь по ступеням мимо нее, на мгновение остановился. На его губе дрогнуло подобие улыбки, но глаза остались мертвыми.

– Ты так добра мама. Но твоего мнения я не спрашивал.

И в этот миг меня озарило с такой ясностью, от которой похолодело все внутри. Его мать. Хранительница чистоты крови и жестоких традиций. И для нее я была не матерью ее внука.

Я была ошибкой, пятном, которое предстояло либо стереть, либо держать в строжайших рамках, на грани уничтожения.

Ее ледяное презрение было страшнее любой ярости Бранда. Оно не оставляло надежды. Оно просто констатировало факт: здесь ты никто.

Здесь тебя нет.

4. Взгляд

Меня привели в комнату, больше похожую на апартаменты отеля в которых Бранд любил останавливаться вместе со мной. Чтобы приятно провести время, он так это называл.

На самом же деле он брезговал приводить меня в свою городскую квартиру. Так он в последнюю нашу встречу ответил.

Брезговал. Ведь я просто девка, которая его ночи скрашивала, и статус его девушки мне достался только за то, что ему нравилось развлекаться со мной.

Он в тот последний вечер много наговорил и вспоминать еще и это сейчас сил никаких не было. Я и так чувствовала как разваливаюсь на части от всего, что произошло.

Эта комната была как плевок в душу. Он сделал это специально, я уверена. Ведь в комнате витал свежий запах. Запах дерева, бумаги и немного краски.

Но, Мори хоть и был одной из самых больших проблем в моей жизни, он еще и притянул проблему чуть меньше. Его мать. И если его отец будет еще хуже по характеру… я точно тут не выживу. Его семья сожрет меня не оставив и костей которые можно похоронить. Сожгут и развеют по ветру.

Чужие злые слова повисли в сознании, пока я стояла на пороге. Пространство разворачивалось передо мной, залитое холодным, безжалостным светом зимнего дня, что лился из огромного окна в пол.

Он не согревал, а лишь выставлял напоказ каждую деталь: стены неестественно гладкого бежевого оттенка, темный лакированный паркет, скрытый под толстым безмолвным ковром, и массивную кровать с высоким резным изголовьем. Она напоминала ложе, а не место для сна.

Все как он любит…

И рядом с ней детская кроватка. Белая, из причудливо изогнутого дерева. Она стояла так близко к большой кровати, будто их соединяла невидимая пуповина, навязанная кем-то другим. Она, конечно, была прекрасна и абсолютно бездушна, как экспонат в музее дорогих, но ненужных вещей.

Каждый вдох отдавался в груди щемящей пустотой. Я провела ладонью по покрывалу. Шелк. Холодный, скользкий, враждебный. Как в нем спать? Как найти утешение на поверхности, которая отталкивает тепло?

Бранд, не проронив ни слова, положил Свята посередине этого огромного шелкового поля. Малыш, измученный плачем, не смотря на свои весьма не маленькие габариты, выглядел крошечным, затерянным пятнышком.

Его отец развернулся и вышел. Дверь закрылась беззвучно, но с ощущением окончательности, словно опустили засов. От него, даже уходя, тянулся шлейф концентрированной, ледяной ярости. Она висела в комнате, как запах грозы перед ударом.

И тогда нахлынул страх. Не абстрактный, а острый, режущий. За себя. И за Свята. Что, если он вернется? Что, если эта ярость, которую он так холодно сдерживал, обрушится на сына?

Вспомнились его руки, сковывающие мои запястья с такой силой, что кости трещали. Его равнодушие к моим слезам, к моим мольбам.

Больно, Бранд, остановись. Ему всегда было плевать. Что помешает ему быть безжалостным к собственному ребенку? Я и раньше не знала, что от него можно ожидать, а теперь совсем потерялась. Он совершенно непредсказуем.

Как только шаги затихли, в комнате воцарилась звенящая, давящая тишина. И Свят, будто почувствовав, что источник грозовой напряженности исчез, начал успокаиваться.

Его рыдания, полные животного ужаса, сменились прерывистыми всхлипами, а затем и вовсе затихли. Он лежал, уставившись в резной узор на балдахине, его изумрудные глазки, еще влажные от слез, были широко раскрыты. В них словно читался немой вопрос: «Где мы?»

Движимая инстинктом, я поспешила раздеть его, снимая теплый, промокший от пота комбинезон. Пальцы плохо слушались, путались в застежках. Потом сбросила свою куртку, чувствуя, как дрожь, глубокая, внутренняя, не отпускает, а лишь на время затаилась. Сын вертел головой, осматривая высокий потолок, огромное окно, чуждую мебель.

Слишком большое. Слишком тихое. Слишком чужое.

Я осторожно прилегла рядом с ним на краю кровати, боясь потревожить хрупкий покой. Шелк холодил кожу даже через одежду. Тело, изможденное страхом и дорогой, благодарно тонуло в упругой мягкости матраса, но разум метался, как птица в клетке. И тогда, сквозь туман тревоги, проступила самая приземленная и от этого еще более страшная проблема.

Скоро Свят захочет есть.

В больнице была система. Медсестра, тихая и не всегда добрая, но эффективная, подносила его, поправляла подушки у меня за спиной, поддерживала голову. Потом забирала, когда я, обессиленная, засыпала сидя. Здесь не было никого.Никто не поможет мне с кормлением, а сама я не подниму его даже для того чтобы донести до ванной и помыть.

Закрыла глаза, и по телу разлилась волна беспомощности, горькой и унизительной.

Поднимать его нельзя.

Врач вцепился мне в руку, его лицо было серьезным.

Никаких нагрузок, Лиза. Швы после такого кесарева – не шутка. Поднимешь что-то тяжелее трех килограммов и рискуешь получить расхождение, кровотечение, потом долгое заживление. Тебе ребенка растить.

Свят был не три и не четыре килограмма. Он как и положено весил шесть. Он был крепким, тяжеленьким комочком жизни, который я боялась даже по-настоящему обнять.

Я лежала и смотрела на его беззащитное тельце, на доверчиво прижавшиеся ко мне ножки в ползунках, и понимала: ловушка захлопнулась.

Ловушка моего собственного тела, предавшего меня слабостью. Ловушка человека, для которого моя боль была бы не аргументом, а доказательством моей никчемности. Этот простой, бытовой ужас перевесил все остальное. Но самое ужасное если пропадет молоко. В роддоме были девушки у которых из-за нервов оно просто пропадало. Мне нельзя терять его. Ведь Бранду скорее всего плевать на состояние сына. Ему важно что он просто есть, а как он и что с ним – плевать.

Кое-как, я изловчилась и смогла его покормить. Он, смущенный новой обстановкой, в этот раз больше пролил, чем проглотил. Теплые капли молока падали на холодный шелк наволочки, впитывались, оставляя неуклюжие, мокрые пятна.

И в этом был жалкий, детский протест. Я хоть чем-то оскверняла это безупречное удушье. К себе в квартиру он брезговал меня пускать, а в родовой особняк притащил. Наверняка он хочет довести меня, чтобы я сбежала от него. Без сына естественно.

Нужно было думать как в будущем кормить сына. Голова, тяжелая от усталости, выдавала единственное решение. Молокоотсос. Бутылочка.

Это избавило бы от необходимости приподнимать его причиняя себе боль. Взгляд снова упал на резную кроватку-скульптуру. Красивая клетка. Я не смогу положить его туда. И не смогу достать. Она была создана для того, чтобы ею любовались, а не для того, чтобы из нее забирали плачущего младенца.

Сын, наевшись начал зевать выставляя свои крохотные зубки на показ. Они были более заметны теперь и более ощутимы на груди.

Я, превозмогая тянущее ощущение в швах, подтащила его ближе к изголовью, обложила подушками, создав ненадежный, но хоть какой-то барьер между ним и краем этого огромного ложа. Затем легла рядом и принялась гладить его по теплому, напряженному животику, медленно, пока его дыхание не стало ровным и глубоким, а ресницы не упали на щеки.

В больнице, за весь месяц, мне ни разу не удалось вот так просто полежать с ним рядом, чувствуя его беззащитный сон.

Ирония судьбы: в этом чужом, враждебном месте, в самом сердце угрозы, я впервые получила эту милость. Я наблюдала: за его длинными, светлыми ресничками, за пухлыми, приоткрытыми в сне губами, за идеальным носиком-пуговкой. И сердце сжималось от боли и восторга. Он был невероятно красив. Самый красивый. И этот восторг был отравлен, потому что я думала: «На кого он будет похож? На него? О, Боже, только бы не на него…»

Я уснула, так и не убрав руку с его животика, погрузившись в тревожный, поверхностный сон, где тени из резного дерева кроватки оживали и тянулись к нам.

Проснулась от настойчивого, требовательного похныкивания и легких, но отчетливых шлепков маленькой ладошки по моей руке. В комнате царил густой, синеватый полумрак сумерек. За окном пурпурное небо медленно гасло.

Я, преодолевая скованность во всем теле, отодвинула подушки. Свят был голоден по-настоящему. Он, с силой, которой я в нем не знала, ухватился за мою кофту и потянул на себя, его ротик раскрывался, как у птенца, требующего пищу.

– Тихо, милый, тише, сейчас…

Пальцы дрожали, пуговицы на кофте и лифчике казались крошечными, скользкими предателями. Осторожно, втянув воздух и закусив губу, я приподняла его одной рукой, опираясь на локоть. Боль внизу живота тупо, но верно напомнила о себе. Он тут же, с жадностью, схватил грудь и присосался так сильно и торопливо, что я невольно ахнула.

Он ел, сердито и поспешно, потом, потеряв сосок, захныкал от досады. Я, уже чуть привычнее, переложила его. И только тогда он успокоился, начав сосать размеренно, с глухим, довольным посапыванием.

И тут я ощутила это с пугающей ясностью: молока стало меньше. Оно убывало вместе с моими силами. Как только кончились витамины, орехи с медом, что мне привезла сначала Агата, а потом Сириус, источник начал иссякать. Свят не наедался. Он высасывал все до капли и искал еще. Мне нужно было просить… у них. У него. У его ледяной матери. Мысль вызывала тошноту.

Когда он наконец отпустил грудь, засыпая с разинутым ротиком, я застегнулась, чувствуя, как промокла от пота. Он тоже был весь влажный. В комнате стояла удушающая, натопленная жара.

Нам нужно было помыться. Но как это сделать? Его я могла протереть полотенцем. Но Оставить одного не могла. Вдруг его унесут и не дадут мне его видеть? Или сделают больно?

Я села на край кровати, собираясь с мыслями, и вдруг все внутри оборвалось. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что в висках застучало. Кровь отхлынула от лица, оставив ледяное онемение.

В глубоком кресле у камина сидел Бранд Мори.

Он не двигался. Не дышал, казалось. Он был частью мрака, его олицетворением. Он смотрел. Его взгляд, тяжелый и пожирающий был прикован к моей кофте. К тому месту, где только что была расстегнута ткань. Он видел… все.

Его взгляд был голодным. Но не так, как у Свята. Это был не голод жизни, а голод обладания. Хищный, первобытный, лишенный всякой нежности. В полутьме его глаза не отражали свет. Они, казалось, поглощали его, оставляя две угольные точки, пылающие изнутри холодным огнем.

Он втянул воздух, едва заметно раздув ноздри. Как будто ловил запах. Запах молока. Запах моей уязвимости. Запах того, что теперь принадлежало ему по какому-то извращенному, новому праву.

Я застыла, не в силах пошевелиться. Стыд, жгучий и ядовитый, смешался с животным страхом. Он видел. Видел самый интимный, святой акт, который был только между мной и сыном. Он превратил его в спектакль, в доказательство своей власти. Это было хуже, чем любое насилие. Это было проникновение в самую душу, в последнее убежище, где я еще была не его вещью, а матерью.

Он не сказал ни слова. Просто сидел и смотрел, и этот молчаливый взгляд говорил громче любых угроз.

5. Разрывает

Его разрывало на части. На ебаные мелкие кусочки. Словно пропустили через мясорубку и бросили бесформенной кучей.

Лиза.

Всему виной была эта девушка, лежавшая на огромной проклятой кровати рядом с их ребенком, даже во сне прижимавшая ладонь к его круглому животику. Защищая.

А карапуз не спал. Он лежал, смотрел на него своими по-детски круглыми глазами, и Бранду на секунду почудилось в них не детское любопытство, а холодное, чистое осуждение.

Докатился.

Его собственный сын, существо, которое само себе есть добыть не может, уже судит его. Уже охраняет и защищает мать. Уже встает на ее сторону.

Мори в самом кошмарном сне не предполагал, что когда-нибудь его кровь будет так яростно, молчаливо защищать его женщину. Его истинную. Ту самую, которую он раньше… не чувствовал.

До пробуждения в той жалкой лесной хибарке. До того как лед сознания наконец треснул и выпустил его из клетки собственного затуманенного сознания. Яда, иллюзий…

Он ей не верил.

Девочка не врала.

Он. Ей. Не. Поверил.

Когда она в самом начале их знакомства, робко, с дрожью в голосе, спросила, чувствует ли он их истинность… он хотел разорвать ее на части. Уничтожить. Стереть с лица земли за эту наглость.

Подумать только. Ему, наследнику медведей, о связях рассказывает человеческая девчонка.

Но после того первого раза в машине… он поверил. На секунду. В нем что-то щелкнуло.

Не умом. Нутром.

В ней было до одури хорошо. Нет, не «хорошо». Это слово было слишком мелко, слишком по-человечески. Это был кайф в чистом виде. Лучший секс в его жизни. Ее хрупкость, ее полное, безропотное подчинение, ее тихие всхлипы, переходящие в стоны…

Блядский рай её стоны…

Они врезались в подкорку, как раскаленные гвозди.

Он желал ее. В полное, тотальное пользование. И взял. Плевать на запреты, на правила, на то, что она человек.

Она стала его. Его игрушкой, его девушкой, его вещью.

И Бранд был бы лжецом, если бы сказал, что после того раза хотел кого-то еще. Никого. Только ее. Она стала единственной, кого он брал. Трахал. Не мог ей насытится.

Она как луна для зверя. Тянула его на себя. Но он и не думал о том, что она истинная. Просто сладкая и на все готовая девочка.

Она любила его. Иначе зачем все это? Точно не ради выгоды и прочего дерьма. Точно нет. Она за все время у него ничего не попросила. Ни разу.

Но если любила то какого черта трахалась на стороне?

Не раз. От нее пахло чужим следом. И он был готов свернуть этому ублюдку шею, оторвать голову и превратить в пепел.

Он найдет эту падаль. Найдет и сделает так, чтобы тот навсегда запомнил цену за прикосновение к тому, что принадлежит Бранду Мори.

Он до сих пор не понимал, как она на это решилась. В отличие от него, связь она чувствовала. Остро, болезненно, как резаную рану. Она знала, что она его истинная. И все равно пошла на это. Мелкая сучка.

Если ей не хватало секса, он был готов трахать ее до потери сознания, до хрипа, до тех пор, пока она не начнет отключаться от переизбытка. Он дал бы ей все. А она предпочла пойти к кому-то другому. Его жгла злость и он понимал, что соврав арбитру себя подставил сильнее.

Его все еще шатало. Пусть он и избавился от дряни в своей крови и теле но пичкали его долго. И последствия еще будут трепать его какое то время. Ему тяжело сдерживать себя от желания подойти к ней и втянуть запах с шеи. Раздеть её и…

Нет. Нельзя.

Мори играл в гляделки со своим сыном еще некоторое время, поражаясь контрасту: как она, такая хрупкая, смогла выносить и родить такого крепкого, крупного ребенка. В нем чувствовалась сила. Медвежья сила.

А потом он уловил. Впервые так ярко с момента пробуждения.

Яркая волна голода, исходящая от малыша. Ребенок скуксился, заворочался, его личико сморщилось, и он начал будить ее тихим, настойчивым хныканьем.

Лиза встрепенулась. Проснулась мгновенно. Материнский инстинкт сработал быстрее сознания. И начала его кормить. Бранд смотрел, как его сын жадно присосался к груди, насыщаясь, но… не наедаясь. Он почувствовал это по едва уловимой дрожи в тельце, по тому, как малыш, отпустив сосок, захныкал от досады. Она тут же приложила его к другой груди, двигаясь осторожно, будто каждое движение причиняло боль.

Неужели ей тяжело поднимать ребенка? Он не понимал. Разве роды… прошли настолько плохо? Если ей все еще больно почему выписали?

Сознание вспыхнуло раздраженными мыслями о том, что не нужно было слушать арбитра и перевезти свою истинную в хорошую больницу.

Ребенок утолил голод, но сыт не был. И тут же, с выражением легкой обиды на личике, уснул. Устал охранять материнский сон.

Лиза не замечала его, когда застегивала кофту, скрывая от него свою грудь. Красивая с темно-розовыми сосками, от одного вида которых у Бранда пересохло в горле. Он сглотнул вязкую слюну и сжал кулаки до хруста в костяшках.

Пахнущая молоком и своим чистым, медовым запахом девушка. Его девочка.

Наконец-то заметила его. Ее тонкие пальцы закончили застегивать кофту под самое горло. Глаза, широкие и синие, как зимнее небо, смотрели на него. Полные страха настолько, что даже мед в ее аромате начал горчить.

Мори медленно поднялся с кресла. Тень удлинилась, накрыла его, слилась с ним в единое темное пятно.

– Пойдем поговорим.

Лиза встрепенулась, взгляд метнулся к сыну.

– Я не могу его оставить одного.

– Это ненадолго, – припечатал Бранд, уже стоя в дверном проеме, заполняя его собой. Он ждал. Не просил. Констатировал.

– Только… ненадолго, – прошептала она, покорно, как приговоренная.

Девушка неловко поднялась, поправила подушку рядом с малышом, оградив его от края кровати баррикадой из пуха и шелка. Потом проскользнула мимо него в коридор – легкое касание рукава, шлейф страха, тепла и молока. Он пошел следом, слушая ее тихие, робкие шаги. Каждый звук отдавался в нем глухим ударом.

И он молился. Своим темным, медвежьим богам. Лишь бы не сорваться прямо здесь, в этом освещенном коридоре. Не разорвать это мерзкое, бесформенное тряпье, которое она на себя нацепила, чтобы скрыть от него свое тело. Не прижать ее к холодной стене и не заставить вспомнить, чья она. Прямо сейчас. Пока ребенок спит.

Дорогие мои девочки!! Огромное спасибо вам за ваши комментарии и вашу поддержку, вы вдохновляете меня очень сильно)

Ещё хотела бы выразить огромную благодарность девочкам которые сделали прекрасное видео к этой книге) Оно просто шикарное!

6. Ультиматум

Тишина в кабинете была оглушительна. Она давила на уши, звенела в висках высоким, невыносимым звуком. Разливалась дрожью по моему телу так ярко, что мышцы на ногах подрагивали.

Я сидела на краю огромного кожаного дивана, пытаясь держать спину ровно не смотря на то, что сильно проваливалась попой в сиденье как в зыбучий песок. Между нами стоял низкий столик из темного дерева, а на нем стояла еда. Настоящий пир.

Запахи ударили в ноздри еще на пороге: теплый хлеб, запеченная рыба с лимоном и травами, что-то сливочное, острое, пряное. Мой желудок, предательски пустой, сжался спазмом такого голода, что в глазах потемнело. Слюна мгновенно наполнила рот, горькая и обильная.

Хочу есть. Боже, как я хочу есть.

Но я вцепилась ногтями в кожаную обивку дивана, пока боль не пронзила подушечки пальцев. Нет. Не позволю. Не позволю ему видеть, как я кинусь на эту еду, как голодная собака.

Он похитил меня.

Он сломал мою коляску, привез в этот каменный склеп. Отрезал от всего мира. Кормить меня его обязанность, а не милость. Не будет он получать удовольствие, глядя на мою благодарность.

Бранд молча прошел мимо, его массивная фигура на мгновение заслонила свет от торшера. С грацией хищника опустился на противоположный диван. Откинулся, закинув руку на спинку. Поза полного, расслабленного владения. Владения этой комнатой.

Мной.

Мрачный. Неумолимый взгляд, скользнул медленно и оценивающе по моему телу. Потом он лениво указал рукой на стол.

– Ешь.

Всего одно слово. Приказ. Не терпящий возражений.

Я заставила себя встретиться с его глазами. В них не было ни злости, ни насмешки. Там клубился мрак как над темными болотами клубится туман. Обманчивый и темный. Готовый поглотить и засосать в свою глубину.

Молча, стараясь, чтобы руки не дрожали, я взяла с краю тарелку с творогом. Он был белоснежный, зернистый. Рядом стояла небольшая пиала с орехами. Запах был ошеломляюще земной, добрый.

Высыпала всю пиалу на творог, ища глазами мед. Он стоял чуть в стороне, в смешной стеклянной фигурке – медвежонок с бочонком, у которого вместо крышки был длинный носик. Взяла его, почувствовала тяжесть жидкого золота внутри, и щедро, до последней капли, вылила все. Мед растекся, заполнил все щели, залил орехи густым янтарным сиропом.

И в этот миг, когда я уже поднесла ложку ко рту, он наклонился вперед. Быстро, беззвучно, как большая кошка. Его рука перехватила тарелку прямо у меня в пальцах.

Я замерла, опешившая, с ложкой, застывшей в воздухе.

Что?..

– Ты сначала поешь нормальную еду, – произнес он ровно, без эмоций.

Бранд держал мою тарелку с творогом и медом в одной руке, а другой пододвинул ко мне большое блюдо. На нем лежал большой кусок запеченной красной рыбы. Сочный, источающий аромат укропа и лимона. Затем он пододвинул вторую тарелку с белым, рассыпчатым рисом.

Рис. Я ненавидела рис. Так же, как и гречку. Он об этом знал. Мы как-то завтракали вместе, и я рассказывала, что в детском доме нам давали только рис и гречку. Они были даже в супах. Он тогда закатил глаза и попросил официанта принести мне макароны. Его пренебрежение в тот момент я помнила до сих пор.

И он помнил. И сделал это специально. Либо даже не старался запомнить продукты, которые я не люблю… Скорее всего так и есть. Кто я такая для него? Девка на пару раз..

Я скрипнула зубами, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу горячим комом. Взяла вилку, ткнула ею в рыбу. Отломила кусок. Ела. Молча, механически, почти не чувствуя вкуса. Просто потому, что это было условием. Условием, чтобы получить обратно свою тарелку с творогом. Свою крохотную, символическую победу.

Рыба была идеально приготовленной. Тающей во рту. Но для меня она была просто топливом. Препятствием. Я проглотила последний кусок, даже не тронув рис. Он это заметил. В уголке его губ дрогнула тень чего-то – не усмешки, а скорее удовлетворения.

Мори поставил передо мной тарелку с творогом. Вот молочные продукты я очень любила. Могла питаться только ими если бы это было возможно.

Ела быстро, жадно, чувствуя, как сладкая, жирная масса наполняет желудок, разливается теплом по телу. Силы действительно понемногу возвращались. Отступала слабость, мутившая сознание.

Интересно, он понимает? Понимает, что кормит не просто меня, а источник питания для своего сына? Или ему в самом деле что-то от меня нужно, раз он устроил этот странный, мрачный ужин?

– Я могла поесть и у себя в комнате, – пробормотала, отодвигая пустую тарелку.

– Здесь пока нет «твоей» комнаты, – парировал он мгновенно, даже не взглянув на меня.

От этих слов меня бросило в жар, а потом резко обдало холодом. Покраснела, чувствуя, как унижение жжет щеки.

Ну да. Конечно. Я здесь никто. Не гостья. Даже не сожительница. Пленница? Приложение к ребенку? Кормящий организм, временно необходимый? Пока Свят на грудном вскармливании. А потом…

Невеселые мысли, черные и цепкие, снова полезли в голову. А что потом? Когда молоко иссякнет, когда сын подрастет? Стану ли я ему нужна? Или я всего лишь временная упаковка, которую выбросят, когда содержимое будет извлечено?

Страх, острый и леденящий, сжал горло.

– Зачем ты меня сюда привел?

Он наконец поднял на меня взгляд. Темно-зеленые, бездонные глаза изучали мое лицо, будто ища трещину в хрупком спокойствии.

– Нам нужно поговорить, Лиза. И все решить. Здесь и сейчас.

– Что решить? – Голос сорвался и я закусила губу почти до крови.

– Скажи мне. Ты хочешь жить с сыном?

Мир вокруг на секунду замер, а потом обрушился. Сердце пропустило удар, заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. В ушах зазвенело.

– Что за глупый вопрос? Это мой ребенок! И я не то что хочу, я буду жить с ним!

Как он смеет? Как он смеет спрашивать такое? Я его мать. Я носила его под сердцем, чувствовала каждое движение, каждую икоту. Я любила его еще до того, как увидела, любила, даже когда думала, что эта любовь меня убьет. Ни дня, ни секунды я не думала о том, чтобы от него избавиться. Никогда. Он был моим светом в кромешной тьме, смыслом дышать дальше. А этот ублюдок сейчас… он ставит под сомнение саму основу моего существования.

– Это не глупый вопрос, Лиза. Вполне естественный, – его голос оставался ледяным. – Видишь ли, по нашим законам, ребенок принадлежит родителю, который имеет с ним один вид. И насколько я чувствую наш сын оборотень. Медведь. Вот и загвоздка. Ты человек. А я оборотень. И его отец. И я в любом случае буду его официальным родителем. Хочешь ты этого или нет. То, что сейчас он носит твою фамилию… это временно. Исправимо.

Каждое слово было гвоздем, вбиваемым в крышку моего гроба. Я смотрела на него, не в силах пошевелиться, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

– К чему ты клонишь? К чему все эти разговоры?

– Я к тому, что если ты хочешь быть с ребенком, то ты возьмешь мою фамилию. И будешь жить здесь. Со мной.

Озвученное повисло в воздухе тяжелым, ядовитым туманом.

– В качестве кого? Матери твоего ребенка? Зачем тебе это нужно? Чтобы я жила здесь еще и под твоей фамилией? Я могу жить с ним у себя в квартире и не препятствовать тому, чтобы вы виделись, общались…

– Нет, Лиза. Ты не поняла.

Он перебил меня. Не повышая голоса, но его интонация была как удар хлыстом. Он наклонился чуть вперед, и в его позе, до этого расслабленной, появилась стальная напряженность. Одна его рука все так же лежала на спинке дивана, но другая сжалась в кулак на колене. Суставы побелели. Взгляд, мрачный и пронзительный, будто просверливал меня насквозь, добираясь до самых потаенных, дрожащих уголков души.

– У тебя два выхода, – произнес он медленно, вдавливая каждое слово в мое сознание. – Ты либо живешь здесь, с моим сыном, в качестве его матери. И моей женщины.

Он сделал паузу, дав этим словам проникнуть вглубь, обжечь, отравить.

– Я надеюсь, ты не забыла, что значит быть моей женщиной?

В глазах потемнело. В памяти всплыли отрывочные, обжигающие картинки: боль, беспомощность, его тяжесть на мне, его равнодушие к моим слезам. Тошнота подкатила к горлу.

– Ты ублюдок! – вырвалось само собой, голос сорвался на крик. – Как ты можешь такое говорить после всего, что ты…

– У тебя очень грязный рот, Лиза. Очень, острый язык, – он перебил снова, и в его тихом голосе зазвенела опасная, хищная нотка. – Не бойся. Я найду для твоего рта достойное применение.

От этих слов по спине побежали ледяные мурашки. Что он имеет в виду? Угроза висела в воздухе, не озвученная, но от того еще более страшная.

– И второй выход, – продолжил он, не сводя с меня ледяного взгляда. – Ты можешь уйти. Прямо сейчас. Я даже отвезу тебя до города.

Наступила тишина. Гробовая. Я слышала только бешеный стук собственного сердца и далекий, назойливый гул в ушах.

– Но… – он произнес это слово с ледяной, неумолимой жестокостью, – …без сына.

Мир сузился до точки. До его лица, до этих бездонных глаз, в которых не было ни капли сомнения, ни искры человечности. Только холодная, неопровержимая воля.

Все, что было во мне – надежды, мечты, даже страх в одно мгновение рухнуло и рассыпалось в прах. Осталась только ледяная, всепроникающая пустота. И понимание.

Понимание того, что это не игра. Не угроза для устрашения.

Это приговор.

– Хорошо, – прошептала я, и голос мой был чужим, пустым, как эхо в склепе. – Я останусь.

Он кивнул. Один раз. Коротко. Деловито.

– Умное решение. Завтра начнем оформление документов.

Он выдержал паузу. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно прополз по мне. И мне было безумно некомфортно. Захотелось сжаться и спрятаться.

– А теперь, – произнес он тихо, и в его голосе появилась новая, густая нота, от которой по спине побежали ледяные иглы, – подойди ко мне.

Я замерла. Каждая клетка тела закричала: «Нет!» Но ноги, предательские, дрожащие, сами понесли меня вперед, через эту пропасть от столика к дивану. Каждый шаг отдавался в висках глухим ударом. Я остановилась в паре шагов от него, не в силах преодолеть последнюю черту.

Его рука метнулась вперед. Железная хватка обожгла мое запястье и рванула на себя. Я вскрикнула, потеряв равновесие, и рухнула на него. Не рядом, а прямо на него. Очнулась сидя у него на коленях, верхом, прижатая всей своей сутью к его массивному, твердому телу.

– Отпусти! – взвизгнула я, пытаясь оттолкнуться.

Но его другая рука уже вплелась в мои волосы у затылка. Не погладила. Не приласкала. Он намотал пряди на кулак, коротко, больно дернул, заставив запрокинуть голову. Его лицо оказалось так близко, что я увидела мельчайшие детали: темные точки в изумрудной радужке, жесткую щетину на скулах, тонкий шрам над бровью.

– Молчи, – прошипел он, и его губы обрушились на мои.

Это не был поцелуй. Это было поглощение. Жадно, властно, без права на отказ. Его губы были горячими и сухими, язык грубо вторгся в мой рот, вытесняя воздух, вкус, мысль. Я задохнулась. Начала вырываться, бить его кулаками по плечам, по груди. Мои удары были слабыми, беспомощными, словно комариные укусы. Бранд не обращал на них внимания. Только глубже впился в мой рот, держа меня в стальной ловушке из своих рук.

Обжигая мое тело жаром своего. Целовал так жестко и властно, что воздуха в моих легких не осталось и я как рыба выброшенная на берег билась в руках этого чудовища.

Наконец, он оторвался, дав глотнуть воздуха, и в последний раз прикусил мою нижнюю губу. Грубо. До боли. До вкуса крови. Я ахнула неосознанно облизывая каплю крови выступившую из трещинки.

А потом он уткнулся лицом мне в грудь, прямо в ложбинку. В впадинку, где бился пульс. Мори с низким, утробным рычанием вжался туда, как зверь, вдыхая глубоко.

Его горячее дыхание прожигало ткань кофты, достигая кожи. Меня выгнуло от этого внезапного, интимного вторжения, и острая, дергающая боль пронзила низ живота. Там, где был шрам.

И тогда, сквозь весь ужас и боль, я почувствовала и это. Позорное, предательское влечение. Жар. Глухой, смутный жар где-то в глубине, между бедер. От осознания этого мне захотелось завыть. Я возненавидела его. И свое тело, которое отзывалось на его насилие.

– Отпусти меня, – прорычала я прямо ему в ухо, и в голосе моем была уже не мольба, а хриплая, бессильная ярость.

Он медленно поднял голову. Его губы были влажными, взгляд из под прикрытых век затянут мутной поволокой желания. Плотоядный. Жаркий. Мрачный до самого дна. В нем не было страсти в человеческом понимании. Была холодная, хищная уверенность собственника, нашедшего и метящего свою вещь.